Гомонов Сергей.
God Mode - Режим бога
Журнал "Самиздат".
Роман: Приключения, Фантастика, Мистика 
	
Аннотация:
Можно мне не рассказывать, что этот роман - редкостная бредятина: я и сам знаю. Но в свое время мне было чертовски забавно писать его. Поэтому я решил оставить его в публичном доступе: мало ли, вдруг найдутся психи вроде меня, которым он тоже придется по душе? Да, в двух словах, о чем весь сыр-бор. Ну, конечно, о борьбе "бобра с ослом". Однако самое главное все-таки - это популяризация одной очень неоднозначной гипотезы, которая лично меня пробирает до глубины души - что-то такое в ней явно есть. Короче говоря, если не понравится сразу - лучше не читайте. 
P.S. Это своего рода продолжение романа "Тень Уробороса (Лицедеи)".

Саундтрек для аудиокниги:
Та самая песня "В 12 часов" ("Команда Кусто", Россия)

ЧАСТЬ I 
   
НЕВОЗМОЖНЫЕ УБИЙЦЫ 
   
Предисловие 
   
   Чёрная стена выросла из рассеянного марева. Вот оно! Я здесь, на месте... Как явственно воет вдалеке шакал! Пески засыпали древнюю стену. Я ищу. Ветер выдувает тайный ход, показывая мне дорогу к цели. Я приду сюда завтра, в это же время, но в ином качестве. Свидание намечено, время пошло... 

*** 
   
   Завтра... 
   Иду пешком. Кто бы знал, как похожа пустыня ночью на бесконечное море... Она зовёт и пугает. Но я доберусь до цели. Там что-то есть... 
   Что-то необъяснимое зовет меня. Кажется, я знаю об этом с самого рождения. 
   То, что вчера помогало мне, сегодня может оказаться помехой. Инструменты тихо побрякивают в рюкзаке за спиной. Я нахожу это место -- оно погребено под насыпью. Если оно здесь, то всё, всё правда! Мне суждено это испытать или поверить в собственное безумие... Святой Дейтерий, не отвернись от меня! 
   Лопата проваливается в пустоту. 
   Вдалеке взвыл шакал -- мой вчерашний проводник... 
   Я ныряю в черный провал неизвестности. Что ждёт меня там? Вчера было вчера, его унесло песчаным маятником. Сегодня всё может быть иначе... Святой Дейтерий, не отвернись от меня! 
   Я бегу к стене. Ноги вязнут в песке. Проваливаюсь в глубокий ров, пустыня сжирает меня, но я стискиваю зубы, зажмуриваюсь, охватываю себя руками, словно нерожденный младенец во чреве матери -- и рождаюсь вновь. Коридоры, коридоры... Страшный холод. Лампа мерцает, в любой момент готовая погаснуть. 
   Снова провал. Ниша. Темнота. Я иду. 
   Куски камней, завал, тупик... Бывают ли они здесь? Вряд ли. Слишком далеко от их цитадели. Но не в них дело, а в страхе. Это первое чувство, с которым приходят на эту землю. Только потом появляются голод, сытость, блаженство, любовь. Только в таком порядке... 
   Пальцы нащупывают ледяные грани прямоугольной коробки. На самом деле я ещё не знаю, что это -- возможно, действительно коробка. 
   Добытый из песка предмет я расчищаю долго. Шкатулка, очень старая, но кто ведает, сколько лет ей на самом деле. Её крышка изрезана письменами, символами и картинами. Я открываю шкатулку и подсвечиваю внутрь лампой. 
   Глаза щиплет от пыли, я вытираю их рукавом и едва не плачу. От счастья, наверное от счастья. 
   На чёрном дне лежат пять шаров. Они похожи друг на друга. Они одинаковой величины. Они холодны. И лишь одно отличает их -- это едва заметный оттенок сплава: голубоватый, зеленоватый, бронзовый, серебристый и чёрный. Может быть, это ошибка, а искать надо было что-то другое. Не время размышлять... И шары тихо перекатываются в шкатулке, спрятанной в рюкзаке за моей спиной. Возможно, я ещё вернусь сюда. Когда-нибудь... 
   Святой Дейтерий, ты дал мне свою защиту! Это было твое благословение -- благословение бога... 

1. Там что-то есть... 
   
   Нойро -- да и не он один -- был выдернут из приятной задумчивости и созерцания пейзажа за окном неожиданно и бесцеремонно. Он-то еще и ничего, а вот кудрявая Пепти Исет, обозревательница спортивной полосы, едва не откусила колпачок ручки. Бедняга. Вот так -- пора бы уж в ее возрасте отучиться от вредных привычек, таких, например, как грызть всякие несъедобные предметы. Нойро даже хихикнул, хотя обстановка мало располагала к веселью: шеф орал на опоздавшего замреда так, будто тот был не солидным дядей с двумя внуками, а хулиганом-школяром. 
   
   -- Если я сказал всем явиться на планерку к четырем часам дня, то это значит, что все должны явиться к четырем! -- эта фраза была повторена уже пятый раз, буквально белой нитью пришитая к основной части выговора. 
   
   Попытавшийся было оправдаться замред, увидев, что его возражения только еще больше распаляют словоохотливость начальства, с тихим вздохом махнул рукой и бочком пробрался на свое место. Ребята придвигали стулья, на которых сидели, к столу, тем самым способствуя его перемещению в пространстве и -- одновременно -- увертыванию от летящих в него проклятий. 
   
   Нойро Сотис не в первый уже раз с тоской вспомнил тихого и спокойного директора, а по совместительству -- главреда со своего предыдущего места работы -- журнала "Зеркальный мир". Правда, тот и без всяких воплей одним взглядом мог убить провинившегося на месте. Но, видимо, такие высоты мэтру Гэгэусу были пока недоступны, и он компенсировал чувство собственной неполноценности ревом и бешеными жестами. 
   
   Эх, если бы "Зеркальный мир" не прикрыли из-за нерентабельности!.. Хотя поговаривали, что эта самая нерентабельность образовалась из-за сребролюбия как раз того самого тихого и спокойного мэтра Эре, теперь это не имело ровным счетом никакого значения. 
   
   В журнале Гэгэуса "Вселенский калейдоскоп" (кстати, в свое время издание-конкурент "Зеркального мира") Сотис работал уже семь месяцев. Он всегда старался держаться подальше от начальства -- и, как показала сегодняшняя планерка, правильно делал. До нынешнего дня Нойро, ведущий в журнале рубрики "Вокруг света" и "Тайны древних", видел Гэгэуса мельком и ни разу не вступал с ним в разговоры. Даже при поступлении на работу собеседование с ним проводил один замред, только что в пух и прах разнесенный разгневанным шефом. Дедушка он был весьма самопогруженный, так что от собеседования у Нойро осталось впечатление, будто он только что продуктивно переговорил со стеной, заклеенной тускло-серыми обоями. Правда, как выяснилось впоследствии, в работе замред иногда "просыпался" и давал вполне дельные советы своим подчиненным. 
   
   Объявление о всередакционной планерке, вывешенное еще вчера в холле, повергло всех журналистов если не в шок, то в близкое ему состояние. Ибо Гэгэус, на памяти старожилов организации, проявлял себя подобным образом только раз -- лет восемь назад, после падения в Узлаканской пустыне на соседнем материке крупнейшего в этом столетии метеорита. 
   
   Кудряшка Пепти предположила, что на этот раз причиной слета могло стать только одно -- скорое падение неба на землю. Журналисты активизировались, каждый проверил по своим каналам, не случилось ли чего в мире из ряда вон, однако никаких особых катаклизмов на планете не наблюдалось. В итоге все сошлись на том, что узнаем, дожив до завтра. Тем более что шеф не стал отзывать из командировок отсутствующий персонал. 
   
   Однако и те, которые явились, создали такую тесноту в казавшемся просторным кабинете Гэгэуса, что даже мухам было не по себе, несмотря на настежь распахнутые окна помещения. 
   
   Шеф ругался долго, неистово и витиевато, не подозревая, видимо, что уже перегнул палку и заставил штат скучать. Нойро разрисовал полстраницы ежедневника елочками и лесенками, уже не надеясь на окончание головомойки. 
   
   Но вот Гэгэус внезапно прервался. Несколько мух от неожиданно наступившей тишины были оглушены и упали на полированный стол. Мэтр директор хлебнул воды, мгновенно приобрел нормальный цвет лица и уселся в кресло. 
   
   -- На чем мы остановились? -- последовал обыденный вопрос -- как ни в чем не бывало. 
   
   Журналисты постарше зашуршали своими записями, поднялся рабочий гул. 
   
   Нойро перешел уже на другую страницу, а шеф все распространялся о политике издания на ближайший год. Осторожно покосившись на сотрудников справа и слева, Нойро заметил, что они заняты тем же, чем и он, -- ожесточенным разрисовыванием ни в чем не повинных блокнотов. Симпатичная Пепти, например, изображала цветочки -- обязательно с пятью лепестками каждый. 
   
   Часы, похоже, остановились, причем не только на стене кабинета, но и на руках у журналистов. Нойро с ужасом обнаружил, что два раза уже чуть было не клюнул носом в собственный ежедневник, -- сам не заметил, как задремал. Судя по всему, особых причин для сбора у Гэгэуса не было: просто он решил провести своеобразную перекличку. 
   
   -- Мэтр Самати, -- обратился он к замреду, и тот рефлекторно вдавил голову в плечи. -- Задержитесь после планерки, -- (тот кивнул, а сослуживцы сочувственно поморгали ему). -- И... -- Гэгэус окинул журналистов поверх голов почти плотоядным взглядом, точно выбирая жертву, -- и... как вас, прошу прощения?.. 
   
   Нойро с беззвучным вопросом показал на себя, а шеф кивнул. Когда это Гэгэус просил у кого-то прощения, интересно узнать? И с чего бы вдруг его выбор пал на самую незаметную штатную единицу редакции? 
   
   -- Нойро Сотис, мэтр Гэгэус, -- отозвался Нойро, смятенно гадая, что же такого он успел напортачить за семь месяцев более или менее исправной работы. 
   
   -- Да, вы тоже подзадержитесь. У кого-нибудь есть вопросы? 
   
   Вопросов ни у кого не оказалось. 
   
   -- Все свободны. Успехов в труде. 
   
   Проходя мимо Нойро, кудряшка Пепти шепнула: 
   
   -- Ты чего натворил? -- видимо, ее мысли работали в том же направлении, что и у него. 
   
   -- Да откуда ж я знаю! -- пожал он плечами. 
   
   -- Держись! -- она улыбнулась и поспешила к выходу. 
   
   Атмосфера заметно разрядилась, даже ветерок подул в окна. 
   
   Гэгэус сидел за столом и, просматривая какие-то распечатки, постукивал то нижней, то верхней частью ручки по столу. 
   
   Нойро и замред Самати молчали. Разные мысли носились в голове Сотиса, но доминировала одна: "Если вздумает орать на меня -- тут же напишу заявление об уходе. Пусть Самати терпит -- у него внуки. Я -- не буду". Легко быть гордым и самоуверенным, когда тебе от роду -- четверть века. Впрочем, Нойро своих сил не переоценивал: он действительно был талантливым журналистом, и если бы ему не было лень бегать полгода назад в поисках еще какого-нибудь места, он легко нашел бы работу в журнале или газете ничуть не хуже "Вселенского калейдоскопа". 
   
   Внутри у Гэгэуса как будто дернулась очередная пружинка. Он бросил распечатку и тут же выкрикнул, уставившись на Нойро: 
   
   -- Вы ничего не имеете против командировок, Сотис? 
   
   -- Нет, мэтр, -- пожал тот плечами. -- Я из них не вылезаю, -- и быстро добавил: -- И мне это нравится. 
   
   -- Ну и хорошо, что нравится. А вам, мэтр Самати, нравится, как работает Сотис? 
   
   -- О-очень! -- почти не кривя душой, выдохнул замред. 
   
   -- Вот и славно. Значит, так. От вас, мэтр, мне нужна статья на полосу этого, как его?.. ну, в кепочке всё время ходит... 
   
   -- Данио? -- подсказал Самати. 
   
   -- Ну, наверное. Статья -- о чем мы с вами как раз вчера говорили, об этих "смертях в кровати". За полторы недели уложитесь? 
   
   -- Уложусь, -- согласился замред. 
   
   -- А вы, Сотис, должны съездить на Восточную Окраину, в Рельвадо... 
   
   -- В сельву?! -- едва сдерживая радость, уточнил молодой человек: он давно уже нацеливался на те края, да только вредный замред так и норовил забросить его ближе к полюсам. 
   
   -- В сельву, в сельву, -- Гэгэус снова взял, поднес к глазам, а затем опять отбросил все ту же распечатку. -- От вас я жду статью об аборигенах. В следующий номер. Кстати, вы в курсе, что там сохранились племена язычников палеолита? 
   
   -- Святой Дейтерий! -- угодливо воскликнул замред -- правда, немного невпопад, и Гэгэус не преминул это отметить: 
   
   -- Уж кому-кому, а вам, мэтр, это полагалось знать. Я задал вопрос Сотису. 
   
   -- Да-а... -- деликатно замялся Нойро, покосившись на неудачно выступившего Самати. -- Я что-то слышал о них... из передач... 
   
   -- Ну вот, готовьте свой рюкзак! -- как-то очень уж бодро подытожил Гэгэус. -- Полезете в дебри к удавам и обезьянам. 
   
   Нойро тут же представил себе рекламный ролик, проталкивающий простаку-потребителю очередное средство личной гигиены, и ухмыльнулся -- до чего же быстро внедряются в сознание навязанные телеиндустрией стереотипы! 
   
   Гэгэус уже занялся замредом, и Нойро понял, что с ним разговор окончен. А посему без малейшего сожаления покинул кабинет шефа. 

*** 
   
   Издательский центр "Вселенский калейдоскоп-пресс" располагался на трех этажах, начиная с двенадцатого. Сама же двадцатипятиэтажка была расхватана арендаторами самого разного толка, и посему при входе в здание посетитель с разбегающимися глазами выискивал название нужной ему конторки в море вывесок и рекламных щитов. Надо заметить, вывеска "Вселенского калейдоскопа" всегда висела особняком и являлась самой солидной -- пусть за всю эту индивидуальность приходилось переплачивать на порядок, и то и на два. 
   
   Нойро заскочил в лифт вслед за Пепти и дамой из отдела по приему рекламы (как зовут последнюю, он не мог запомнить до сих пор). Пепти с выражением на лице "о, это ты!" приветливо улыбнулась, а дама высокомерно отворотила нос: она почему-то не давала себе труда здороваться с Нойро. После того, как она вышла через этаж, кудряшка Исет подергала Нойро за рукав. 
   
   -- Ну как, что там Гэгэус? -- на лице ее было начертано величайшее любопытство, как будто, выслушав ответ Сотиса, она тотчас бросится к подружкам и поделится пикантной новостью (если, само собой, она таковой окажется). 
   
   Нойро усмехнулся: он уже давно замечал, что Пепти проявляет все признаки неравнодушия в его адрес. Правда, все это не выходило за пределы хиханек и хаханек. Он считал, что так проще жить. 
   
   -- Гэгэус? -- он с загадочным видом сделал паузу, чтобы Пепти поизнывала от всевозрастающего любопытства. -- У-у-у!.. 
   
   -- Ну серьезно, Нойро! -- захихикала она, кривя губы. Учитывая, что ее зубки не отличались идеальной ровностью, можно было догадаться: это кривляние -- удачный и хорошо отработанный тактический ход, с помощью которого Пепти ловко превратила недостаток в достоинство. 
   
   -- Да ничего особенного -- задание дал, -- сдался Сотис, поправляя на плече свою видавшую виды сумку. 
   
   -- Снова уезжаешь? -- поморщилась Пепти. 
   
   -- В общем -- да. 
   
   -- Без тебя в редакции снова начнется смертная скука... 
   
   -- Как же вы, бедные, жили все эти годы? -- подколол он. 
   
   -- Не знаю, как остальные, но все два года до тебя я готова была удавиться с тоски. Так куда же командировка? 
   
   -- В Рельвадо. 
   
   -- О?! А что там делать? 
   
   -- Видимо, изучать нравы и обычаи аборигенов-язычников. 
   
   -- Ты обязательно узнай, что у них там в плане спорта. И я к тебе присоединюсь. 
   
   -- Вся жизнь их -- спорт! -- пропел Нойро и посторонился перед открывшимися дверями. 
   
   Пепти выпорхнула из лифта, помахала ему на прощание. Нойро тоже отсалютовал в воздухе. Журналисточка поскакала на автостоянку, где ее наверняка поджидал приятель. С ним она находилась в состоянии войны -- то бой, то временное перемирие. Видимо, сейчас наступил период недолгого мира. 
   
   А Нойро, втянув в легкие предгрозовой воздух, потопал на автобусную остановку. 
   
   Он жил с матерью и младшей сестрой в другом конце города. В отличие от него, оболтуса, сестрица Веги была девочкой целеустремленной, а по его меркам -- даже занудной. У нее все было расписано на годы вперед: окончание школы, потом вуза, аспирантуры, как результат -- защита кандидатской, и вперед, в жизнь. 
   
   -- Меня не трогать, -- заявила Веги, едва он перешагнул порог, и захлопнула дверь своей комнатушки так, что содрогнулся дом. 
   
   -- А что так? -- Нойро скинул надоевшие до протоников туфли и пошлепал на кухню. 
   
   -- Я готовлюсь к контре! -- глухо пояснили из-за двери. 
   
   -- А-а-а! -- Нойро уже заглядывал под крышки кастрюль, либо опустошенных и немытых, либо девственно пустых и чистых. -- А я-то думал, что ты наконец привела что-нибудь прыщавое, сутулое и очкастое, с которым вы сожрали все съестные припасы в доме, -- недовольно проворчал он, понимая, что на сегодняшний ужин ему светит в лучшем случае бутерброд с ветчиной (если, конечно, эта заучка в пылу познания не опустошила еще и весь холодильник -- а с нею бывало и такое). -- Где мама? 
   
   -- На свидании, -- пробухтели из комнаты. 
   
   -- Где??? 
   
   -- Не приставай с дурацкими вопросами. Поехала на свои грядки, где же она может быть еще? 
   
   -- У-у-гм... -- промычал Нойро с набитым ртом. -- Доведете мужика до язвы... 
   
   -- Мужик, -- ядовито заметили из глубин соседнего помещения, -- может и сам о себе позаботиться. Всё ему няньки нужны... 
   
   -- Заучка! 
   
   -- Сам ты... -- дверь распахнулась, -- писака! 
   
   Нойро привычным жестом на ходу ущипнул ее за нос. Веги раздраженно взвизгнула и, не сходя с порога, попыталась шлепнуть братца по спине. Все так же привычно увернувшись, Нойро пошел к себе, бросив на прощание: 
   
   -- Скоро снова в штаны не влезешь! 
   
   -- Не твое дело, понял?! -- вслед за воплем в его поспешно захлопнутую дверь прилетела тапочка Веги. 
   
   -- Будешь ныть, что тебе нужны деньги на новые тряпки, -- как ни в чем не бывало, продолжал брат, усаживаясь за свой многострадальный компьютер. 
   
   -- А тебе жалко?! -- взвизгнули через коридор. 
   
   -- Нет. Просто в магазинах скоро будет не найти твоего размера, и ты изведешь нас своим нытьем по поводу отсутствующей фигуры... 
   
   -- Кретин! 
   
   -- Заметь, когда тебе нечем крыть, ты начинаешь грязно обзываться, -- Нойро зевнул, раздумчиво поглядывая на тумблер. 
   
   -- Идиот! 
   
   -- Булочка на курьих ножках. 
   
   Дверь наконец-то хлопнула. Нойро потянулся было включить компьютер, но вдруг окончательно передумал. Буквально на прошлой неделе в какой-то из газет ему попадалась статья про Рельвадо, причем довольно большая. Тогда он просто пробежался по ней глазами, но в свете сегодняшних событий... 
   
   Журналист проковырялся в своих бумагах до глубокой темноты. Газета со статьей, как нарочно, с упорством не желала находиться. Разобиженная Веги на его запросы не отвечала. Нойро решил не сдаваться и принялся перерывать стопки газет на выброс, громоздившиеся в прихожей. Позвонила мама и сообщила, что останется в саду с ночевкой. 
   
   -- Обязательно скажи Веги, чтобы не волновалась! 
   
   -- Угу, -- пыхтя с зажатой между плечом и щекой трубкой и подтаскивая к себе очередную перевязанную стопку, ответил он. 
   
   -- Не "угу", а скажи! Ты меня слышишь? 
   
   -- Да, да! -- Нойро пролистал еще один номер. -- Сейчас ее не волнует ничего, кроме завтрашней "контры"... 
   
   -- Все равно скажи! -- велела мать и отключила связь. 
   
   -- Слойка с ветчиной! Мама в саду с ночевкой! -- послушно крикнул Нойро, сидящий посреди коридора прямо на полу и весь заваленный газетами. 
   
   -- Отвали, кретин! -- приветливо откликнулась сестра. 
   
   -- И тебе не болеть. 
   
   Статья так и не нашлась. Нойро плюнул и позвонил в аэрокомпанию, узнать насчет рейсов на Рельвадо, и с удивлением выяснил, что эта отдаленная страна, где ему еще ни разу не доводилось быть, пользуется, судя по всему, большой популярностью. Потому как иначе для кого каждую неделю туда-обратно летают самолеты? Кроме того, ближайший рейс был послезавтра. 
   
   -- Билетов, конечно, уже нет? -- вяло промямлил журналист. 
   
   -- Льготных нет. Есть... три в эконом-... и... пять в бизнес-классе... 
   
   -- Да мне, если честно, все равно. Могу я забронировать один в экономе? 
   
   -- Билеты эконом-класса не подлежат броне, -- с прохладцей ответила женщина. 
   
   Нойро двинул бровями и сделал голос как у одного суперпопулярного певца, от которого все женщины просто млели -- для этого ему пришлось лишь томно растягивать слова: 
   
   -- Девушка, вы спасёте мою жизнь. Я обещаю, что не останусь в долгу. Вы любите журналы? 
   
   Кассир, которая могла на самом деле оказаться как девушкой, так и бабушкой, явно смягчилась: такие штучки у Нойро прокатывали всегда. 
   
   -- Да, некоторые люблю... 
   
   -- Назовите, умоляю! 
   
   -- "Красота и мода"... 
   
   -- Ах, как я угадал! У меня как раз друг работает в этом журнале. Вам какие статьи нравятся? 
   
   -- Истории из жизни, -- дама уже начинала кокетничать: явно, что начальство рядом с ней не обретается. 
   
   -- Вот как раз их-то он и пишет! 
   
   -- Как это? Разве они не из жизни?! 
   
   Нойро закатил глаза и покачал головой. Да уж, кое с чем у собеседницы явно туговато. 
   
   -- Да что вы, из жизни, конечно. Он беседует с людьми и записывает их истории. Все честно, не подумайте чего плохого... А как вас зовут?.. 
   
   Нойро заболтал ее до того, что девица (она проговорилась, что ей меньше двадцати пяти) поставила бронь с просьбой выкупить билет как можно скорее ("или у меня могут быть неприятности"). Журналист заверил, что не подведет, послал ей целую стаю воздушных поцелуев, положил трубку и облегченно выдохнул. Нет, не то чтобы такие разговоры его утомляли, все зависит от собеседницы. Иногда от нечего делать он мог трепаться по полночи, но сейчас всё же нужно было выспаться. 
   
   Пускай уж Гэгэус решает вопросы с визой и командировочными, раз уж ему так срочно "пригорела" эта поездка... 
   
   Начисто выбрившись и сунув в рот зубную щетку, журналист напевал незатейливый мотивчик из репертуара того самого сексуального поп-идола женщин всего Кемлина. Внешне, правда, Нойро на него не походил нисколько. С такими данными, как у Нойро, хорошо быть журналистом наижелтейшей прессы -- лицом он не то чтобы не удался, но был достаточно типичен, чтобы походить на многих парней его страны. То-то за него в свое время перегрызлись две газетенки -- "Укольчик" и "Занимайка", а также тот самый журнальчик "Красота и мода". Но чересчур развлекательное направление Нойро не интересовало, а посему победил "Вселенский калейдоскоп" -- там всего этого хотя бы было в меру, на определенных полосах. 
   
   Впрочем, Нойро сомневался, что красавчик-кумир обладает некоторыми способностями, в полной мере присущими ему. К этим способностям молодой человек относил отнюдь не свое врожденное умение составлять из нескольких слов связные предложения. И не интуицию, помогающую находить ситуации, способные заинтересовывать публику. О том, что Нойро действительно ценил в себе, он ни с кем не говорил. И было это по двум причинам: чтобы не приняли за душевнобольного и чтобы не помешали, в связи с этим заперев в дурдоме, экспериментировать над собой. 
   
   Молодой человек дорожил именно этой своей способностью. Хотя... если вспомнить самый первый раз... 

*** 
   
   Нойро был еще мальчишкой, а его зловредная сестрица в ту пору даже не собиралась явить себя миру. Мальчиком он был самым обычным, среднестатистическим, без каких-либо особенных талантов или увлечений -- с крепким здоровьем, с хорошим телосложением, -- вверх тянулся сообразно нормам его возраста. Вот и все. 
   
   Он запомнил тот день не потому, что тогда отмечали его день рождения. И не потому, что его отец, еще весьма и весьма далекий от рокового инфаркта -- первого случая ранней смерти мужчины в семействе Сотисов, -- подарил ему долгожданный велосипед. 
   
   С десятилетним мальчиком все случилось потом, когда разошлись гости. Набегавшийся с ребятишками до одури, Нойро сел разглядывать подарки. Кровь прерывисто пульсировала в висках, майку хоть отжимай, родители же, к его удовольствию, были заняты уборкой со стола и на время забыли о существовании сына. Это позволяло, не отвлекаясь на переодевание и умывание, поиграть с новыми игрушками и полистать еще не читаные книжки. 
   
   В какой-то миг Нойро вдруг ощутил, что некая сила, словно ухватив за затылок, слегка приподняла его вверх и тут же плавно опустила. Удивленный, мальчик отвлекся от игрушек и книг и огляделся. Пережитые мгновения казались такими явственно физическими, что сомневаться в их необычности не приходилось: в комнате, которая ныне безраздельно принадлежала сестре, он был совершенно один. Никто не подкрадывался к нему и не вздергивал в воздух. В то же время парнишке почему-то казалось, что при всей живости ощущения подъема, сам он от пола не отрывался ни на фалангу. 
   
   Нойро напугался. Будучи и так изрядно возбужденным беготней и криком со сверстниками, теперь он взбудоражился еще больше. Ему стало отчетливо страшно в одиночестве, и, прихватив с собой новенького воина с конем, мальчик ретировался в зал. 
   
   Мама с папой разбирали большой ("гостевой", как называли его в семье) стол. 
   
   -- Ты что? -- удивленно спросила мать, и ее удивление переросло в тревогу: -- Ты почему весь в пятнах?! 
   
   Нойро оглянулся и посмотрел в зеркало. Его лицо, по обыкновению белокожее и даже бледноватое, теперь покрывали резко контрастирующие с этой бледностью ярко-розовые пятна. Они уходили под корни его густых льняных волос. Что-то похожее с ним случалось в раннем-раннем детстве, но тогда это являлось следствием непомерного количества съеденной клубники. 
   
   Мать сидела перед ним на корточках и трясла за плечи: 
   
   -- Нойро! Что стряслось? Ты не заболел?! 
   
   Мальчик не мог и слова вымолвить, стоял и ловил ртом воздух, будто выброшенная на берег рыбка. Отец наклонился к ним: 
   
   -- Да ничего страшного. Набегался да раскраснелся... 
   
   Нойро взглянул на них, успокоился и решил ничего не рассказывать. Все равно скажут, что это от сегодняшней кутерьмы, да завтра, чего доброго, не пустят гулять. Вот если бы в школу, то можно было бы попробовать, да и присочинить с три короба -- уж фантазией он не был обделен. Но какая школа летом? 
   
   -- Прими-ка душ и беги спать, -- распорядился отец, в шутку наподдав ему ладонью по мягкому месту. 
   
   Нойро открыл прохладную воду и стоял под ней минут пять. В Киаре в месяце июле трубы прогреваются даже на огромной глубине, так что такая температура у воды могла быть лишь поздним вечером и ночью. 
   
   Пятна благополучно сошли, и мать, чмокнув сына на сон грядущий, выдала ему свежую пижаму, подаренную ко дню рождения бабушкой из Табиса, папиной мамой. Нойро покрасовался в обновке перед родителями и убежал в спальню. 
   
   Заснуть не удалось, что было странно: мальчик никогда не знал этих проблем, а уж тем более утомившись, как сегодня. Сесть и почитать он не смог себя заставить: сама мысль о чтении нынче была ему невыносима. Нойро измучился, ворочаясь с боку на бок, но в голове все стоял шум и крики, а перед глазами вертелся калейдоскоп из лиц и предметов. Увидев в воображении именинный торт (кстати, тот оказался очень вкусным), Нойро почувствовал, что его мутит. Мальчик уже хотел было броситься в туалет, как вдруг всё прошло -- точно рукой сняло, как говорят взрослые. Абсолютно ВСЁ. Смолкли голоса, исчезли лица, растворился во тьме проклятый торт, между желудком и горлом прекратилось противное щекотание и перекатывание, от которого все тело прошибало холодным потом. Да и вообще (Нойро не сразу это понял, а когда понял, то напугался до смерти) -- исчез и сам желудок, а также горло, конечности. Исчезло ощущение тела, взмокшего и беспомощного, прикосновений новой пижамы, ее магазинного запаха. Тишина, овладевшая его головой, была не звенящей, а неестественно ватной, глухой и облепляющей. Самый же ужас заключался в осознании, что за ватным коконом звуки по-прежнему остались, только он их почему-то не слышит. 
   
   Мальчик хотел потрогать свои уши -- может, каким-то непостижимым образом в них что-то набилось? Не тут-то было: он не мог и пальцем пошевелить. Больше того -- он не чувствовал пальцев! 
   
   "Я умер! -- заметалось в абсолютной черной пустоте того, что когда-то было его мозгом. -- Я добегался и умер! Святой Дейтерий, да меня ж родители за это прибьют!" 
   
   И с криком "нет!" Нойро дернулся вперед, чтобы сесть. Сесть удалось, легко, резко и быстро. Он перевел дух и засмеялся: интересно, а если бы он и правда -- "того", -- что сказали бы мама с папой? Ну уж наверняка "прибивать" бы не стали -- зачем второй раз-то?.. 
   
   Мальчик соскочил с постели и побежал к окну. Мама не разрешала распахивать его настежь, чтобы не налетали насекомые, но в данном случае запретом можно пренебречь -- ведь Нойро только что избежал верной смерти! И хоть жары, как ни странно, уже не было, Нойро захотелось подышать свежим воздухом. 
   
   И затем обнаружил, что открыть фрамугу не представляется возможным. Наверное, отец заколотил ее, пока сына не было дома? Зачем? 
   
   Вот Нойро хватается за ручку, пытается повернуть ее... Ручка не поддается. Протоний побери! Воздуха! Это невыносимо! 
   
   Нойро весь стал единым желанием -- глотнуть свежего воздуха. Мыслей не было, потому он и рванулся вперед, легко, даже слишком легко подпрыгнул и вынырнул по пояс из окна. Но ни звуков, ни свежего воздуха... Все здесь было точно так же, как и в ком... В КОМНАТЕ?! 
   
   Нойро понял, что сейчас, вот прямо сейчас он умрет от страха. Видимо, во второй раз. Потому что в первый он, очевидно, уже все-таки умер, сам того не заметив... Потому что секунду назад он без помех прошел сквозь стекло и раму... Потому что... 
   
   Весь сжавшись, зажмурившись, Нойро повернулся к своей кровати и осторожно приоткрыл один глаз. На кровати кто-то лежал. И Нойро догадался уже, КТО. 
   
   -- Не может быть, не может быть!.. -- шептал он, содрогаясь телом, которого у него не было, и на цыпочках подкрадываясь к лежащему. 
   
   На кровати, разбросав в разные стороны руки и ноги, запрокинув голову, с закрытыми глазами лежал худенький белокурый мальчик... он сам! 
   
   Нойро вскрикнул, пораженный до самой глубины своей сущности, и вдруг что-то ухватило его за позвоночник между лопатками, перекрутило, дернуло, развернуло, ударило слабым разрядом тока -- за свою недолгую жизнь мальчик уже успел познакомиться и с электричеством... 
   
   И в следующий момент Нойро с подавленным криком распахнул глаза. 
   
   Звуки вернулись: за окном лаяли собаки и выл кот. В комнате стояла страшная духота, от которой дышать было трудно, а во рту все ссохлось и склеилось так, что Нойро не чувствовал прикосновений языка ни небом, ни деснами. 
   
   Он сел и на всякий случай оглянулся. Нет, слава Дейтерию, он сел "весь", "целиком". Ощупал себя, ущипнул дрожащими мокрыми от пота пальчиками -- все чувствовалось как обычно, а не как несколько страшных минут назад. 
   
   Окно распахнулось с легкостью, никто его не заколачивал. Мальчик сел на подоконник и стал раздумывать. Рассказать об этом папе, маме или обоим сразу? Не поверят. Однозначно не поверят. Скажут, что ему это приснилось. Но никогда до этого случая он не смог бы с такой отчетливостью представить, насколько сон отличается от яви, когда явь -- это таинственное "третье" состояние тебя живого, но без тела. 
   
   -- А может, я с ума схожу? -- прошептал Нойро, озадаченно ощупывая свои коленки. -- Нормальный человек ведь не может так запросто умереть, а потом воскреснуть?.. 
   
   Потом он понял, что и ненормальный -- тоже. Показалось? Ничего себе -- показалось! Им бы так! Кому "им", Нойро додумать не успел -- мысли перескочили на проблему "А что теперь делать?" И так с нее не ушли. Обкатывая нелегкие условия странной задачки, Нойро заснул -- прямо на подоконнике, в опасной близости от открытого окна, свернувшись в неудобной позе. 
   
   Новое утро чуть-чуть отдалило от него эту дилемму. То есть, то, что с ним случилось ночью, Нойро помнил отчетливо. По-прежнему был уверен, что это не сон. И по-прежнему воссоздавал каждый момент пережитого (это утро не выветрилось из его памяти и теперь, пятнадцать лет спустя). Может, то, что случилось, не было ужасающим и он вовсе не избегал верной смерти, потому что она и не собиралась к нему приближаться? Вот светит солнышко, вон люди бегут по улицам, спешат по своим делам, вон ездят машины, над всем этим спокойно парят птицы... 
   
   И Нойро догадался, что с ним произошло нечто, чего не бывает ни с кем другим. 

*** 
   
   С той поры минуло больше года, прежде чем Нойро, из-за первого неудачного опыта "внетелесного" состояния отгонявший от себя даже намеки на следующие, наконец поддался любопытству. Что можно сделать в этом виде? Правда ли он гарантированно вернется в свое тело, если рискнет его еще раз покинуть? Не являются ли эти "шуточки" запретными вещами? 
   
   "Нечто" вытягивало мальчика, но в последний миг он пугался, подскакивал и не давал довершить начатое. Это "нечто" было терпеливо, оно словно ждало, когда Нойро сам позовет его, но временами делало напоминания о себе, мягко подталкивая к следующему шагу. 
   
   В итоге он сказал себе, что раз уж это происходит с ним одним, то запрещать попросту некому. Гуляй -- не хочу. "Перекидывайся" (с тех пор он почему-то стал называть этот процесс немного неправильным с филологической точки зрения термином) сколь душе угодно. А душе -- или что там еще за субстанция, названная душой? -- было очень даже угодно. Она рвалась на волю, словно птица из клетки, словно узник из темницы, словно дикий зверь из плена. И Нойро решил не препятствовать ей. 
   
   И вот в один прохладный вечер поздней осенью, ближе к зиме (на улице впервые в жизни мальчика сыпалась белая крупа, которую удивленные взрослые называли снегом), он ощутил в себе приближение "этого". Нойро так часто с ним боролся, что теперь даже закружилась голова. По его согласию тело утомленно обмякло в кресле и потеряло власть над ребенком. Волна "не-ощущений" захлестнула, как и прежде вызвав смятение и ужас, ставшие главным и единственным его переживанием. Мальчик же, переступив самое себя и совершив, наверное, подвиг, потянул эту волну на себя. И она послушалась, радостно, как приласканная хозяином собака. Только на сей раз Нойро услышал в голове гул -- так, словно сидел не в кресле перед телевизором, а в трансформаторной будке. И едва появилось это определение, мальчишку тряхнуло нешуточным разрядом. 
   
   Открыв глаза, он обнаружил себя плавающим в воздухе. Перед его глазами были обои на месте их стыка с бордюром и с побеленным потолком. Он пожелал коснуться известки и ощутил пальцами шероховатую поверхность, излом не видимых с пола трещинок, зазор между потолком и краем бордюра... А что если так же пожелать обернуться назад, не дергаясь? 
   
   Нойро видел теперь всю комнату с высоты двух человеческих ростов, распластанный под потолком, как морская звезда. Такое же распластанное, внизу сидело его тело, полуприкрытыми глазами взирая на экран. Едва мысль о том, почему же он не видит, что творится в телевизоре, если его глаза смотрят туда, всплыла в голове, прибавилось дополнительное, но очень смутное ощущение двойственности. Это было как наслаивание двух картинок друг на друга, только одна была четкой, а вторая -- как отражение на стекле в солнечный день. Кроме того, картинка-отражение сопровождала такое же неоформленное чувство дискомфорта в левой ноге. Здесь его конечности были свободны, а там, внизу, тело немного заваливалось налево и нога казалась чуть подмятой. Ощущения становились все явственнее, и Нойро дернуло вниз. 
   
   "Не хочу!" -- запротестовал он и в нерешительности остановился. 
   
   "Оно" послушалось! Не забросило его обратно помимо воли, а послушалось! Значит, при желании или при отсутствии сопротивления со стороны Нойро он сам сможет вернуться в тело, когда пожелает! Так просто! 
   
   "Все в порядке. Я хочу еще немного... полетать"... 
   
   Здесь, в этом состоянии, мысли не бомбардировали сознание, как это бывает по обыкновению и чего мы в нашем мире практически и не замечаем. Здесь они приходили по очереди, по одной, но иногда их не было вообще. Вот бы эту приятную сосредоточенность либо пустоту да в физический мир! Но "там" думать о привычной реальности было как-то... неприятно? незачем? неуместно? Да, и первое, и второе, и третье. О ней просто вообще не хотелось размышлять. 
   
   Убедившись в полной своей безопасности, Нойро решил похулиганить. Например, попугать маму. Она как раз сейчас, в ожидании его будущей преподобной сестрицы, особенно пуглива и впечатлительна. Потом до него все же дошло, что перегибать палку не стоит. Он пожелал встать ногами на пол и пойти к маме обычным способом. Получилось. 
   
   На кухне его ждало разочарование. Мама, остервенело шинкуя лук и обливаясь горючими слезами, никак не желала отвечать на его призывы. 
   
   На плите что-то бурлило и шипело. Чтобы у него были доказательства похождений, Нойро целенаправленно решил обжечься и сунул палец в раскаленное на сковороде масло. Ничего. Странно, что он слышал -- и бульканье, и щелканье ножа по доске, и то, как мама что-то напевает себе под нос... 
   
   Неожиданность случилась минутой позже. Мама внезапно поднялась и с доской, на которой лежал накрошенный лук, двинулась к сковороде. 
   
   Нойро не успел ни отскочить, ни отлететь от плиты. Он вдруг понял, что переместился в огромный мамин живот. Святой Дейтерий, вот это да! Нойро не мог ничего ощущать, но видеть-то он мог! Переплетение вен, артерий, сосудов, какие-то органы -- по цвету все совсем не такое, как они проходили в школе по учебникам биологии, все пульсирует, движется, живет... 
   
   -- Ой! -- произнес он и наклонился, чтобы рассмотреть получше. 
   
   Свернувшись в клубок, попкой кверху, в мутноватой жидкости внизу плавал красный младенец. Нойро никогда не представлял, что и сам был когда-то таким же головастым, с висящей, в складках, кожей -- бр-р-р! Тут он догадался, что видит перед собой своего брата или сестру, и озаботился этим вопросом. Словно почуяв его соседство, младенец проснулся и взбрыкнул ногами. Нойро услышал откуда-то сверху сказанное маминым голосом "ай!". Еще бы -- так получить ногами под ребра! Нойро даже прищурился от сочувствия маме (да уж, сестричка до сих пор мало изменилась по характеру -- а еще убеждают, мол, все дело в воспитании) и вдруг обратил внимание на что-то, закрученное вокруг горла его -- теперь-то он уже точно знал -- сестры. Распознать это Нойро не успел: его выдернуло из мамы, пронесло сквозь стену и зашвырнуло в кресло. Вот глупым он был, когда думал, что "третье" состояние ведет к смерти! В данном случае можно сказать, что оно предоставило мальчику возможность "родиться" во второй раз... 
   
   С ужасно занемевшей отсиженной левой ногой Нойро, хромая, бежал на кухню. 
   
   Мать непонимающе уставилась на него. Глаза ее были еще красными от войны с луком. 
   
   -- Мама! А что бывает у детей на шее, когда они еще не родились? -- морщась от коликов и щекотки в "оттаивающей" конечности, выпалил мальчик. 
   
   -- На шее?.. -- растерянно переспросила мама. 
   
   -- Ну да, да! Как будто шланг какой-то... или кишка... Мы так шарфы завязываем, папа -- галстук... Куда это все потом у них девается? -- Нойро потер ногу. 
   
   Мать нахмурилась, пытаясь понять, что он имеет в виду. В принципе, у них с Нойро никогда не было запретных тем, но таких познаний у него она явно не предполагала. 
   
   -- Может быть, пуповина? -- задумчиво произнесла она. 
   
   Как он сам не догадался?! Конечно, пуповина! 
   
   -- Значит, все так и должно быть? 
   
   -- А почему ты об этом расспрашиваешь? 
   
   -- Мне... приснилось... -- осторожно подбирая слова, заговорил Нойро, -- что у нее, -- он стеснительно махнул рукой куда-то в район маминого пупка, -- что-то такое... намотано на шее... 
   
   -- Приснилось? -- мама была шокирована. -- Тебе приснилось, что родилась именно "она", и у "нее" -- пуповина на шее? 
   
   -- Не родилась, -- еще осторожнее поправил мальчик. -- Что она еще там, -- и он снова указал на мамин живот. 
   
   Мать была потрясена. Забыв о существовании Нойро, она бросилась к телефону и долго говорила с тетей Крини -- кажется, та работала врачом, и мама в последнее время частенько к ней наведывалась. Нойро побрёл к себе. 
   
   Вечером, когда отец был уже дома, мальчик увидел, что мама, заметно успокоившаяся, хлопочет над ужином и как бы между делом рассказывает мужу о странном сне Нойро. 
   
   -- Крини сказала, что это всё неоправданные страхи. Что Нойро, видимо, где-то услышал об опасности обвития пуповиной шеи... -- тут она увидела сына и осеклась: -- Нойро? Привет, солнышко! Садись ужинать... 
   
   Но отец почему-то воспринял эту информацию более серьёзно. Он усадил Нойро напротив и потребовал рассказать сон еще раз. Тот рассказал. Мама недоверчиво улыбалась, успокоенная своим гинекологом, но во время рассказа в её глазах несколько раз промелькивала тревога. 
   
   В то время в клиниках ещё не было такой техники, как нынче, и потому проверить "сонную гипотезу" Нойро врачи никак не могли. Они предлагали отбросить безосновательные страхи и суеверия и в состоянии безмятежности дожидаться появления нового члена семьи. 
   
   Нойро ходил подавленный -- ведь он видел это не во сне, ведь мама правда резала лук, а посуда на плите стояла именно в том порядке, в каком была, когда мальчику пришлось покинуть кухню! Значит, он вправе быть уверенным, что видел и сестру, и эту проклятую пуповину. В школе у него не ладилось, учителя вызывали отца и удивлялись, с чего бы это Нойро, круглый отличник, уже столько времени ходит как в воду опущенный. Педагоги предполагали даже, что он терзается ревностью по отношению к своему будущему брату или сестре, и удивлялись, ведь в его возрасте ребятишки уже с большим пониманием относятся к "конкуренции". Отец тоже терялся и разводил руками. 
   
   Когда мама через месяц после тех событий уехала в больницу, Нойро прибежал к отцу, который также не находил себе места и не знал, за что хвататься, дабы унять тревогу. 
   
   -- Пап, а еще что-нибудь можно сделать? -- обняв его, спросил мальчик. 
   
   -- Я не знаю. Акушеры не хотят делать операцию. Говорят, нет никаких показаний, все в порядке... 
   
   Тут Нойро сделал такое, что догадается сделать еще и не всякий взрослый. Он поднял голову, пристально поглядел папе в глаза: 
   
   -- Ты мне веришь, пап? -- спросил он серьезно и очень глухо. 
   
   Вместо ответа отец позвонил тете Крини. С большим недовольством врачи прибегли к ненужной, на их взгляд, операции. И каково же было их удивление, когда они извлекли на свет ребенка-девочку с пуповиной, трижды обвивающей маленькую шейку... 
   
   Это уже потом случившееся поистерлось в памяти и стало поводом для фамильных подшучиваний. Когда однажды четырехлетняя, но уже весьма вредоносная Веги набросала в свежеприготовленное мамино варево пластилина, та разразилась гневной тирадой, которая оканчивалась приблизительно так: 
   
   -- Ты испортила мой суп, настроение и фигуру!.. 
   
   Веги стояла и хлопала ресницами, а шестнадцатилетний Нойро прыснул от смеха, щелкнул ее в лоб и удрал, голодный, в свою комнату. 
   
   К тому времени он "перекидывался" в "третье" состояние уже регулярно и целенаправленно. 
   
   Разумеется, ему не могли не попасться на глаза робкие попытки других людей заявить об этом феномене. Но почему-то они для этого выбирали не серьезные научные издания, а по большей части "желтую" прессу. Причем даже там все это преподносилось в такой форме, что ни один здравомыслящий человек, никогда не испытывавший на себе подобного приключения, не смог бы принять это на веру. Еще была специальная, так называемая, "эзотерическая" литература, однако и ее читали единицы. А потому Нойро, поначалу жадно собиравший свидетельства и крохи информации о "внетелесном" опыте, в результате охладел к поискам. Есть это или нет -- пусть ответ разыскивают другие. Его "доказательство" уже бегает в школу и всегда не прочь швырнуть в любимого брата тапкой... 

*** 
   
   Лет с восемнадцати Нойро стал замечать еще одну вещь. Были моменты, когда юноша, "перекидываясь" -- неважно, по своему желанию или случайно, -- вдруг попадал не в привычную обстановку своей квартиры, а в какое-то неведомое пространство. 
   
   Там все было так, что никакими словами он, студент лингвистического университета, причем студент-отличник, не смог бы описать увиденное. Разве только прочувствованное, да и то приблизительно. Это прочувствованное сводилось пока лишь к тому, что его охватывала паника, более сильная, чем страх перед смертью при самом первом опыте "вылета". 
   
   Соответственно, избавляясь от него, Нойро тут же нырял назад с неизменным приказом -- "перекинуться" в себя. Сбоев с возвращением не было ни разу, однако бороть ужас юноша не умел. Обессиленный, задыхающийся, полупарализованный, медленно приходя в себя, он лежал, широко раскрытыми глазами глядя в пустоту, и гадал, в чем же тут дело. 
   
   И вскоре до него дошло, что там есть что-то еще, какая-то неопознанная им до сих пор глубина, а быть может, и не одна. Но что ему туда пока заказан путь, а потому не стоит соваться. 
   
   В то же время происходящее не слишком беспокоило его: своими "опытами" он занимался из спортивного интереса, а к успехам и неудачам на этом поприще относился более чем легкомысленно. Приятно быть никому ничем не обязанным. 
   
   Но вот уже года полтора, лет с двадцати четырех, та же невидимая и таинственная сила стала выталкивать его за запретный рубеж. Это происходило с каждым разом все чаще и чаще. Нойро стал подумывать, не бросить ли баловство, пока не вляпался. Ибо сознание не то, что подсказывало -- орало: "Ты зашел чересчур далеко! Тебе это неподвластно и вдвойне угрожает существованию!" Какими последствиями может обернуться неудача, Нойро не знал, а незнание всегда пугает больше, нежели четкая и реальная угроза. 
   
   А однажды молодой человек проснулся с совершенно ясной мыслью: это экзамен. Пусть. Но экзамен на что? На храбрость? На какие-то способности, которые он уже должен был у себя развить, а не развил? И если есть экзамен, то кто и где экзаменаторы? 
   
   С того утра на душе у Нойро непонятно отчего стало легче. И где-то через недельку-полторы он решил предпринять попытку "перекинуться" и бесстрастно поплыть по течению -- будь что будет. Если же что-то пойдет не так, он вернется в физическое убежище и уже никогда не будет лезть, куда не положено... 
   
   Гудение во всем теле молодой человек ощутил быстрее, чем когда бы то ни было раньше. Но как только Нойро попытался ментально проанализировать, не является ли это следствием столь долгого "воздержания", все мигом прекратилось. И несколько секунд спустя он рухнул в обычный сон, а наутро поднялся разбитым, измотанным физически и истощенным душевно. Это было странно: раньше "наказаний" за логическую стройность и ясность сознания не случалось. Да, но тогда он и не уходил слишком далеко, потому что при вылете за некую, ему не видимую и не осязаемую границу что-то дергало за позвоночник, он кувырком летел назад, получал электрический разряд и, запыхавшись, подскакивал на своей кровати. 
   
   Однажды подобное произошло при маме. Нойро забыл запереть комнату, а она забежала о чем-то спросить (потом и сама от потрясения забыла, ради чего зашла). Бледность, неподвижность и, по ее словам, чуть ли не бездыханность сына привели ее в ужас -- не она ли двадцать пять лет назад с замиранием сердца вскакивала по ночам и склонялась над кроваткой первенца, прислушиваясь, дышит ли... А тут все эти кошмары из прошлого представились глазам, и утешением, что младенец стал раз этак в двадцать больше, ограничиться она не могла. Мать бросилась приводить его в сознание, тормошила и била наотмашь по лицу -- вдруг ему досталось по наследству от недавно умершего отца слабое сердце?.. Вдруг... вдруг... 
   
   Нойро, тогда, кстати, бывший не так далеко -- он наблюдал за игрой мальчишек в мяч, зависнув над спортплощадкой рядом с фонарем, -- был сдёрнут назад внезапно и жестоко. Вращаясь, словно в штопоре, молодой человек совсем лишился ориентиров. Натяжение в позвоночнике прекратилось, как будто оборвалась невидимая струна. 
   
   Он болтался в полной темноте, не представляя, где его "убежище" и что вообще случилось. Страх был так велик, что он закричал, взмолился, заплакал. Однако ему не ответил никто. Нойро закрутился в воздухе, озираясь. В какой-то момент вдалеке забрезжил свет. Он помчался к призрачному маячку, тьма перешла в молочный туман, его кувыркнуло и обрушило во что-то мягкое и безвольное. 
   
   В ту же секунду Нойро разлепил глаза и получил неизвестно какую по счету пощечину -- щеки просто горели и гудели от боли. Тормоша его, над ним склонялась мама, зареванная, перепуганная насмерть. Убедившись, что любимое чадо живо, она завыла, обхватила его и прижала к себе, неспособного сделать хоть малейшее движение. А Нойро в те минуты ничего больше так не хотелось, как провалиться сквозь землю со стыда. И еще он поклялся отныне всегда запирать дверь в свою комнату. 

*** 
   
   Вот и сегодня, так и не найдя нужную статью, Нойро решил попробовать еще раз. После той неудачи "перекинуться" ему больше не удавалось. Он был "отрезан" он "третьего" состояния, как провинившийся школьник. И только после этой дисквалификации стал осознавать ценность того, что когда-то было ему доступно. 
   
   Сон не шел, хотя по времени было бы пора видеть десятую грёзу. Может, робкий намек на то, что сегодня могло бы и получиться? Наверное... Ну пожалуйста! 
   
   В голову то и дело лезли посторонние мысли или их отзвуки. А Нойро был уже почти уверен, что сознание нужно полностью отключить. И ведь раньше как-то получалось -- когда он не задумывался об этом. Мы же не задумываемся, как дышим... 
   
   "Я сам виноват, сам!" -- ловил себя на мысли молодой человек и тут же поспешно отбрасывал ее, силясь очистить голову. А что-то, что не давало ему это сделать, словно посмеивалось над его жалкими попытками. 
   
   Ему было невыносимо жарко. Нет уж, с такими мучениями он еще ни разу не "перекидывался". Вряд ли так что-то получится. Прочь эти мысли, прочь! 
   
   "Да помогите же мне кто-нибудь! Я больше не могу! Помогите, молю!" -- всем своим естеством, каждой клеткой вскричал Нойро. 
   
   Уши заложило от рева невидимой турбины. Это длилось мгновение, а затем наступила легкость и тишина. Одно было не так, как раньше, -- теперь всю его сущность, колыхавшуюся в темноте, пронзил сильнейший сексуальный позыв. Такого Нойро не испытывал в своей жизни еще ни во сне, ни наяву. Всё, что с ним было в физической реальности, ныне казалось лишь бледным отголоском, и это если учесть, что холодным он себя не считал и не был, даже скорее наоборот. 
   
   Выматывающая, бесконечная истома пульсировала в нем. Казалось, это один из ликов смерти. Нойро и не предполагал раньше, что самое желанное в физическом мире может быть самым ненавистным здесь. Хуже -- лишь ледяной ужас перед смертью. 
   
   Пульсация дошла до того, что Нойро стал кричать, извиваясь и теряя последние крохи разума. И вдруг внутри вспыхнуло отчетливо, словно высеченное огнем, понятие: "Расслабься". Это не было повелением, советом или чем-то еще. Это было именно понятие, безразличное к нему или к кому бы то ни было. Словно страж, словно привратник бестелесный, словно само чистилище. 
   
   Расслабиться Нойро удалось лишь с седьмой попытки. Спазмы начали ослабевать, сходить на нет, отпускать. И когда затух последний, словно снесенный ураганом всполох, все изменилось. 
   
   Он лежал на чем-то сером. Серым было и все вокруг -- точно кто-то мановением руки стер все цвета, оставив лишь этот дымчатый, без теней и объема, полутон. Кроме того, весь окружающий мир был затянут не густым, но довольно неприятным туманом, и потому подозрительные дальние предметы скрадывались не за счет перспективы, из-за которой вещи с расстоянием теряют объем и размываются, не за счет плотности воздуха, а просто исчезая в этом тумане. 
   
   Что касается предметов, то... 
   
   Нойро проще было бы определить, на что они НЕ похожи. А непохожи они были ни на что, к чему он привык в физической ипостаси. Да к тому же еще они постоянно изменяли форму, что нашему миру почти не свойственно. 
   
   Если бы Нойро перед входом сюда настоятельно не заставили освободить голову от стереотипных категорий, он имел бы все шансы потерять здесь свой разум. 
   
   Самое интересное, что того первобытного и всепоглощающего страха, с каким он прежде иногда случайно "соскальзывал" сюда, сейчас тоже не ощущалось. Было лишь какое-то беспокойство и серое уныние, но это хотя бы не заставляло спасаться бегством сломя голову. 
   
   Изредка из тумана вырастали и в туман же проваливались какие-то сущности, по очертаниям напоминающие человеческие фигуры. Нойро и ощущал в них людей, при этом они внешне были одинаковы, но ощущение цвета от них оставалось разное. Они ничего особенного не делали и не обращали внимания на Нойро, просто появлялись и исчезали, стремясь куда-то, что лежало вне пределов этой "локации". Как он подумал уже после возвращения -- не здесь, тут думать и сравнивать что-то с чем-то было невозможно, -- все они, эти сущности, здесь находились "транзитом", отправляясь отсюда на нужное им место назначения. 
   
   Озираясь, молодой человек попробовал туман на ощупь и почувствовал внимание, направленное в его сторону. Стараясь отыскать источник, Нойро стал приглядываться. 
   
   Почти растворенная в тумане, вдалеке стояла фигура. И главным отличием ее от остальных являлась одежда и невозможность прочувствовать ее истинный "цвет". При этом она казалась почти плотской. Пожалуй, не клубись так черный туман, из которого состояла ее хламида, в сущности этой не было бы ничего особенного, если бы она появилась такой и в физическом мире. И только внутри, под темным капюшоном, надвинутом до того места, где у человека рот, угадывалось светло-серебристое свечение. Оно тоже было слишком чистым по сравнению со всем, что раньше встречал Нойро. 
   
   Молодой путешественник был уверен, что Незнакомец пристально его изучает, но идти на контакт явно не собирается. Нойро как никогда сейчас нужна была поддержка, совет, как себя вести, разъяснение, что делать. Ему почему-то чудилось, что Незнакомец не таит в себе опасности. Просто он был в этом уверен -- и всё. А почему бы не предположить (это он тоже подумал после возвращения), что Нойро здесь вообще благодаря ему. Ведь перед тем, как "перекинуться", журналист запросил помощи... 
   
   Нойро сделал шаг в направлении фигуры. Ровно на шаг она, не двинув ни единой частью тела, отдалилась, всё так же полускрытая туманом и черным плащом. Путник сделал еще одну попытку -- тот же результат. 
   
   А ландшафт постоянно менялся и преобразовывался, как в странном серо-белом калейдоскопе. 
   
   Нойро приказал себе лететь, но здесь это не сработало. Тогда он побежал. Фигура же заскользила от него. Вдалеке показался Барьер -- на нем не было этого написано, но внутри Нойро возникло: "Барьер!" 
   
   Незнакомец скользнул за мембрану с немыслимой легкостью, тогда как Нойро каждый шаг давался будто в страшном сне. Достигнув Барьера, молодой человек вознамерился было преодолеть его, но преграда вдруг ожила и скрутила его, обжигая электрическими разрядами. Нойро задёргался, инстинктивно стараясь вырваться и освободиться, но боль становилась всё невыносимей. 
   
   Остановившийся Незнакомец приблизился и взмахнул чем-то вроде руки. 
   
   В следующее мгновение Нойро, содрогаясь от боли, очнулся в своей постели, в своей комнате, будто никуда и не уходил. Зубы свело от электрического шока, в голове металось: "Был предупреждён! Был предупреждён!" 
   
   Через пару секунд всё как рукой сняло. Осталась лишь неимоверная усталость, от которой глаза сразу закрылись, а тело погрузилось в крепчайший сон. 

2. Туристы и исследователи 
   
   Наутро, как это всегда бывало и прежде, Нойро приобрел способность проанализировать свои вчерашние приключения в "третьем" состоянии. 
   
   Усевшись за тренажёр, занимавший почетное место чуть ли не посреди комнаты (ничего не поделаешь, работа сидячая, за исключением командировок, а Святой Дейтерий наделил свое чадо такой фигурой, что грехом было бы небрежно обращаться с подобным даром), Нойро наконец дал волю размышлениям. 
   
   Бесспорно, сегодня ночью он наконец-то попал на какой-то новый уровень неизведанного пространства. И чтобы попасть туда, надо было избавиться от суетных мыслей. Кто бы только знал, как это трудно на практике!.. 
   
   Далее. Мир этот не похож ни на что, привычное здесь. Пожалуй, сейчас, со вновь "замусоренной" головой, журналист и мог бы с натяжкой провести пару аналогий, но он почему-то был уверен: всё будет неверно. 
   
   Затем эти сущности, абсолютно разные, менее похожие меж собой, чем воплощённые люди, среди которых всегда можно найти однотипных или даже двойников. 
   
   И наконец этот Незнакомец, вернувший Нойро в "убежище" мановением руки. Какую цель он преследовал? Заманить Нойро к "Барьеру" и уничтожить? Зачем бы тогда он стал нарушать свой план, спасая жертву? Преподать урок, чтобы запомнил навсегда, куда лучше не соваться? Но если вспомнить те чувства, которые испытал Нойро от встречи, -- а там все они обострены до крайности, -- то нетрудно интерпретировать их так: Незнакомцу было всё равно, он пытался лишь избежать контакта. 
   
   Вопросы, вопросы, вопросы... 
   
   Ничего не разгадавший и еще более заинтригованный, Нойро выбрался из-за тренажёра, перекинул полотенце через плечо и отправился в душ. 
   
   Вода смыла остатки наваждения и заставила настроиться на рабочий лад. Беспокоило лишь одно ощущение, от которого так и не удалось отделаться до конца. Хотя оно изрядно притупилось, если вспомнить первоначальное (вспоминать это хотелось не слишком). Некоторые звуки и прикосновение мягкой материи к телу вызывали в теле слабую эротическую реакцию, ни на кого конкретно не направленную и просто напоминавшую о себе, как напоминает старая рана. И если в пубертатном периоде это здорово действовало на мозг и поведение -- тебе становится не до учебы и не до увлечений, хочется лишь пялиться на хорошо развитых одноклассниц и тому подобное, -- то сейчас от главного оно не отвлекало. Нойро отнес это в разряд пока еще не разгаданных "побочных эффектов", оделся и отправился в редакцию, заставив себя не обращать на них внимания. 
   
   Однако на работе его заставили об этом вспомнить, причем коллеги, причем женского пола, причем независимо от их возраста. Совершенно неосознанно, женщины стали вести себя по отношению к нему более чем странно. Девушки помоложе кокетливо заговаривали с ним, спрашивая обо всякой ерунде, дамы постарше, не в силах припомнить его имени, обращались за чем-либо куда чаще, чем приличествовало. Нойро просто протирал глаза и гадал, чем вызван ажиотаж вокруг его скромной персоны. Когда же кудряшка Пепти, нарочно забравшись с ним в переполненный лифт, прижалась к нему всем телом, а в глазах ее сахарным сиропом разлилось вожделение, журналист понял, что пора принимать меры. Он заскочил в мужскую комнату, облил лицо прохладной водой и приказал ночным впечатлениям как можно быстрее убраться туда, откуда они пришли. В силу частых экспериментов со своим подсознанием Нойро это удалось. К обеду женщины постепенно от него отстали. 
   
   -- Тоже мне, секс-идол... -- мрачно проворчал Нойро, отправляясь после кафе в кабинет начальника. 
   
   Когда все организационные вопросы с командировкой были решены и Гэгэус отправил за билетами конопатого курьера из отдела рассылки и сбыта, Нойро забрался в сеть за сведениями о Рельвадо. 
   
   Замред Самати тихонечко сидел в своем углу и постукивал на клавиатуре, изредка снимая телефонную трубку и ведя какие-то загадочные беседы едва ли не шепотом. Нойро Сотис, как и все остальные, не обращал на него внимания. Он сидел, уткнувшись в монитор, разглядывая шикарные снимки Окраинных городов, сельвы и представителей местной фауны и все больше распаляясь желанием поскорее оказаться в тех благословенных Дейтерием землях. 
   
   -- Не боишься? -- за плечом возникла кудрявая головка Пепти. -- Смотри, какие зубы у этого леопарда! 
   
   -- Это ягуар, -- Нойро повернулся к ней в вертящемся кресле. -- Днем эти хищники мирно спят на деревьях, а ночью... выходят на охоту! -- он рыкнул и прихватил ее за бока. 
   
   Пепти взвизгнула и нарочито-звонко расхохоталась. 
   
   -- Может быть, вы пойдете заигрывать друг с другом за дверь? -- строго спросила соседка журналиста, дама лет сорока пяти, в массивных очках с цепочкой. 
   
   Спортобозревательница оттолкнула его руки и, пригнувшись, шепнула: 
   
   -- Может, и правда сходим перекусить? 
   
   -- Мы же два-три часа как вернулись с обеда! -- удивился Нойро, ведь она всегда так печется о своей фигуре, считая, что она у нее безукоризненна; в чем-то он был с ней согласен, хотя встречал и получше. 
   
   -- Ну хотя бы сока! М? -- не сдавалась та. -- Поболтать охота! Совсем не до работы, знаешь? 
   
   -- М-м-м... Ну, пошли! -- он оттолкнулся ногами от пола, отъехал в кресле и поднялся. 
   
   В буфете они были единственными посетителями. Пепти сидела на высоком стульчике у стойки и, не прикасаясь руками к бокалу, тянула через трубочку финиковый сок. Нойро, позевывая, догрызал очередную галету и раздумывал о Рельвадо. Что-то совсем мало информации о разумной части населения сельвы... Эх, жаль, что так и не удалось разыскать ту статью -- все-таки, там было о них хоть немного... Прямо настоящая секретность -- как вокруг одного предприятия в их пустыне Агиз... 
   
   -- А я его послала по нужному адресу... -- вдруг заявила Пепти, в такт тихой музыке покачивая ножкой. 
   
   -- Кого? -- не сразу понял Нойро, выныривая из своих размышлений. 
   
   -- Придурка этого. Он думал, что я с ним встречаюсь из-за его крутой тачки и расставание нам не грозит... 
   
   -- Нормально. А ты была с ним из-за идейных соображений? 
   
   -- Не-а... Из-за скуки. Кругом -- такие же... 
   
   -- А-га... -- в нос пропел Нойро. Начинаются "завлекушечки"... 
   
   -- А-га! -- передразнила Пепти. 
   
   Смеясь, они поиграли в "гляделки". Первой сдалась она: 
   
   -- Ну, и?.. 
   
   -- И?.. 
   
   -- Что надо сказать? 
   
   -- Спасибо за компанию? Все было вкусно? 
   
   -- Тьфу ты! Ну хоть минуту можешь побыть серьезным? -- она уже начала злиться. 
   
   -- Давай серьезно, -- Нойро напустил на себя хмурый вид, и Пепти, не выдержав, прыснула. -- Что ты хочешь узнать у меня серьезно? 
   
   -- Хочу, чтобы ты спросил, что я делаю сегодня вечером. 
   
   -- Что ты делаешь сегодня вечером? 
   
   -- Ничего. 
   
   -- Бедная-я-я!.. -- он взялся ладонью за щеку и покачал головой. 
   
   Девушка издала тихий вопль, шлепнула его по плечу и вскочила. Нойро быстро расплатился и догнал ее. Пепти пылала от полусерьезного-полупоказного гнева. 
   
   -- Ну ладно, Пепти, пойдем поговорим, -- он притянул ее к себе на локоть и вывел на балкон, по периметру опоясывающий здание. 
   
   Она дулась и ни в какую не хотела реагировать, хотя и не уходила. 
   
   -- Ты хочешь, чтобы я вытянул тебя прошвырнуться вечерком, так ведь? Та-ак. Потом мы заскочим в какой-нибудь клуб или бар, пропустим по стаканчику. Так? Та-ак. Затем ты скажешь, что подруга, с которой вы снимаете квартиру, как раз сегодня в отъезде или у приятеля, а ты была бы не прочь, и так далее, и тому подобное. Все пойдёт по скучнейшему сценарию, а через неделю-другую ты будешь вот так же сидеть с кем-то и перемывать мне косточки. А теперь разъясни мне, зачем нам портить дружбу? Я, например, ею дорожу... 
   
   -- Когда мужчина не хочет женщину, он всегда предлагает ей дружбу... -- тоже откровенно буркнула незакомплексованная журналисточка. 
   
   -- Не обязательно, если уж на то пошло, -- отозвался Нойро, а про себя отметил, что она угадала. 
   
   -- Обязательно. Неужели трудно понять, что ты мне нравишься, и всё? 
   
   -- Поверь, ты мне тоже. Вот именно поэтому я и... 
   
   -- Ты обиделся, что я так быстро ищу ему замену в твоём лице, да? -- перестав дуть губы и вдохновившись самообманом, озарилась Пепти. 
   
   -- О! В точку! -- Нойро, разумеется, ни на что не обижался, да и вообще не воспринимал эту сцену всерьёз; но дабы потешить женское самолюбие, он радостно согласился и коснулся пальцем её вздернутого носика. -- Вот именно! Так что давай останемся друзьями... Возможно, как-нибудь потом, после командировки мы и... 
   
   -- Угу, после командировки! -- скептически, но с совершенно бесхитростным видом отмахнулась Пепти. -- Я столько не продержусь! 
   
   -- Это как? 
   
   -- Обязательно кто-нибудь появится на горизонте, и я не устою! 
   
   -- Милая, я готов ждать тебя вечно! -- и, тем самым разрядив обстановку, Нойро предложил ей ручку. До редакционного отдела они дошли, рассказывая друг другу анекдоты в лицах. 
   
   -- Как же неохота работать! -- сообщила Пепти, входя в открытую им дверь и шествуя к своему месту. 
   
   А Нойро работать как раз хотелось. Быть может, в другое время он и закрутил бы интрижку с симпатягой Пепти, тем более что оба свободны, как песок в пустыне. Да и последствия непременной размолвки не беспокоили бы его -- уж в друзьях-то он ее точно не представлял. Но из-за событий прошедшей ночи ему и думать не хотелось пока ни о чем, что было связано с сексом. Теми мучениями он сыт по горло. 
   
   Накачав себе из сети массу информации о Рельвадо, Нойро ушел в нее с головой и даже задержался после работы, не заметив, что все, кроме замреда, разошлись по домам. 
   
   -- Ну что, Сотис, -- раздался в тишине вкрадчивый голос Самати. -- Уже готовите материал? 
   
   Нойро оторвался от монитора. Еще со школы он терпеть не мог, когда его называли по фамилии. Самати всухую "умывал" руки и как-то насмешливо поглядывал на сотрудника. 
   
   -- Угу, -- промычал Нойро и, укусив палочку-печенье, снова углубился в свое занятие, которое было куда интересней, нежели постное личико высохшего старикашки. 
   
   -- Ну-ну... Имейте в виду, поговаривают, что племена Рельвадо -- не только язычники, но и каннибалы. Не все, конечно, но вам может и повезти. В смысле, написать о них хорошую статейку. Что ж, удачи вам, Сотис... -- замред собрал манатки в свой замшелый саквояж и удалился из офиса. 
   
   -- Сам не споткнись... -- проворчал Нойро, когда дверь за тем закрылась. 
   
   Ему не показалось: в тоне Самати звучало не предостережение, а угроза. Интересно, в чем он замреду-то дорогу перебежал? Нойро давно замечал, что если Самати когда и не задвигает его на задний план, то вместо этого старается по самую макушку завалить какой-нибудь тупой и никому особенно не нужной работой. 
   
   Март в Киаре -- не самое лучшее время года. После зимы здесь частенько случаются грозы, но за несколько дней до ливня наступает такая духота, что даже мухи мрут -- правда, перед тем как подохнуть, злобно кусаются. Гроза прошла ночью, а теперь весь песок, принесенный ураганом из Агиза, уже высох и равномерно распределился по улицам города. Уборщики просто не справлялись с тоннами пыли, их машины то и дело поднимали сор в воздух, так что прохожим приходилось шарахаться от них во все стороны. Пальмы и прочая скудная городская растительность стояли запорошенные седым налетом и сильно напоминали Нойро серую действительность ночного "третьего" состояния. 
   
   Едва он открыл дверь, Веги с визгом бросилась ему на шею: 
   
   -- Сдала! Сдала! Я сдала, представляешь?! 
   
   -- Кто бы сомневался, -- Нойро отбросил сумку и похлопал сестру по спине. -- Поздравляю. А сегодня у нас есть что-нибудь пожрать? 
   
   -- Мама печет пирог. У нас было аж пять заданий, одно практическое... Ну вот, я... 
   
   Веги сыпала подробностями прошедшей контрольной, преследуя брата по пятам. 
   
   -- Ма, привет... 
   
   -- Привет-привет! -- та выглянула из кухни. -- Фу, какой пыльный! Быстро в душ! 
   
   Забросив одежду в стиральный бак, Нойро с наслаждением отполоскался под душем. Если этим летом замред в очередной раз забросит его на один из полюсов, Нойро будет ему безмерно благодарен. 
   
   -- Ма, я завтра лечу в командировку, -- активно растирая волосы полотенцем, он сел к столу. 
   
   -- Опять? Только ж из Леллии вернулся... Куда теперь? -- мать расставляла тарелки, а у Веги от радости мутился рассудок, и она лезла с объятиями то к ней, то к брату, вставляя к месту и не к месту (скорее последнее) фразы о том, кто у кого пытался списать и как ей, бедной, мешали думать. 
   
   -- В Рельвадо. 
   
   -- Ого! -- обрадовалась сестрица и перекинулась на него уже окончательно: -- Нойро, а Нойро! Привезешь мне оттуда цветного шипохвоста? 
   
   -- Я не контрабандист, -- он ущипнул ее за бок. -- О-о-о! Наела складок, через ремень свисают! Говорил же... 
   
   -- Да отстань ты! -- Веги шлепнула его по руке. 
   
   -- Не трожь ее! -- вмешалась мама. -- Развивающийся организм должен хорошо питаться. 
   
   -- Эй, развивающийся организм, тебя в школе еще не дразнят бомбой замедленного действия? Мы дразнили... 
   
   -- Прекрати ее подначивать, я тебе сказала! 
   
   -- Стиральная доска! -- чувствуя поддержку матери, Веги вела себя куда уверенней, даже высунула язык. 
   
   -- Э-э-э! -- укоризненно покачал головой Нойро, отщипывая от пирога и получая от мамы по рукам. -- А еще взрослая девушка! 
   
   -- На себя лучше посмотри! -- госпожа Сотис чинно отрезала пирог и положила кусок ему в тарелку, с намеком кивая на вилку, но напрасно: голодный сын предпочитал есть кулинарные изделия прямо руками; она лишь вздохнула и осведомилась: -- Во сколько у тебя самолет? 
   
   -- В три часа дня. 
   
   -- Хорошо хоть вещей поменьше... 
   
   -- Угу, поменьше!.. -- вызывая мамино возмущение беседой с набитым ртом, отозвался Нойро. -- А палатка?.. 
   
   -- Ты один едешь? 
   
   -- Когда мне эскорт выделяли? 
   
   -- Ну в нормальное место не один же ты ездишь... Рельвадо все же получше Леллии или Туллии... 
   
   Мама откровенно поставила на нем крест. Ну что ж, Гофтенстахом ему не быть, но отца-то он в материальном аспекте им обеим заменил. Могла бы и не пинать упавшего ногами, если что... 
   
   Веги включила телевизор. Один канал был полностью посвящен криминалу -- дикторы, поочередно сменяясь в течение дня, почти круглосуточно вещали, где, что и с кем произошло, скольких госпитализировали и сколькие отправлены на опознание в судмедэкспертизу. Послушав это подольше, человек с суицидальными наклонностями повесится. Сестра назло ему сделала погромче. 
   
   -- Веги, убери это немедленно! -- тут же сказала мать. -- От этого канала с ума сойти можно. Тем более за столом... 
   
   Веги и Нойро одновременно хрюкнули от смеха, при помощи родственной телепатии представив, как мама будет это проделывать, сидя за столом. 
   
   -- Предполагалось, -- вкрадчиво заметил молодой человек, подавив смех глотком несладкого чая, -- что этот канал поможет людям, потерявшим близких, распознавать их, увидев по телевизору. А сейчас стоит вопрос о его закрытии... 
   
   -- Ну наконец-то! -- воскликнула мама. 
   
   -- Почему? -- заинтересовалась Веги, еще не зная, что тем самым попалась в ловушку. 
   
   -- Потому что многие некрофильно настроенные личности... 
   
   -- Кретин! -- заорала Веги и швырнула в него пультом. 
   
   -- Да прекратите же вы наконец! -- не выдержала мать. 
   
   Нойро, который удачно поймал дистанционку, воспользовался моментом, чтобы переключить программу и заодно пообещать поделиться с завсегдатаями одного психологического форума бедами сестренки. 
   
   -- Ты! -- Веги рванулась к нему, но госпожа Сотис вовремя перехватила дочь. 
   
   -- Вот-вот, видишь, только что хотела меня угробить! На твой неокрепший ум уже начало пагубно сказываться злостное влияние растлевающего телевидения... 
   
   -- Пошел ты к Протонию! 
   
   -- ВЕГИ! 
   
   -- А чего он, ма-а-ама?! 
   
   -- Сумасшедший дом какой-то... Вы можете спокойно поесть? Нойро, тебе сколько лет? 
   
   -- Скоро двадцать шесть, мамуля. Да ты никак запамятовала, как рожала меня в муках целых семнадцать часов сорок семь минут?.. 
   
   -- Оболтус! -- улыбнулась мать, качая головой. 
   
   Брат и сестра, не сговариваясь, но одновременно, исподтишка показали друг другу языки. 

*** 
   
   Ночью Нойро решил еще раз попробовать попасть на "серую пустошь", как он назвал то странное место. Это далось ему нелегко -- почти так же, как и вчера. Только на сей раз причиной были вполне физические помехи -- уборочные машины за окнами. Самое время -- половина двенадцатого! Квартал, конечно, не фешенебельный, но зачем так издеваться над людьми? Кто-то из жильцов, наверное, наконец дозвонился в какие-то инстанции и пожаловался на шум, потому что вскоре наступила долгожданная тишина. 
   
   Едва это случилось, Нойро "перекинулся". Уже готовый к "пытке неудовлетворенным вожделением", он поспешно расслабился и отогнал от себя все мысли. Ощущения нахлынули было, но словно цепные псы, не обнаружившие ни сопротивления цели, ни самой цели, отстали и потрусили в темноту небытия. Нойро отметил это, но даже порадоваться не решился -- вдруг учуют эмоцию да вернутся? Здесь с этим надо быть поосторожнее... 
   
   Барьера видно не было. Сущности появлялись и исчезали, на душе тоскливо. Если тут оставаться подольше, недалеко и до маниакально-депрессивного психоза. По возвращении... 
   
   Он был тут с одной-единственной целью: встретить Незнакомца и попробовать всё же установить с ним контакт. Вместо тёмной фигуры прямо из земли вдруг всплыла сущность, которую Нойро определил как женщину. Восприятие оставило о ней бежево-золотистое с огненными проблесками впечатление. Однако она явно только что прошла через то, чему вчера в полной мере подвергся и он -- флюиды эротического возбуждения смерчем клубились вокруг неё. 
   
   Оглядевшись в непривычной обстановке, фигура двинулась к нему. Он не стал рисковать, неловко развернулся и удрал от неё в туман, как это вчера сделал Незнакомец. Только у Нойро отступление получилось куда менее грациозным. Женщина не стала догонять или же просто потеряла его. 
   
   Уныние становилось всё обременительней. Журналист, конечно, мог бы пересилить себя и оставаться тут ещё какое-то время (если здесь вообще присутствовало понятие времени), но "серая пустошь" не желала, чтобы её изучали. Вряд ли Незнакомец появится сегодня... 
   
   Нойро сосредоточился на своём желании вернуться, и оно осуществилось, на этот раз без проблем и без боли. Прекратив гудеть, тело дало понять своему обладателю, что за этот поход оно насытилось энергией и готово как ко сну, так и к бодрствованию. Нойро выбрал сон. 

*** 
   
   В самолете, летевшем курсом "Киар -- Франтир", царило оживление, не очень свойственное этому типу транспорта. При первом взгляде на попутчиков Нойро понял, что им всё это не впервой. Как показало время, журналист не ошибся. Лишь одна небольшая группа туристов держалась особняком и вела себя солидно. 
   
   Здесь было человек тридцать телевизионщиков из разных кино-- и телекомпаний: пятеро собирались снимать научно-популярный фильм о сельве, остальные -- художественную картину в приключенческом жанре с рабочим названием "Путь к солнцу". При этом актеры, занятые в будущем фильме, сидели на местах бизнес-класса в носу самолета и с операторами общаться не приходили. 
   
   И еще около полусотни мест занимали учёные -- археологи, геологи, палеонтологи и другие "ологи". Они все тоже знали друг друга, постоянно общались, бегая по салону и совсем не походя на учёных мужей и дам. 
   
   Нойро Сотису досталось место между двумя археологами. Он предложил поменяться с кем-нибудь, чтобы они могли беспрепятственно общаться, но они засмеялись. 
   
   -- Не переживай, нам ещё три недели общаться! -- ответил тот, что был моложе -- парень лет тридцати с небольшим, такой же светловолосый, как и Нойро, только более приземистый и широкий. -- А раз уж ты журналист, то у тебя для нас наверняка найдется парочка интересных историй. Не люблю читать в полете. Я Клив Мартиус... 
   
   -- Йвар Лад, -- представился второй, сухонький дядя лет за сорок. 
   
   Кинодеятели, рассевшиеся позади них, не стали тянуть резину. Они просто загоняли стюардесс, и те со своими тележками носились по проходу, развозя пользующуюся большим спросом выпивку. Соответственно, где-то через три часа полета вся съёмочная братия дружно похрапывала под неодобрительные взгляды чопорных туристов. 
   
   Пятеро телевизионщиков -- они сидели по правую сторону от мест группы археологов -- разбились на кружки по интересам. Один из них был очень хорошо известен Нойро как ведущий прославленной передачи о путешествиях. Именно он и беседовал с соседями Нойро, сидя через проход от Мартиуса. 
   
   -- А это ваш новый студент? -- поинтересовался ведущий, глядя на журналиста. -- В первый раз в экспедицию? 
   
   -- Нет, он журналист. Нойро Сотис... Из, кажется... 
   
   -- Из "Вселенского калейдоскопа", -- подсказал Нойро, привставая и пожимая руку телезвезде. -- Очень приятно познакомиться, мэтр Дэсвери... 
   
   Сэн Дэсвери улыбнулся: 
   
   -- Будете искать с ребятами руины древних городов? 
   
   -- Нет. Входить в контакт с аборигенами-каннибалами. Но если при этом ненароком наткнусь на какой-нибудь древний город, обязательно найду способ сообщить об этом господам Мартиусу или Ладу, -- слегка волнуясь пред очами знаменитой персоны, попытался сострить Нойро. 
   
   Но Дэсвери посерьёзнел и даже наклонился поближе к ним: 
   
   -- Кто же вас отправил общаться с аборигенами? Неужели Юлан Гэгэус? 
   
   -- Он самый. А что, моя миссия совсем не выполнима? 
   
   -- Я этого не говорил. Почему же невыполнима? -- Сэн Дэсвери заставил себя расслабиться. -- Просто... -- он чуть поморщил загорелое дочерна, с дублёной кожей, лицо хрестоматийного путешественника или, еще точнее, -- морского волка. -- Просто вам, господин Сотис... 
   
   -- Нойро, -- смущённо улыбнулся журналист. 
   
   -- Вам, Нойро, я бы, наверное, если позволите, посоветовал проявить там осторожность и разборчивость в выборе материала... 
   
   -- Это почему ж так? -- заинтересовался Нойро: за последние полтора дня ему уже второй раз напомнили об осторожности, правда, с разным подтекстом. 
   
   -- Так вы действительно поехали с бухты-барахты? -- в свою очередь полюбопытствовал Дэсвери. 
   
   -- Да нет, читал кое-что... В сети... Гм... в общем, да, с бухты-барахты... 
   
   Телеведущий несколько секунд внимательно смотрел на него, словно прикидывал в уме степень мальчишества, присущую взрослому, на первый взгляд, парню. Затем качнул головой и объяснил: 
   
   -- Вы как-нибудь спросите у Лада... Если он будет в настроении это рассказывать, конечно... Дело в том, что племена обитающих там дикарей по своему желанию не поддаются окультуриванию и отрезаны от всего цивилизованного мира... 
   
   Нойро кивнул: уж что-что, а этого он начитался. Дэсвери продолжал: 
   
   -- При этом некоторые... м-м-м... тут даже вернее будет сказать, "популяции"... идут на контакт охотнее, другие совсем обособляются, третьи воинственны, четвертые жестоки. Племена находятся в состоянии скрытой перманентной войны друг с другом, а подчас и с пришельцами... 
   
   -- Скрытой? Это как? Диверсии? 
   
   Археолог Мартиус, через которого они перегибались друг к другу, стараясь перекричать рёв турбин самолета, хмыкнул: наверное, как и Нойро, представил себе дикаря в камуфляже и головным убором из перьев ползущим через колючую проволоку из плодов репейника с чекой от гранаты в зубах. 
   
   -- Для нас, техногенной расы, это может показаться... мягко говоря, суеверием. Вы слышали, конечно, о культах некромантов из Рельвадо? 
   
   -- Да. 
   
   -- Не подумайте, что я оказался в плену у досужих домыслов. Я умею по возможности отделять шелуху от ядра. Суть этого культа мы, технократы, не постигнем, наверное, никогда. Но при этом отворачиваться и кричать, будто подобного не существует в природе, тоже глупо. В природе чего только ни существует. Правда, из соображений конъюнктуры я никогда не говорил этого с экрана. И не скажу... Но все же не имею оснований не верить. Никто не говорит, что это сверхвозможности. Вероятно, многими вещами, недоступными нам, у них владеет и ребенок, едва начавший говорить. Кто знает. Просто мы пока ещё не изобрели технику, способную это всё замерить, ни больше, ни меньше... 
   
   -- То есть, вы склонны верить, что они способны наслать по воздуху порчу и смерть, если того пожелают? 
   
   Телеведущий развел руками: 
   
   -- Я не пытаюсь уверить в этом вас, вот в чём смысл того, что я говорю. И не давлю своим возрастом, авторитетом, чем-то ещё. В мою задачу не входит изучение всего населения сельвы. 
   
   -- Мэтр Дэсвери, я внимательно вас слушаю и не собираюсь иронизировать, -- счел нужным вставить Нойро, потому что разговор принимал весьма интересующий его оборот, а убеждать его в некоторых особенных человеческих способностях было, по ряду причин, абсолютно не нужно. 
   
   Сэн Дэсвери улыбнулся: 
   
   -- Да, если хотите, они способны насылать и по воздуху, и по земле, и по воде... Тому были очевидцы... -- он посмотрел в сторону дремлющего Лада, который обхватил себя руками за ребра и откинулся на спинку кресла. -- И потому будьте с ними осторожнее, выбирайте, с кем общаться. Законы сельвы столь же суровы, как и законы городов. В Леллии или Туллии вам наверняка было проще, -- Дэсвери подмигнул ему, потом принял от стюардессы чашку чая; девушка наклонилась к нему, что-то шепнула на ухо и протянула блокнотик с фломастером, а телеведущий поставил автограф. -- Теперь прошу прощения... 
   
   Он поднялся и отправился в хвост самолета. Понятно теперь, почему телезвезда снизошла до разговора с рядовым журналистом -- всё из-за того звероящера... 
   
   Мартиус слегка толкнул Нойро локтем: 
   
   -- Если что, обращайся к нам с Ладом... 
   
   -- Клив, а где именно в Рельвадо будет ваш лагерь? 
   
   -- Если тебе все равно, то за перекопом Айдо, что в девятнадцати тысячах шагов от границы Франтира и Аполя, так что можешь присоединяться, -- Мартиус указал пальцем на карте. -- Это вот тут. Там и племя есть миролюбивое, на контакт идут. Только о них не писал ещё лишь ленивый. 
   
   -- Наверное, я о-о-очень ленивый, -- признался Нойро. -- Потому что я о них даже не читал. 
   
   -- Всего перечесть невозможно. Но Сэн прав: Гэгэус, видимо, теряет хватку, если не даёт себе труда как следует подготовить своего сотрудника к поездке сюда. Ты ему часом дорогу нигде не перебегал, нет? 
   
   Они засмеялись. Да уж, Гэгэус сволочь порядочная, что и говорить. Мог бы хоть намекнуть ему, в конце концов. Пушечным мясом Нойро во "Вселенский калейдоскоп" однозначно не нанимался... 
   
   Мартиус осведомился (на правах вожатого, наверное), какими вещами обзавелся Нойро в дорогу. Тут проснулся Лад, хлебнул воды из бутылки. Нойро стал перечислять. 
   
   -- А палатку мог бы и не брать, -- подал голос мэтр Лад. -- Одному в сельве все равно не выжить, да и палатка в случае урагана запросто может стать тебе саваном... 
   
   -- Что делаете вы? -- конкретизировал Нойро, немного задетый покровительственным тоном проснувшегося археолога. 
   
   -- Используем в качестве жилья руины тех самых древних городов. Некоторые из них, не особенно древние, еще пригодны для этих целей... 
   
   -- То есть, осквернением исторических памятников это не будет считаться, потому как домены дикари строят до сих пор, их там на каждом шагу, -- дополнил Мартиус для удивлённого заявлением Лада журналиста. 
   
   -- Города это... -- Нойро развернул руки в поясняющем жесте, -- города? 
   
   -- Не-не-не! -- Мартиус засмеялся и свел его ладони на расстояние толщины большого пальца друг от друга: -- Городишки. Есть и выдающиеся постройки, только их по пальцам перечесть и они уже давным-давно откопаны. Ну есть ещё и такие, которые сожрала сельва -- можно пройти мимо и не опознать крепость или храм. Вон тех ребят видишь? -- он с хитрым видом мотнул головой в адрес дремлющих туристов. -- Охотники за древностями. 
   
   -- Конкуренты? -- ухмыльнулся журналист. 
   
   -- Да какие они конкуренты... Так, дилетанты... Перебуровят, конечно, не дай Дейтерий. Потом после них в сто раз сложнее раскопки вести. Но им тоже не запретишь. 
   
   -- А что, они имеют право на вывоз в частном порядке?! 
   
   -- Если найдут -- не имеют, конечно. Редко бывает, чтоб нашли. А так ковыряться имеют право хоть до посинения... 
   
   -- А как их на этом поймать? 
   
   -- Они же как паразиты -- сами копать не умеют, вот и зарятся на места, где раскопки уже ведут археологи. Но там всегда присутствует независимый наблюдатель. Если они что-то стащат, он всегда это заметит и сообщит в соответствующие органы, а их потом просто задержат на таможне... 
   
   -- И арестуют? 
   
   -- Арестовывать тоже не имеют права, как бы того ни хотелось -- все-таки, они граждане другой страны, да и непременно сошлются на незнание закона -- чего, мол, с нас взять... Или будут вопить, что где-нибудь во Франтире или Аполе их обманули на сувенирном развале. И главное -- как удачно обманули! По-всякому бывает, -- Мартиус кинул в их сторону еще один насмешливый взгляд и окончательно отвернулся. 
   
   -- А зверюгу точно никакую нельзя оттуда вывезти? 
   
   -- Какую, например? 
   
   -- Этого, -- Нойро потер под носом указательным пальцем, вспоминая название, -- цветного шипохвоста, кажется... 
   
   -- Ну, это-то "добро" можно. Только ты его заранее задекларируй и для формальности подвергни полному ветеринарному обследованию со всеми прививками. Шипохвосты, конечно, заразу не переносят, но чиновникам этого не докажешь. Только поделись секретом -- за каким Протонием тебе эта гадость дома? 
   
   -- Не мне, а сестрице моей. 
   
   -- Младшей, конечно? 
   
   -- Тринадцать лет. 
   
   -- Да уж, специфические вкусы у подрастающего поколения. Моей дочери скоро восемь, а видел бы ты, что она тащит в дом... 
   
   Так, за ни к чему не обязывающей болтовней подходил к концу долгий перелёт. 
   
   В лучах заходящего солнца -- разница во времени была разительной -- самолет снижался над океаном. 
   
   По одному стали просыпаться туристы и бизнесмены средней руки. Киношники принялись расталкивать своих более набравшихся товарищей, а бедные стюардессы, не зная, чем им помочь, бесполезно толклись в проходе. От туалетов протянулась очередь до середины салона. 
   
   -- Сколько летаю -- тут всегда так... -- проворчал Лад. 
   
   -- Так, наверное, везде, -- согласился Нойро. 
   
   -- А ты где еще бывал? -- поинтересовался Мартиус. -- Я тут заметил, что Дэсвери о Туллии с Леллией упоминал... Было? 
   
   -- Еще в прошлом журнале, "Зеркальный мир" назывался... 
   
   -- Класс! -- восхитился молодой археолог. -- Ну и как там? 
   
   Нойро пожал плечами, надеясь, что про тот случай со звероящером забыли уже все: 
   
   -- Холодно. 
   
   -- Надо как-нибудь съездить. Ты полярное сияние видел? 
   
   -- Один раз. И то так, слегка... 
   
   -- Ну, ясное дело -- не радуга... И про что ты писал? Про доблестных полярников? 
   
   -- И про полярников, и про сейсморазведку, и про сдвиги полюсов, и про новые открытия... разные, -- успокоившись, что про ящера Мартиус не слышал, расслабился Нойро. 
   
   -- Надо почитать. "Зеркальный мир", говоришь? 
   
   Дались ему эти Туллия и Леллия... Самолет же нёсся к посадочной полосе. 

*** 
   
   Археологов под началом Йвара Лада было шестнадцать человек, а вместе с самим Ладом и "подшефным" журналистом Сотисом их насчитывалось восемнадцать. И из восемнадцати всего одна женщина. Правда, невыразительная и, прямо сказать, не красавица -- если бы можно было разглядеть что-то под стеклами её гигантских солнцезащитных очков-хамелеонов... В мужском и великоватом ей грубом комбинезоне грязно-серого цвета Нойро даже не сразу распознал в ней даму. Её темные волосы были столь короткими, что едва выглядывали из-под песочного цвета фуражки с огромным козырьком. Заострённый нос торчал между стеклами уродливых очков, что придавало её лицу сходство с черепом. Узнать, есть ли у неё хоть намек на талию, было и подавно невозможно в этом мешке. Но как у единственной женщины в мужском коллективе её имя Нойро запомнилось. Запомнилось оно и ещё по одной причине -- она была однофамилицей кудряшки Пепти, только это "чудо" звали Нэфри. Нэфри Исет. Интересно, что сказала бы спортобозревательница, которая на каком-то банкете, будучи изрядно навеселе, хвасталась, будто её фамилия "уходит корнями в одну очень древнюю династию" и очень редка?.. 
   
   Нойро на всякий случай спросил, не доводится ли археологине родственницей некая Пепти Исет. В ответ Нэфри лишь пожала плечами и покачала головой. 
   
   -- А верно, что ваша фамилия из древнего аристократического рода? -- продолжал расспросы журналист, замечая, что она чем-то скована и по непонятной причине чувствуя в себе желание помочь ей раскрепоститься. 
   
   Однако дама в помощи явно не нуждалась: 
   
   -- Не более чем фамилия Сотис, господин Сотис, -- довольно желчно отрезала она, тем самым давая понять, чтобы её немедленно оставили в покое, причем все. -- Вы собираетесь писать на тему "Генеалогическое древо семейства Исет"? 
   
   Надо же, какие мы недотроги, подумал Нойро, но требование археологини без сожаления исполнил. 
   
   У маленького потрёпанного временем аэропорта Франтира их ждал маленький и, что характерно, тоже потрёпанный временем автобус. 
   
   -- До перекопа нас везут, дальше -- ножками часика три... -- объяснил Мартиус журналисту, сочувственно глядя на два его рюкзака, один из которых был набит ненужной палаткой. -- Знаешь, ты брось палатку в автобусе, на обратном пути заберёшь... 
   
   -- Ладно. 
   
   Мартиусу и Нойро достались места сзади. 
   
   -- Береги зубы. Не дорога -- песня! 
   
   В кресле перед ними сидела Нэфри Исет, женщина без возраста и почти без пола. Чтобы не терять времени попусту, она уже вгрызлась в какую-то серьёзную книжку без картинок. Наверное, чтобы Нойро стало наконец стыдно за свою некомпетентность. Журналист видел её шею и часть лица, не закрытую очками и козырьком. Морщин, по крайней мере, нет, что радует: одна грымза уже сидит возле него на работе, не хватало здесь второй. А если молодая, да ещё и затюканная, то, по крайней мере, не станет на всех рычать и наводить свои порядки. 
   
   -- Нечасто женщины идут в археологи? -- шепнул он Мартиусу. 
   
   -- А? Ты про Исет, что ли? В общем, нечасто -- хлопотная это профессия, ездить много приходится, читать опять же, в земле ковыряться, ногти портить... 
   
   -- Если только последнее, то мою маму бы это не остановило... 
   
   -- Нэфри у нас династийная, особый случай... 
   
   -- Это как? 
   
   -- У них в роду, даже по женской линии, все в археологах побывали -- и мать, и бабки, и прадед... Все на этом малость повернутые. Нэфри -- девчонка способная, но зелёная еще: лишь второй год с нами мотается. Прошлым летом диплом защитила. Распыляется малость... Но диплом, говорят, с отличием -- от них с Йваром ничего толком не добьешься, а он у неё на защите сидел... 
   
   Значит, она даже на пару лет моложе Нойро будет? Ну и видок у неё -- не позавидуешь. С такой внешностью только в учёные и идти. Это в кино светилами науки становятся грудастые блондинки и брюнетки с журнальных обложек... Правда, с первого же взгляда Сотис смутно ощутил в ней что-то знакомое, но это было точно не сходство с её однофамилицей Пепти -- та вообще красавица по сравнению с этой ухмылкой природы... 
   
   Ехать пришлось долго, а тем временем начало катастрофически смеркаться. Освещение в автобусе работало в четверть силы, и потому Исет, не удосужившись освободиться от своих стрекозиных очков, пришлось спрятать книгу в рюкзак и попытаться подремать. Какое там! Задние ряды скакали на ухабах, так что пассажирам представилась полная возможность почувствовать себя укротителями необъезженной лошади. Причем лошадей-то Нойро любил, да и на норовистых ездить приходилось, но в автобусе комок тошноты постоянно подкатывал у него к горлу, вызывая стойкую дурноту. 
   
   Внезапно их обогнал джип, набитый теми самыми туристами-кладоискателями. Проезжая мимо окон автобуса, они, такие благочинные в самолете, сейчас стали свистеть и бесноваться. Один при этом исхитрился повернуться к археологам спиной и попытаться стянуть штаны, но остальные вовремя его успокоили. Похоже, что время, которое ненадолго выиграли у них ученые, туристами было проведено не зря: кроме выпивки, во Франтире почти в открытую торговали наркотиками разной степени тяжести -- тут представители закона смотрели на это сквозь пальцы. 
   
   Джип унесся вперед, а Мартиус мрачно заметил: 
   
   -- Ну все, теперь засрут самые удобные бивуаки... Извини, конечно, за выражение... 
   
   -- Да ладно -- я того же мнения... 
   
   Нэфри покосилась на него из-за плеча. 

*** 
   
   Перекоп Айдо оказался немалых размеров каньоном, преодолев который, исследователям пришлось еще долго, в полной темноте, нагруженными под завяз, ковылять по пересеченной местности глубже в сельву. Нойро надеялся лишь на то, что идущий впереди руководитель -- Йвар Лад -- знает наиболее безопасные для жизни тропы и ведет свой отряд именно по ним. Ибо идти с тремя факелами на всю группу было, мягко говоря, некомфортно. А тут еще повсюду горланили и выли потревоженные представители дикой местной фауны, да воздух звенел от безбожно кусающих насекомых, от которых не спасали ни мази, ни спреи. Похоже, изголодавшиеся по человечине, твари жрали химию с тем же удовольствием, что и кровь. Нойро подумал, уж не их ли имели в виду мудрые советчики, говоря про каннибалов сельвы... 
   
   Наконец кто-то впереди сказал, что видит руины, и через пятнадцать минут они уже располагались внутри некой каменной постройки, возвышавшейся вблизи невидимой в темноте речки. 
   
   Нойро почти на ощупь распаковал спальный мешок, забрался в него и отключился, не успев сосчитать до трех. 
   
   Он подскочил еще до первого луча, чувствуя себя прекрасно выспавшимся, но безжалостно искусанным. Тело нещадно зудело и ныло, лицо определённо припухло в нескольких местах. Утешало (хотя и не слишком) одно: все тут такие. 
   
   Очень захотелось смыть вчерашний пот, почистить зубы, а если повезёт, то и побриться. Нойро вытащил все необходимые для этого принадлежности, разделся до плавок и беззаботно отправился к берегу. 
   
   И там понял, что проснулся не первым. А также был приятно поражён увиденным. 
   
   Фигура у Нэфри Исет присутствовала. И, пожалуй, была намного лучше, чем у однофамилицы, хотя кудряшку Пепти журналист в купальнике не видел. Да и без фуражки и очков её личико казалось вполне юным и миловидным, хотя подробностей с такого расстояния поражённый Нойро разглядеть не успел. Чтобы не тревожить суровую археологиню, он быстренько повернул в сторону, продрался через заросли и вышел к реке шагов на сто ниже по течению. Надеясь, что Нэфри уже ушла (она как раз выходила из реки, когда он её увидел), Нойро с размаху прыгнул в воду и с минуту проплыл, извиваясь, как рыба, и стелясь у самого дна. После такого "перегона", как ночью, вода была в самый раз. Мутновата, конечно, но он приехал сюда все-таки не видовое разнообразие пресноводных изучать... 
   
   Нойро вынырнул и, проморгавшись, увидел на камне, с которого только что прыгал, стоящую с его полотенцем в руке Нэфри. Она так и была в купальнике -- видимо, догадалась или заметила, что он её уже раскусил. 
   
   -- Привет! -- сказал Нойро, снесённый течением шагов на десять ниже, и, борясь с водой, подплыл на место. 
   
   -- У тебя есть сыворотка от укусов ядовитых змей и пауков? -- вместо приветствия спросила археологиня, все так же одной рукой удерживая полотенце на расстоянии от себя. 
   
   -- Нет. 
   
   -- Так нечего бродить по кустам, тем более что я видела, как ты вышел из домена. 
   
   Она развернула его полотенце, и Нойро с невольным содроганием узрел сидящего на ткани громадного паука, который словно оцепенел и не двигался. 
   
   -- Этот, правда, не ядовит, да и солнечный свет его парализует, -- Исет небрежным щелчком отправила мерзкое насекомое в траву, -- хотя тяпнуть может, и мало не покажется. Но мне почему-то не кажется, что ты умеешь отличать ядовитых от безвредных. 
   
   -- Гм... -- впечатлённый, Нойро, глядя под ноги, выбрался из реки и внимательно осмотрел поданное полотенце: к насекомым он относился лояльно, но паукообразных не терпел, страдая лёгкой формой арахнофобии. -- Я просто не хотел вам мешать. 
   
   -- Я бы тебе об этом сказала, -- она с насмешливым видом сложила руки на груди, продолжая разглядывать его сверху, с камня. -- Сельва -- место мерзкое. Тут тебе и твои красивые мускулы не помогут, если что... 
   
   Она поддевала его, разговаривала на "ты", но всё это ему нравилось. Приятный контраст сыграл свою роль. 
   
   Глаза у нее были красоты необыкновенной -- светло-карие, с янтарным лучиком внутри. Всё лицо, казавшееся вчера таким невзрачным, преобразилось. Да и носик -- действительно заострённый -- теперь казался скорее аристократичным. Вот что творят неправильно подобранные аксессуары, как говорит кутюрье Как-Его-Там-Не-Помню. На девушку с обложки она, конечно, не тянула и сейчас. Но кто знает, где их там штампуют, этих девочек с обложки? В больших глазах Нэфри Исет читался недюжинный ум, а за одно это Нойро мог простить человеку если не всё, то многое. По крайней мере, то, что этот человек не дал ему спокойно побриться. 
   
   -- Я вчера... устала сильно... -- немного извиняющимся тоном произнесла она, глядя, как Нойро пытается намылить искусанное лицо. -- Очень тяжело переношу путешествия... 
   
   Может быть... Хотя, если вспомнить, как стоически она вела себя в автобусе, да и потом даже вздоха от неё на всем пути не было слышно -- уж кому-кому, а Нойро довелось всю дорогу идти вслед за нею, -- усталой её не осмелился бы назвать никто. 
   
   -- Видимо, выносливость у в-в... у тебя в крови, -- тоже решив не церемониться с множественным числом, заметил Нойро и принялся скрести бритвой по щекам. -- Наверное, впитала с молоком матери? 
   
   В ее глазах заплясали лучики, теперь уже не янтарные, а золотистые: 
   
   -- Это тебе Мартиус поведал душещипательные подробности? Не беспокойся, трогательной истории о героически погибших в походе предках у меня нет: мама до сих пор, к счастью, жива-здорова, а бабушка мирно отошла в лучшую жизнь, когда я была маленькой. Ей тогда уже перевалило за восемьдесят... 
   
   -- Ого! 
   
   -- Да. У нас в роду так повелось. А моей маме сейчас шестьдесят три, соответственно, меня она произвела на свет в сорок. И она до сих пор лазает по горам не хуже нас с тобой... 
   
   -- Но сестёр у тебя точно нет? 
   
   -- И братьев тоже. И фамилия Исет передается от матери к дочери, начиная с бабушки, умершей в восемьдесят с хвостиком. 
   
   -- А как же... -- начал было Нойро. 
   
   -- Предупреждаю дурацкие вопросы: они никогда не обременяли себя брачными узами. За что я им весьма благодарна. На этом, я надеюсь, твоё профессиональное, -- она сделала ударение на слове "профессиональное", -- любопытство полностью удовлетворено? А вообще не советую тебе слишком часто полоскать этой водой рот: тут в двухстах шагах выше по течению сероводородный источник... 
   
   Нойро, как раз собравшийся проделать то, о чём говорила Нэфри, стал отплевываться. Девушка рассмеялась: 
   
   -- Я пошутила, -- она протянула ему руку и помогла взобраться на камень. -- Нам пора. Таковы правила: кто первый встал, тому и котелок в зубы... Знаешь, как сейчас все захотят есть? 
   
   -- Догадываюсь, -- сдержав смешок, Нойро, у которого желудок уже сводило от голода, покосился на неё. -- А насчет предков ты тоже пошутила? 
   
   -- Нет. Насчет предков -- серьёзно. 
   
   И она пошла вперед, время от времени оглядываясь, словно проверяла, не свернул ли он с безопасной тропинки в кишащие змеями кусты. 
   
   Когда лагерь стал просыпаться, они с Нойро давно сидели возле костра, над которым булькал громадный котел, причём Исет уже была полностью закамуфлирована в свою вчерашнюю жуткую униформу. Журналист только поражался её упорному нежеланию не то что приукрашать, но хотя бы не портить себя. 
   
   Есть хотелось невыносимо. Хорошо, что мама натолкала ему полрюкзака всяких круп и консервов. А он-то ещё отказывался, мол, что я, жрать туда еду, что ли? Всё-таки мудрый народ эти женщины. Пусть и не все, но некоторые -- точно. 
   
   Пока Нэфри возилась у котла, искусанные и просыпающиеся археологи неторопливо подтягивались к ним. Некоторые угрюмо отмалчивались, приходя в себя после ночного перехода, иные вели негромкие разговоры. Журналист вначале прислушивался к их речам, но реплики пестрили столь невообразимыми терминами, что постороннему не стоило и мечтать понять смысл беседы. По контексту можно было догадаться лишь о том, что учёные планируют сегодняшний день и определяют фронт работы. 
   
   Консервы Нойро, брошенные вместе с другими продуктами в общий котёл, всем пришлись по вкусу. Один из исследователей, парень -- ровесник Нойро, если не моложе -- явно заигрывая, попросил Исет записать ему рецептик блюда. Демонстративно задув головню, девушка повернулась к нему с обугленной и дымящейся деревяшкой в руке: 
   
   -- Давай. Вот только на чём бы? А? -- и многозначительно поиграла бровями. 
   
   Парень почесал за ухом и отшутился. Мужчины постарше, те, что годились по возрасту Нэфри в отцы, засмеялись, явно одобряя её выходку. Да и Нойро, которому она ещё вчера так не понравилась, не смог теперь сдержать улыбку. 

3. "Атавар ванта!" 
   
   Уже два дня каждый в лагере выполнял свои обязанности: несколько человек поочерёдно уходили в сельву, нагрузившись инструментами, те, кто посменно оставались, готовили пищу и совершенствовали условия жизни в домене: прогнозы обещали скорую бурю. 
   
   Нойро замечал, что Нэфри Исет в лагере не остается ни при каких обстоятельствах -- ни посменно, ни как-то иначе, -- но при этом и инструментов с собой много не берет. Держалась она, как правило, возле руководителя, Йвара Лада, и его помощника, Клива Мартиуса. 
   
   Попытки Нойро добраться до племени аборигенов увенчались успехом лишь с четвёртого раза. Причем в третий ему помешали те самые туристы-кладоискатели, обнаружившие поселение раньше него и устроившие там обмен безделушками. Всё это Нойро наблюдал, сидя на старом кривом дереве, так что назвать это совсем уж неудачной вылазкой тоже было нельзя: он успел пофотографировать селение и убедиться, что дикари немного знакомы с кемлинским языком. Это утешало. Беспокоило пока лишь одно: слова телеведущего и Клива Мартиуса о том, что лишь ленивый не писал ещё об этом племени. 
   
   Нойро никогда не страдал от избытка амбиций -- в общем-то, характером он обладал сдержанным и немного замкнутым на своём внутреннем мире: так уж получилось, что это оказалось для него важнее повседневной суеты. И в то же время жевать и пережевывать то, что до него уже давно выплюнули другие, претило его профессиональному самолюбию. На полюсах он находил интересный, даже в чём-то уникальный материал -- так неужели здесь ему это не под силу?! 
   
   Аборигены встретили его так же радушно, как и туристов. Правда, большой разницы между туристом и журналистом они не видели. 
   
   Одеты дикари были замысловато. Некоторые, так и оставив снизу лишь набедренную повязку из грубой ткани и перьев, сверху натянули пиджак -- явно размера на четыре больше нужного. Малышня щеголяла кто в рваных кроссовках, кто в надетых на голову трусах (при этом на теле не было больше ни единого элемента одежды -- дети племени по традиции бегали голыми). Темнокожие, со вздутыми от переизбытка вегетарианской пищи и рахита животами, жители поселка все как один вышли взирать на беловолосого пришельца. Но по их взглядам было заметно, что этот гость для них является отнюдь не диковиной, а скорее источником новостей и всяческих шмоток -- вроде развозчика сырных лепешек в городе. 
   
   Нойро даже придумал было заголовок статьи: "Испорченные цивилизацией дикари", потом мысленно зачеркнул слово "дикари" и для вящей убедительности и сенсационности вставил: "людоеды". 
   
   "Может, придумать, как я спасался бегством от голодных каннибалов, да и дело с концом?" -- мелькнула у него унылая мысль при бойкой раздаче значков с изображением знаменитой нынче поп-группы "Мальчики-зайчики"-что-то-там-такое-ещё. 
   
   Дикари суетились, выдергивали друг у друга побрякушки, отгоняли особенно нахальных детей. Нойро никогда раньше не доводилось общаться с подобным контингентом, и потому остатки стереотипных взглядов на романтику дикой жизни сельвы крошились и таяли под громкие вопли горластых хозяев деревушки. Журналист почувствовал, как уходит последняя надежда сделать приличную статью, сменяясь мрачной обречённостью. Намечая пути к отступлению, он начал озираться по сторонам. Красоты экзотической природы уже не радовали глаз, а сейчас Нойро особенно хотелось просто воспользоваться зарослями погуще, дабы скрыться отсюда и более на пушечный выстрел не подходить к развращённому приезжими поселку. 
   
   И тут взгляд его упал на стоящие вдалеке, в конце кривой тропки, у большого жилища, носилки с человеческим телом. Был этот дикарь жив или мертв, отсюда не разобрать. Нойро тут же ощутил в себе проснувшуюся гончую. 
   
   -- Кто это? -- резко поднявшись на ноги, указал он в сторону носилок. 
   
   -- Это... это... не есть интерес... -- залопотали дикари, кто во что горазд. -- Значуки, значуки нада... давай ищщо хароши значуки... 
   
   Они так бесхитростно пытались его отвлечь, что Нойро стало немного смешно: 
   
   -- Будут вам "ищщо хароши значуки", но сначала ответьте, что там случилось и кто это? -- он сделал было движение в ту сторону, однако носилки подхватили выскочившие из жилища люди с копьями. 
   
   Несколько тёмных рук тут же уцепилось за одежду журналиста, давая возможность копьеносцам с их ношей беспрепятственно скрыться в сельве. Нойро брезгливо оттолкнул от себя чумазые конечности аборигенов: судя по исходившему от них сладковатому запаху, они редко общаются с водой, да и то, наверное, лишь в случае, когда отправляются ловить рыбу. 
   
   -- Нельзя туда... не нада... Значуки лучче! 
   
   -- Так что случилось с тем человеком? -- настаивал Нойро, отодвигаясь от них подальше и больше не делая попыток настигнуть носилки. 
   
   Все из той же хижины вышел высокий -- выше всех в племени, ростом едва уступающий Нойро -- мужчина. Этот до маскарада не опускался. Его тело покрывали татуировки, торс был строен и подтянут ("Уж наверняка не одну траву жрет"), а стан величествен. 
   
   -- Это мой помощник, -- к удивлению журналиста, почти без акцента сказал вождь -- в том, что это был вождь, молодой человек ни на секунду не усомнился. 
   
   -- И что с ним? 
   
   -- В сельве его порвал зверь, -- вождь склонил голову к плечу; его волосы были заплетены в мельчайшие косички, перевитые гибкими стебельками и увенчанные цветными пёрышками, на татуировках красовались орлы, ягуары, точки, волны, круги и полосы вперемешку со старыми и свежими шрамами -- ни единого "живого" места на коже. 
   
   -- Он умер? 
   
   Вождь презрительно взглянул на Нойро, медленно повернулся к сельве, посмотрел вслед давно исчезнувшим копьеносцам и так же неторопливо вернулся в прежнее положение: 
   
   -- Нет. Он жив. 
   
   -- А почему его понесли в лес... в сельву? 
   
   -- Гость, я не могу тебе этого сказать, -- высокопарно отрезал глава племени, и при иных обстоятельствах эта патетика показалась бы журналисту забавной, особенно в сравнении с поведением похожих на обезьян в зоопарке соплеменников. -- Ты хотел говорить с моими людьми? Говори. Царапал в своей книжке? Царапай. И даже щёлкай коробкой с молнией. Я разрешаю тебе всё это. Взамен -- не спрашивай ни у кого о моём помощнике. 
   
   И, показывая неприемлемость возражений, он тоже отправился по кривой тропинке. Навстречу уже семенили копьеносцы, правда, без носилок. Вождь отрывисто бросил им что-то на родном наречии, и они как побитые собаки поплелись вслед за ним в его хижину. По этой пантомиме нетрудно было догадаться, что сейчас "шеф" устроит им разнос за не вовремя унесённого раненого. 
   
   А к Нойро вновь подступило племя, протягивая руки для получения безделушек. 
   
   Журналист вернулся в лагерь археологов, сел у огня, нахмурившись и задумчиво кусая губы. Он был до того погружен в свои мысли, что не заметил, как принялся покусывать костяшки на кулаке. 
   
   -- Надо же так оголодать! -- пошутил Мартиус, зачерпывая ложкой из котла и проверяя варево на готовность, а затем показывая Нэфри большой палец. -- Что надо! Зови народ... 
   
   Не услышав его, Нойро поднял голову и рассказал о своих приключениях ему, Ладу и археологине, разливавшей суп по мискам. 
   
   -- Н-да, интересно... -- заметил Лад. -- И больше ты этого раненого не видел? 
   
   -- Нет. Мне не дали. Хотя было искушение пойти в обход и проверить, что там за дела... Наверное, завтра так и сделаю... 
   
   Нэфри бросила на него короткий взгляд и пожала плечами в ответ на свои собственные, не озвученные, мысли. 
   
   Ученые снова весь вечер говорили о предстоящих завтра раскопках, спорили, перешучивались, причем смысл шуток ускользал от журналиста. И это не только потому, что он мог думать только о странных событиях в племени дикарей, но и от их малопонятного, изобилующего терминами, языка. Нойро, сам не отдавая себе отчёта, наблюдал за Нэфри. Вдохновлённая, девушка-археолог с горящими глазами объясняла Мартиусу, что она думает о каких-то периодах. Клив поинтересовался, как продвигается экспертиза. Нэфри покосилась на журналиста и ответила, что пока никак. Нойро чувствовал её горячее желание поговорить об этом с руководителями, но он, как посторонний, был ей помехой. Возможно, ещё и поэтому она была не в состоянии скрыть своей досады от его постоянного присутствия. Впрочем, он не мог быть в этом окончательно уверен... 
   
   После ужина все разбрелись по своим делам. Нойро колебался, но что-то тянуло его к Исет. Хотелось просто поговорить. Ему нравились вдохновлённые люди, а она только сегодня проявила себя. Он почувствовал в ней даже что-то одержимое и слегка удивился, настолько это качество изменяло её первоначальный облик. Дождавшись, когда Нэфри вдоволь пообщается с Мартиусом, молодой человек осторожно подошёл к ней. 
   
   -- Привет... -- сказал он. 
   
   -- Привет, -- откликнулась Нэфри совсем другим голосом, чем минуту назад говорила с коллегой, и выжидающе уставилась на журналиста; он ещё никогда доселе не чувствовал себя столь чужеродным по отношению к кому бы то ни было. Девушка молчала, а Нойро пытался подыскать хоть какой-нибудь вразумительный предлог, чтобы завязать беседу. 
   
   -- У тебя есть минутка? 
   
   -- Смотря на что... -- в её тоне послышалась настороженность. 
   
   -- Просто мне кажется, что ты намного лучше знаешь эти места, чем я... Хотел немного посоветоваться. Если ты не слишком занята, конечно... 
   
   Она поднялась с корточек, но и после этого Нойро приходилось нагибать голову, чтобы разглядеть в темноте её лицо, освещённое бликами догорающего костра. Было очень душно, насекомые совсем взбесились и почти не реагировали, когда от них отмахивались. Репелленты приносили мало пользы, и одуревшая от приближения грозы мошкара готова была загрызть свои жертвы до смерти. 
   
   -- Ты... когда-нибудь общалась с кем-нибудь из племени, в котором я сегодня был? 
   
   -- Нет. 
   
   -- А что ты думаешь о том, что я рассказал? 
   
   Нэфри пожала плечами: 
   
   -- Ничего. Мне это неинтересно. 
   
   -- Но я заметил, что ты как-то так повела плечами... будто... Впрочем, я, наверное, накручиваю... 
   
   Она смягчилась, даже слегка улыбнулась: 
   
   -- Просто я бы на твоём месте не стала туда соваться. Ты же не знаешь их обычаев... 
   
   -- А ты? Ты ведь раньше приезжала сюда, верно? 
   
   Девушка переплела пальцы и подперла сомкнутыми кулаками подбородок. А у неё приятный овал лица, попутно отметил журналист. 
   
   -- Нойро! Я аспирант кафедры археологии, а не этнограф. Тебе это о чём-то говорит? 
   
   -- Отстать? -- предположил он. 
   
   Она рассмеялась, да ещё и весело так -- вот уж не ожидал, так не ожидал! Как девчонка. 
   
   -- Да нет, нет... Всё нормально. Я тебе сказала своё мнение. Ты, как журналист, советам, скорее всего, не внимаешь. Так зачем на эту тему просто так гонять воздух, м? Если тебе просто не с кем поговорить, то давай поговорим... 
   
   Прямолинейная дама. Но это хорошо. Расковывает. 
   
   -- Ну да. Ты угадала. И других тем я пока не нашёл... 
   
   Она мотнула головой в сторону костра, где ещё хоть как-то, с грехом пополам, можно было спастись от комаров и мошкары. 
   
   -- Ты немного необычный журналист, как я заметила. Я, правда, не слишком много знаю журналистов, но... Так о чём ты хочешь написать? 
   
   Нойро рассказал. Она слегка задумалась, поджала полные губы. 
   
   -- Лично мне было бы интересно почитать про древние города, находки... -- сказала Нэфри. -- Но твоему начальнику, наверное, виднее... 
   
   -- Может быть... Послушай, не истолкуй меня превратно, но мы действительно раньше с тобой нигде не виделись? 
   
   Нэфри внимательно всмотрелась в него. В этом парне -- в целом приятном, но внешне самом обычном -- чувствовалась искренняя озадаченность. Из-под козырька спортивной фуражки по-мальчишески выбивается непослушный белокурый вихор. Светлые глаза смотрят открыто, просто. Коли не журналистский приём, то этот Нойро к себе располагает. 
   
   -- Стараюсь не истолковывать превратно и думаю, что нигде. Ну разве только если ты наведываешься в КИА... или тебе нравится "тяжёлая" музыка... 
   
   -- "Тяжёлая" музыка? Ты часто бываешь на таких концертах? 
   
   Она хмыкнула, слегка отвернулась. 
   
   -- В общем, да. Бываю. И часто. 
   
   -- А на каких выступлениях? Я в этом плане придирчив, если это не касается работы... 
   
   Он никак не мог понять, отчего Нэфри так развеселилась, заговорив об этом. 
   
   -- Я на многих бываю. Кстати, мне очень нравится стиль "Гармонии" и "Жанра Ха"... Некоторые из зарубежных... 
   
   Нойро не слишком интересовался этим направлением в музыке, но кое-что ему нравилось, так что поболтать об этом с Нэфри он мог. И чем больше слушал её, тем больше проникался впечатлением, что есть в этой девушке какой-то фанатизм, способный свернуть горы. Если она была чем-то увлечена, то не могла не говорить об этом. И, судя по всему, круг её интересов был довольно широк, если уж она разбиралась и в своём профиле, и в музыкальных направлениях. Искорку в глазах не скроешь. 
   
   -- А можно немного нескромный вопрос? -- спросил Нойро, когда тема постепенно иссякла. -- Вы с мамой дружны? 
   
   -- Да. Она любит поворчать, повоспитывать, но в целом мы с ней близки. И у нас есть общий интерес... 
   
   -- Она помогает тебе в учёбе или ты сама по себе? 
   
   -- Ты хочешь узнать, пользовалась ли она своими связями, чтобы я могла ездить в экспедиции, ещё не доучившись в институте? 
   
   Куда деваться от её проницательности? 
   
   -- Что-то вроде того... Я не хотел обидеть, если что... 
   
   -- Нормальный вопрос. Закономерный. Мужской. 
   
   И правда язва! Особенно если учесть, как она подчеркнула последний эпитет... 
   
   -- Я не могу сказать, чтобы она именно пользовалась связями, но что-то в этом роде есть: они давно дружат с Ладом, я знаю его с малолетства, наши семьи частенько вместе проводили досуг, выезжали отдохнуть... Никуда не денешься, Йвар мне как... старший брат, наверное. 
   
   Нойро почему-то показалось, что ей хотелось сказать "как отец", но она подобрала иное слово. Наверное, в глубине души она не так уж гордилась неполнотой своей семьи, как хотела показать, тем самым подавляя в себе связанный с этим обстоятельством комплекс. Однако подобные его домыслы уже из области психологии, а журналисту почему-то не хотелось раскладывать личность Нэфри на "составляющие". Она была очаровательна именно в целом и всё больше нравилась ему. Со своей язвительностью, одержимостью, дерзкостью, игрой в недосягаемость и, главное, -- этой искоркой в глазах. А ещё... нет, где-то он её видел, совершенно точно. Это не тот избитый приём, который Нойро и сам пару раз использовал, чтобы познакомиться с понравившимися, но не слишком отягощёнными интеллектом девушками. Причём видел он Нэфри так, что запало в душу... 

*** 
   
   Ночью разразилась страшная гроза. Археологи очень кстати укрепили шатающиеся камни в домене, иначе те могли бы вывалиться и придавить кого-нибудь из спящих. Земля дрожала от раскатов грома. Да, природа закатила истерику на славу -- кто не бывал в этих краях, тот и не поймет. 
   
   Нойро лежал в своем полузастёгнутом мешке и думал о разговоре с Нэфри. Она сказала, что не стала бы соваться в дела дикарей. Но перед этим созналась, что её это просто не интересует. Что-то подсказывало журналисту: будь девушка увлечена данной темой, вряд ли её остановили бы условности и прочие табу аборигенов. Это просто читалось сегодня во всём её облике. 
   
   А ведь дикари не на шутку всполошились, когда он попытался пойти за носилками. Значит, что-то тут есть. Может, это какой-то сакральный языческий обряд, который нельзя наблюдать чужаку? Жертвоприношение? Да что угодно! Можно гадать хоть до умопомрачения. Скорее бы наступило утро, а там уж он изыщет способ узнать, с какой целью дикари производили все эти манипуляции с носилками. 
   
   Представляя, как поступит завтра, Нойро начал дремать и вдруг подумал: почему бы сейчас не попробовать "перекинуться"? Ненадолго и не на "серую пустошь", а на более привычный уровень... 
   
   Половина людей ещё не спала. Археологи лежали в мешках и болтали кто о чем. Не спала и Нэфри -- иногда её голос приятным диссонансом вступал в мужской бубнёж. 
   
   Нойро расслабился и одновременно сосредоточился на цели. Бормотание перестало его отвлекать, затем пропали и слух, и осязание... 
   
   ...Он плыл прямо над мешками. Нефизическим зрением он видел всё почти как днем. Стоп! Кто это?! Йвар Лад? Точно, но что это с ним? Неужели... 
   
   Поначалу замерев от неожиданности, Нойро разобрался, в чём дело, и расслабился. Лад просто спал. У спящих людей -- у сестры, например, и еще у двоих-троих, кого он "проведывал" по ночам во время прогулок "сквозь стены и другие неодушевленные и непроницаемые предметы", -- такое изредка встречалось. Что-то серебристое, тонкое, как паутинка, колыхалось поверх физического тела Лада, иногда отставая сильнее, а иногда, наоборот, словно "вдавливаясь" в кожу и пропадая. Паутинки никогда не замечали присутствия Нойро и не отрывались от тел до конца. Паутинка Лада повела себя так же: когда руководитель экспедиции сглотнул и слегка повернулся во сне, она просто втянулась внутрь. Ждать её повторного появления Нойро не стал -- поплыл дальше и завис над Нэфри. 
   
   Всполохи молний иногда освещали её сильнее, хотя Нойро и без того хорошо видел выглядывающее из "спальника" лицо девушки. Её большие глаза, ничего не видя в темноте, были раскрыты, зрачки направлены в потолок. Она с кем-то вела беседу, однако Нойро здесь улавливал лишь бессмысленные обрывки фраз, как в сломанном радиоприемнике. 
   
   Он ощутил прилив странного желания -- приблизиться к неприступной археологине и, пользуясь невидимостью, коснуться её лица, а затем посмотреть, что будет. Ведь он мог по желанию либо проходить сквозь предмет, либо ощупывать его, чувствуя структуру, как в физическом мире. Нойро понял и натренировал это очень давно, сопоставив случаи проникновений сквозь стёкла, двери, стены, полы и потолки, а также тот казус, когда увидел свою ещё не родившуюся сестру в животе мамы, с моментами, где спокойно исследовал текстуру того или другого предмета, касаясь его нефизической рукой. Он не мог повлиять на месторасположение предмета, если не учитывать, что не раз гасил зажжённые свечи, а однажды, пусть и ценой долгих усилий, сумел скинуть на пол лежащий на самом краю стола блокнот. Значит, это тонкое тело реально может прикасаться. Почему бы не проделать то же самое с живым человеком? В крайнем случае, даже если Нэфри что-то и ощутит, он в своем мешке лежит слишком далеко, чтобы вызвать подозрения, да и остальные тоже не могли бы до нее дотянуться, так что закономерная пощечина не грозит никому. 
   
   Нэфри словно притягивала его. Пожелай Нойро сейчас повернуться и улететь, у него бы вряд ли это получилось. Что это с ним творится, интересно? 
   
   Едва он коснулся грудью и животом её мешка, девушка перевела глаза прямо на него. Их взгляды встретились, его слегка отбросило. Неужели она смогла его увидеть?! 
   
   Но в то же время её губы выговаривали какие-то слова, адресованные совсем не Нойро. "Бу-бу-бу", -- вещал не то Мартиус, не то ещё кто-то слева. 
   
   Голос Нэфри как бы разделился на физический и на нереальный, тихий, прозвучавший только у Нойро в голове. Она сказала, вернее, приказала: 
   
   -- Ложись спать! 
   
   -- Что?! -- переспросил он, опешив. 
   
   Глаза рассерженно сверкнули -- и только затем полыхнула очередная молния. 
   
   -- Сейчас тебе надо отправляться к себе и спать! -- безоговорочно повторила Нэфри под аккомпанемент своих же физических слов и после этого отвернулась, чтобы вновь уставиться в темноту потолка. 
   
   "К посёлку дикарей!" -- отдал себе распоряжение Нойро, взвиваясь в воздух. 
   
   Он никогда раньше не делал вылазок в грозу. И напрасно сделал это сейчас. Остатки благоразумия и чувства самосохранения испарились от приказного тона этой девчонки -- если, конечно, её непроизнесённые слова Нойро не померещились. 
   
   Так его не болтало еще никогда. Впечатление, что тебя мотает вокруг всей планеты на взбесившемся дельтаплане, надолго запомнилось молодому человеку. Бесчисленное количество раз он велел себе вернуться в "убежище" и не мог этого сделать, отчаиваясь все больше. Мало того, Нойро не представлял, куда вернуться. Как тогда, когда его приводила в сознание мама. 
   
   Чувство холода -- первое осязаемое чувство в этом мире -- вернуло его в домен археологов. Словно поверженный титан, молодой человек рухнул в своё тело. 
   
   Все спали. Уже светало, да и гроза удалилась. Только вот тело Нойро с головы до пояса было насквозь мокрым, включая одежду. Такого с ним тоже ещё никогда не случалось. 
   
   Измотанный до беспамятства, журналист даже не попытался переодеться. Вялой рукой застегнув "молнию" на своем мешке, он погрузился в холодный сон. 

*** 
   
   Всё позднее утро (проснуться ему удалось с огромным трудом) Нойро пронырял в переполнившейся после ливня и ещё более мутной реке. И лишь растеревшись полотенцем, смог согреться, успокоиться и привести в стройность мысли. 
   
   Похоже, все дело в электричестве. Наверное, оно как-то воздействует на ту субстанцию, которую Нойро привык считать собой. Недаром ведь его затянуло в тучи и стало швырять разрядами из стороны в сторону. Святой Дейтерий, какие же эти молнии кошмарные вблизи! Страшнее них лишь ночная безбрежная пучина, от которой неизвестно, чего ждать... 
   
   Но почему мокрым оказалось не причастное к его бродяжничеству физическое тело и одежда -- необъяснимо. При этом снаружи на "спальнике" не было ни капельки... 
   
   Да, и еще. Почудилось ему или нет, что Нэфри смотрела на него и разговаривала с ним -- нет, не при помощи языка и губ, а каким-то телепатическим способом? Вообще возможно ли такое или пора бросать с "перекидыванием" при таких-то видениях? Как бы её порасспрашивать об этом? Нойро абсолютно не представлял себе этот разговор. "Привет, Нэфри! Слушай, а ты, часом, не разговаривала со мной этой ночью, когда я вылез из тела на ночную прогулку под дождичком?" Гм, да они тут же вызовут передвижную санитарную бригаду и отправят его к протониевой бабушке назад в Киар, решив, что если уж он не псих, то наверняка наркоман. 
   
   Было пасмурно и сыро: грозовой фронт еще не до конца покинул область сельвы. Археологи совещались у костра, стоит ли сегодня отправляться на раскоп. 
   
   -- Боюсь, ребята, что нам следует остаться в лагере... -- вздохнул мэтр Лад, постукивая ногтем по стеклу наручного компаса. -- В сводках передают, что к востоку отсюда ожидаются сели... 
   
   Нойро поздоровался со всеми и присел к огню. Он исподтишка поглядывал на Нэфри Исет, но та была невозмутима, как ни в чем не бывало. Обменявшись парой невинных острот с журналистом, она подала ему дымящуюся миску. 
   
   -- Странное дело, -- испытующе посматривая то на Исет, то на Лада, заговорил Нойро и помешал варево, чтобы быстрей остыло, -- я проснулся сегодня ночью насквозь мокрый... 
   
   Неудачливый ухажер Нэфри хихикнул. Даже не взглянув в его сторону, Нойро уточнил: 
   
   -- Нет, не "хи-хи": я был мокрым от макушки до пояса. Хотелось бы узнать -- мне одному так повезло нынче или есть еще пострадавшие? 
   
   Нэфри, которой в этот момент руководитель группы что-то показывал на планшетке, вообще не слушала словесований журналиста. Те же, кто внимал Сотису, стали строить различные предположения. 
   
   -- Может, ты просто взмок от духоты? Не надо было мешок до подбородка застегивать... 
   
   -- Скорей всего, просто лежал близко от входа -- подтекло... 
   
   -- Да нет, -- с иронией ответил Нойро, прихлебывая археологинино кушанье, -- душно мне как раз не было: продрог до самых костей. А лежал я, Кайл не даст соврать, у самой дальней от входа стены, а там, я проверил, ничего не подтекало. И еще... -- он нарочно сделал паузу, надеясь, что кто-нибудь из этой парочки наконец прислушается к нему, -- когда я вывернул утром мешок, чтобы просушить, на подкладе обнаружились крошки ржавчины. Много крошек... 
   
   -- Ты не лунатик, нет? -- пошутил Мартиус. -- Может, бродишь ночами, сам того не ведая? 
   
   -- Да, с закрытыми глазами, наступая на всех спящих, выбираюсь из домена и прыгаю в мешке по пересеченной местности, -- съязвил журналист. 
   
   -- Во как! -- Мартиус толкнул под локоть Нэфри; та отстранилась от Лада и оглянулась на них. -- Странные события происходят в нашем лагере, слышите, Йвар? Нэфри? 
   
   -- Какие события? -- спросила она, и Нойро чуть не фыркнул от досады: он затевал всю эту сцену с тем расчетом, что Нэфри выдаст себя хоть взглядом -- а они с Ладом его просто не слушали! 
   
   Мартиус в двух словах передал рассказ Нойро, забыв помянуть крошки ржавчины. 
   
   -- А что ты сам, Нойро, об этом думаешь? -- Нэфри, сегодня (о, счастье!) снова без своих уродливых очков, пристально поглядела на Сотиса. 
   
   У него что-то сжалось в районе солнечного сплетения. 
   
   -- Ничего, -- смешался он и, склонившись к своей миске, наскоро доел похлебку. 
   
   Как бы там ни было, Нойро от распорядка дня археологов не зависел. Статья сама не напишется. Раскусить Нэфри Исет ему так и не удалось, да и сама девушка после завтрака незаметно исчезла, поэтому Нойро ничего не оставалось, как прихватить свой диктофон, ручку с блокнотом и бинокль (фотоаппарат, опасаясь за сохранность оптики в случае грозы, он оставил в рюкзаке) и отправиться на поиски какого-нибудь кружного пути к посёлку, чтобы хоть немного прояснить для себя ситуацию. 
   
   Журналист взобрался на очередной холм, поросший мягкой, словно шелк, с синеватым отливом травой и увидал круживший вдалеке над сельвой вертолет. Он уже так привык к полупервобытному существованию, что в первый момент даже слегка удивился, к чему здесь это чудо техники. 
   
   Судя по компасу, Нойро забрал далеко на восток. Путаясь ногами в шелковой траве, он спустился по другой стороне возвышенности, остановился перед внезапным обрывом, ухватился за ствол наклоненного в пропасть дерева с ажурной листвой и заглянул вниз. Так вот где вела свои раскопки группа Лада! Нойро приложил к глазам бинокль, чтобы как следует осмотреть окрестности. 
   
   Участок раскопок обнесли веревочной изгородью, цеплявшейся за вбитые в землю бамбуковые колышки. В центре раскопок стояли вросшие в землю почти до самой крыши древние каменные постройки, а чуть в стороне высились насыпи из свежеснятой почвы и дёрна. 
   
   Но не это привлекло внимание журналиста. Среди каменных нагромождений, утопая чуть ли не по колено в глинистой жиже, копошились люди, в которых Нойро не без досады узнал все тех же назойливых "конкурентов-кладоискателей". Жаль, что мобильный телефон здесь штука абсолютно бесполезная: первым порывом молодого человека было немедленно предупредить археологов о нарушении субординации. Поведение этих авантюристов разозлило даже не причастного к работе учёных Сотиса. Выругавшись сквозь зубы, он пошел в обход и стал возвращаться на исходную точку. 
   
   Впервые за весь день выглянуло солнышко, а сельва тут же встрепенулась и ожила звериным многоголосьем, свистом всевозможных птиц и стрекотом насекомых. Четверть часа Нойро шел под аккомпанемент этих звуков, затем снова набежали тучи. Радость природы улеглась, зверьё притихло. 
   
   Усталый и проголодавшийся -- что такое миска археологининой похлебки, когда затрачивается столько энергии? -- Нойро сверился с компасом. Шел он правильно: через пару часов тропинки выведут его к домену археологов. Оторвав взгляд от стрелок прибора, журналист краем глаза заметил в глубине зарослей человеческую фигуру. Кажется, мужскую. Кажется, одетую подобно археологам и самому Нойро. Кажется, что-то искавшую. 
   
   Журналист затаился, словно дикий зверь, пригнулся в кусты, аккуратно выглянул между веток. 
   
   Незнакомец будто растворился в воздухе. Нойро осторожно пошел к тому месту, где человек пару секунд назад стоял к нему спиной. Судорожно сжал в кармане маленький пистолет (оружие выдал Мартиус, предварительно осудив журналиста за головотяпство, мол, бродить в этих местах безоружным -- самоубийство). Подкрался, прячась за стволами деревьев... 
   
   Лианы расступились, приоткрывая малюсенькую полянку. Здесь повсюду росли какие-то странные белые цветы. Несколько стеблей срезали совсем недавно, из полостей еще проступало беловатое "молочко". Потревоженное растение издавало приторный запах. 
   
   Нойро огляделся. Опасности не чувствовалось. Сельва была покойна. Тем не менее рукоятку пистолета молодой человек не выпускал и старался ступать как можно тише, чтобы ненароком не выдать себя. 
   
   Ноги вывели на полянку побольше прежней. На почти лысой земле в необъяснимом порядке концентрически громоздились идеально круглые белые валуны, похожие на морские окатыши, из которых Нойро в детстве любил высекать искры. Только эти камни были не в пример больше -- просто гигантскими. Что означал сей кромлех1? 
   
   -- Здесь нельзя, -- услышал Нойро писклявый голос и, вздрогнув, оглянулся. 
   
   Голый мальчишка-дикарёнок, держа в руках пучок тех самых цветов, стоял в отдалении и немного испуганно смотрел на пришельца. Косички с перышками подсказали журналисту, что это ребёнок из того самого племени, с которым он познакомился не ранее чем вчера. 
   
   -- Почему нельзя? -- Нойро был удивлен, но отнюдь не запрету (здесь куда ни погляди -- везде табу), а своему состоянию: голова начала кружиться, ощущения напоминали те, что сопроводили его самый первый "выход" -- словно неведомая сила приподнимала его за макушку и плавно опускала на землю. От голода голова у него кружилась лишь раз в жизни, и то для этого ему нужно было сбиться с пути среди снежных равнин Леллии и не держать ни крошки во рту около полутора суток; тогда он уже начал отчаиваться и подумывать, что останется там навсегда... Впрочем, это было уже очень давно. 
   
   -- Оттуда, -- мальчишка указал пальцем на камни, нахально поглядывая на журналиста, -- приходят боги. Тебе -- нельзя. 
   
   -- Что ж, тогда выведи меня. Я, кажется, малость сбился с пути... 
   
   Нойро слегка качнуло. Он отошел от валунов, и малоприятные ощущения -- вроде тех, что испытываешь при снижении самолета, -- отступили. 
   
   Дикарёнок согласно побежал вперед. Вскоре они по кривой тропинке вышли к хижине вождя. Ага, значит, именно туда, откуда они сейчас возвращаются, вчера копьеносцы утащили носилки с раненым. 
   
   Вся деревня собралась на небольшой вытоптанной площади посреди поселка. 
   
   Мальчишка нырнул под полог, служивший дверью жилища вождя. Вернулся он уже без своего букета. 
   
   -- Что там случилось? -- Нойро кивнул в сторону галдящей толпы. 
   
   -- Утром пришел соседний племя... Два люд... Плавуны... Сказал, что будет война с нам... -- запыхавшись, мальчишка путал слова, перемежая их со слогами своего наречия. 
   
   Нойро присел на корточки и протянул дикарёнку игрушечный автомобильчик. Вместо того чтобы схватить яркую игрушку, мальчишка спрятал руки за спину. 
   
   -- Из-за чего война? 
   
   Осторожно оглянувшись на соплеменников, размахивавших руками на "площади", мальчик быстро, еще сильнее коверкая слова, объяснил, что послы соседнего племени выразили недовольство белыми людьми, пришедшими в их деревню меняться безделушками. Плавуны обвинили племя Птичников, дескать, его люди навели на них белокожих чужаков. 
   
   -- Это просто предлог... -- задумчиво произнес Нойро. 
   
   -- Что есть? 
   
   -- Ничего, это я так... мысли вслух... Почему они решили, что вы навели на них белых людей? 
   
   -- Пришелец... она были в наш украшения... Плавуны не любить пришелец. Плавуны очень злы на нам, чуть не проклинать... Будет война... 
   
   Нойро вспомнил, как несколько часов назад разглядывал в бинокль туристов-авантюристов. Припомнился и широкий воротник из перьев на одном из них. Похоже, этот болван выторговал красивый трофей у кого-то из местных, нацепил на себя и в таком виде со товарищи поперся к Плавунам, даже не думая о последствиях. А тем только дай предлог... Хотя кто их знает, может, по их, дикарским, законам это действительно страшный грех? 
   
   Журналист предпочёл не общаться сейчас ни с кем из аборигенов -- слишком уж они возбуждены новостями, так что попадаться под горячую руку неохота -- и потихоньку ушел по знакомой дороге. 
   
   В лагере археологов тоже было тревожно. Уже собравшийся подойти к Ладу и рассказать о сегодняшних событиях в сельве, Нойро застал руководителя экспедиции возле раскрытой передвижной радиостанции, которой ученые изредка пользовались для связи с Киаром. 
   
   Скрестив ноги, у радиоточки в наушниках сидели Мартиус и Нэфри, а Йвар Лад помогал им поймать нужную волну. 
   
   -- Ну, давай, -- разрешил Мартиус, подталкивая девушку в бок. 
   
   Исет кивнула и заговорила: 
   
   -- База! База! Как меня слышно? 
   
   В ее наушниках что-то зашипело и забулькало. Девушка поморщилась, но ответ выслушала. 
   
   -- База, я тридцать семь. Подтвердите приём! -- снова пауза и шипение в наушниках. -- База, говорят независимые наблюдатели сектора тридцать семь, как слышно? -- пауза, поворот рычажка. -- Тридцать семь, база! -- пауза. -- Вас слышу. Прошу немедленно сообщить в Департамент о нарушении статьи 218, пункт 2, -- рычажок, пауза, шипение. -- Да, группа туристов. Без гида. Предположительно, собираются вывезти керамику VIII века и солнечные таблички. Как поняли, база? -- рычажок, шипение. -- До связи, -- Нэфри выключила точку и повернулась к Ладу: -- Сигнал принят. 
   
   Мартиус почесался, поморщился, пробормотал что-то нелестное в адрес "диких" туристов, поднялся и глянул на оторопевшего Нойро. 
   
   -- Так Нэфри -- независимый наблюдатель, что ли? -- шепнул тот археологу. 
   
   -- Я независимый наблюдатель. А Нэфри практикуется, никто ещё не обошел эту обязанность, и ей как-нибудь придётся... 
   
   -- Я их тоже видел, -- сказал Нойро. -- Как раз шел предупредить... 
   
   -- Долго шел. Ты там и сам чуть не засветился, хорошо -- солнца не было... 
   
   -- Отку... Вы? -- озаренный внезапной догадкой, журналист вскинул палец: -- Вы меня видели там? 
   
   -- Как на ладони, -- услышав их беседу, девушка поднялась. -- Ты хоть при оружии бродишь? 
   
   Нойро хлопнул себя по карману, а затем вспомнил: 
   
   -- Кстати, по их же прихоти у "моих" дикарей назревает стычка. 
   
   Нэфри подняла брови. Задумчиво потер подбородок Лад, а Мартиус высказался: 
   
   -- Опасненько становится... Но не уезжать же отсюда на пятые сутки, в конце концов! Йвар, что скажешь? 
   
   -- Не знаю. В любом случае, придется поменять месторасположение лагеря. В случае их войны... 
   
   -- Бред! -- фыркнул молоденький археолог и получил за это суровый взгляд Нэфри, после которого смешался и затёрся за спины коллег. 
   
   Ужинали в молчании. В общем и целом, несмотря на неосознанную неприязнь к юнцу, Нойро был с ним согласен: с какой стати археологам дергаться с насиженного места из-за внутренних "разборок" воинствующих племен? Они достаточно удалены от обеих деревень. Но, по большому счету, видимо, все эти помехи были для ученых чем-то вроде катастрофы. Нойро попытался применить их ситуацию к своей профессии. Пожалуй, было бы слегка обидно -- и не более. Как говорят в народе, спасибо этому дому, теперь пойдем к другому. Просто слишком разные принципы работы... 
   
   -- Нэфри, -- журналист потихоньку подвинулся к девушке. -- Можно тебе помочь? 
   
   Она поджала губы, недовольно кивнула и молча собрала опустевшую посуду в большой чан, что всю ночь стоял у входа, собирая ливневую воду -- чтобы с крыши не натекло в помещение. Нойро поднял этот чан и отправился вслед за нею к реке (обычно этой привилегией пользовался мальчишка-археолог, тот, который пытался заработать расположение недотроги Исет: в силу его профессиональной некомпетентности парня постоянно держали в дежурных поварятах). Юнец проводил их ревнивым взглядом, но, провинившийся перед Нэфри, протестовать не решился. 
   
   -- Ты всё-таки ходил туда? -- спросила девушка на берегу. 
   
   Нойро поставил чан в песок и отряхнулся от ржавчины. Нэфри присела, принимаясь полоскать миски. 
   
   -- Да. Там были валуны. Белые и круглые, никогда таких не видел... 
   
   Археологиня на секунду приостановилась, замерла, затем как ни в чем не бывало продолжила свое занятие: 
   
   -- И что? Это всё? 
   
   -- Ты тут бывала. Вспомни, может быть, у тебя отложилось где-нибудь в памяти, что это за камни? 
   
   -- У меня хорошая память... Такие вещи не "откладываются", а запоминаются. Если бы... 
   
   -- Мне показалось, что при упоминании о камнях ты всё-таки что-то вспомнила... 
   
   Нэфри внезапно и, на его взгляд, совершенно безосновательно раздражилась: 
   
   -- Что у тебя за журнал такой, если ты обосновываешь свои суждения на "кажется"?! 
   
   Он удивлённо отстранился. Ей стало неудобно, и вспышка загасла сама собой. 
   
   -- "Вселенский калейдоскоп", журнал как журнал... И я ещё не обосновывал никаких суждений... 
   
   -- Извини, -- с каким-то непонятным упорством, словно желая поскорее замять эту тему, сказала она и поглядела на него исподлобья. -- Извини... 
   
   Может, у неё как раз сегодня случились пресловутые и часто упоминаемые в рекламных роликах "женские проблемы", раз она так себя ведёт? Нет, сегодняшняя Нэфри слишком сильно отличается от вчерашней. Пожалуй, лучше оставить её в покое... 
   
   -- Да нет, это ты меня извини. Позови, когда закончишь, помогу донести... 
   
   Он поднялся, но девушка окликнула его. Теперь в её словах было чуть больше раскаяния и уступчивости, и она принялась терпеливо объяснять: 
   
   -- Я ведь ещё вчера говорила тебе, что живые люди и их верования меня не интересуют, как тебя -- особенности слоёв почвы разных областей! 
   
   -- Но камни-то как раз в сфере твоих интересов? Потому я и подумал... 
   
   -- Спасибо за информацию, -- перебила Нэфри и улыбнулась. -- Я скажу об этом Ладу, и если он сочтёт нужным, то направит группу для изучения этих камней. 
   
   Нойро отбросил со лба непокорный вихор. 
   
   -- А тебе -- тебе самой -- это совсем не интересно? 
   
   -- Нойро, я только аспирант. Я ничего здесь не решаю. У меня, в конце концов, нет времени... 
   
   -- Ладно, тогда забудем. Просто я заметил там ещё кое-что, в сельве... Какого-то человека, одетого, как мы... 
   
   -- Мало ли тут туристов? 
   
   -- С одной стороны, логично. Но разве туристы бродят поодиночке? 
   
   -- Ты же бродишь... -- усмехнулась девушка. 
   
   -- И туристы умеют исчезать, словно дух? Лично я не умею. 
   
   Она набрала в лёгкие воздух, чтобы ответить, но оценила его оговорку, засмеялась: 
   
   -- В самом деле не умеешь? 
   
   Нойро хотел поймать и поймал в этот вопросе полунамёк; пора решаться: спросить или не спросить её о событиях прошлой ночи. Пусть думает, что сумасшедший. 
   
   -- Ты хорошо спала вчера? 
   
   -- Это в том смысле, проспалась ли я, если уточняю, нет ли у тебя способностей к телепортации? -- или она удачно наиграла видимость шутливого настроя, или журналист действительно развеселил её. 
   
   -- Я задал простой вопрос. Не хочешь -- не отвечай... -- Нойро решил не поддаваться и сохранил серьёзность. 
   
   -- Конечно, я, как и все, плохо спала вчера. Гром не располагает к сновидениям. А что? 
   
   -- Ты всё помнишь -- что делала, что говорила? Да? 
   
   -- По часам и минутам, или разрешишь ответить в вольном стиле? Нойро, признайся: это допрос? Я кого-то убила этой ночью и должна предоставить алиби? 
   
   Он устало отдулся. Нет, ну надо же! То мы ходим серьёзные, хоть вешай музейную табличку "За ограждение не заходить", то ничего толком от нас не добьёшься, сплошные "хи-хи" -- "ха-ха". 
   
   -- Помоги мне с этой протониевой посудой... Ненавижу мыть тарелки... -- попросила она. 
   
   Он коротко взглянул на нее и присел рядом, зачерпывая пригоршню песка и растирая его по миске с неохотно отстающим от неё в холодной воде жиром. Оба молчали, но попеременно исподтишка косились друг на друга, пока не встретились взглядом. 
   
   -- Нэфри, -- первым не выдержал Нойро, -- ну помоги же мне! Тебя это ни к чему не обязывает. Просто я прошу подумать, не помнишь ли ты чего-нибудь необычного, что почувствовала этой ночью... 
   
   -- Да. Мне казалось, что ты смотришь на меня, -- тихо и прямо сказала она. 
   
   Он едва подавил в себе импульс расцеловать её на радостях. Значит, всё так и было! Значит, это не иллюзия "другого" мира! 
   
   -- А ты что-нибудь говорила мне при этом? -- Нойро забыл про посуду, и миска едва не уплыла. 
   
   Девушка поймала её, сполоснула и бросила в чан, с которого посыпалась ржавчина: 
   
   -- Нет. Но... 
   
   -- Что?! Что? 
   
   -- Прости, но я не хотела, чтобы ты это делал. Я мысленно прогнала тебя... 

*** 
   
   С утра пораньше, когда археологи еще досматривали свои сны, Нойро наскоро перекусил вчерашней застывшей похлебкой и снарядился в дорогу. 
   
   Она его видела! Вернее, думала, что это разыгравшееся воображение, а на самом деле описала всё именно так, как было! Поразительно! Чудесно! Это всё существует! Это не душевная болезнь, не галлюцинации! Как много и как мало нужно человеку, чтобы убедиться в своей правоте, в здравости своего рассудка -- всего-навсего свидетельство другого лица! Если жизнь после смерти можно было бы засвидетельствовать, то это тоже стало бы общепринятой нормой, а не зыбкой верой нескольких людей. 
   
   А теперь что касается работы. Он твёрдо решил снова пойти к дикарям, заручиться их расположением и выведать тайну белых валунов. Здесь наверняка что-то было. Жизнь диких племен публику заинтересует постольку поскольку, а вот всякие загадки всегда были сенсациями. 
   
   В войну между племенами не верилось. Смешно! Одна горстка затерявшихся в сельве аборигенов пошла войной на другую? Нонсенс! Да их там от силы сотни три с обеих сторон, и это если считать женщин, младенцев и недееспособных стариков. Чего им делить? Земли? Сельва настолько велика, что даже звери, наверное, редко дерутся между собой из-за территории. Люди природы, в понимании журналиста, должны быть куда умнее. Иначе к чему все эти разговоры о духократической культуре? 
   
   Однако все планы Нойро рассеялись, когда он увидел с холма то, что осталось от поселка. 
   
   Одни хижины были разорены и развалены, другие дымились. Тишина разлилась над некогда шумной и говорливой деревушкой... 
   
   Нойро заглянул в более или менее уцелевшие домики. Все нехитрые вещи дикарей валялись, разбросанные по земляному полу. Всё жизненно необходимое унесли -- не надо быть сыщиком, чтобы догадаться, что жители собирались в страшной спешке. 
   
   Хижина вождя тоже вошла в число нетронутых войной. Там журналист обнаружил седую полусумасшедшую старуху, сморщенное тело которой покрывало несметное множество татуировок. Покачиваясь вперёд-назад, влево-вправо в каком-то ей одной слышимом ритме, женщина сидела над погасшим очагом и что-то тихонько подвывала, вроде: "Эу-эу-эу-а-а-а-эуэ". 
   
   -- Эй! -- окликнул ее Нойро, но старуха даже не вздрогнула и не сбилась со своего ритма, похожего на транс; Сотису пришлось подойти и дотронуться до её костлявого плеча. -- Э-эй... 
   
   Она взглянула на него старчески мутными глазами, слегка кивнула и продолжила свои заунывные причитания. 
   
   -- Вы меня понимаете? Куда все подевались? -- Нойро повел руками. -- Где народ? 
   
   -- Ночь ушли... -- выговорила старуха растрескавшимися губами. 
   
   -- А вождь? 
   
   -- Моя сын ранили... -- она вновь принялась раскачиваться. 
   
   -- Он жив? Где он? 
   
   -- Живо, живо... 
   
   -- Где он? 
   
   -- Та Дюлатар... 
   
   Кажется, она произнесла именно эти два слова -- возможно, они что-то значили на языке этого племени. В общем, Нойро не был до конца уверен, что это ответ на его вопрос. 
   
   -- Та... кто? -- он придвинулся поближе к ее лицу, подставляя ухо к шамкающим губам матери вождя. 
   
   -- Та Дюлатар. Бог-Целитель... Араго-Ястреб у Та Дюлатар... 
   
   -- Бог-Целитель? Где он находится этот... Та Дюлатар? 
   
   Но старуха окончательно впала в прострацию и уже не реагировала ни на какие внешние раздражители. 
   
   -- Тебе бы, бабуля, тоже не мешало уйти... -- Нойро прикрыл ее плечи чем-то вроде циновки и без малейшего усилия поднял старуху с утоптанного пола: женщина была легкой, как высохшая щепка; циновка, вероятно, весила больше неё. -- Пойдем искать вашего Та Дюлатара, раз уж так всё обернулось... 
   
   -- Та Дюлатар, Та Дюлатар! -- залопотала бабка, семеня в его объятьях. 
   
   Нойро откинул полог из оленьих шкур и почти нос к носу столкнулся с таким же высокорослым, как Араго-Ястреб, но иначе одетым и причесанным мужчиной, лицо которого пылало свирепостью -- это бывает после драки. Нойро ощутил с его стороны что-то чёрное и колючее, но понять своих ощущений не смог, да и некогда было. Мать вождя Птичников вскрикнула и прижалась сбоку к своему проводнику, теряясь где-то у него под мышкой. 
   
   Свирепый, сощурившись, секунду глядел на них, а потом вдруг выкинул руку в направлении Нойро и ни с того ни с сего рявкнул: 
   
   -- Атавар ванта! 
   
   Журналист мог бы поклясться, что в то же мгновение тревожно заверещали все птицы в округе, а стая каких-то черных, похожих на ворон, пернатых взвилась в воздух с ближних деревьев. 
   
   Старуха отшатнулась от Нойро, как от прокажённого. Свирепый схватил её за седые космы и грубо поволок за собой. 
   
   -- Оставь тётку в покое, урод! -- возмутился Нойро, бросаясь за ними, но чужак резко развернулся и наставил в его грудь своё хорошо отточенное копьё. Старуха тоже сердито кричала что-то в его, Нойро, адрес и махала рукой, дескать, убирайся отсюда подобру-поздорову. -- Ладно, понял... -- журналист показал свирепому пустые ладони и отступил. -- Разбирайтесь сами... Это ваши склоки... 
   
   Мужчина еще раз угрожающе дернул копьём в его сторону, окинул Нойро угрюмым взглядом (так смотрят не на живых людей, а на полуразложившийся труп шакала) и пошел своей дорогой, увлекая следом старуху, которая, вскрикивая от боли, время от времени падала наземь; голова ее при этом выкручивалась, повисая на растрепанных жидких косах, накрученных на кулак пленителя. 
   
   -- Впечатляющие обычаи... -- Нойро пожал плечами. 
   
   Он не сильно испугался: если бы действия чужака носили не просто устрашающий характер и тот попытался бы атаковать, молодой человек ни на секунду не задумался бы, воспользоваться ему пистолетом или нет. 
   
   Насколько Нойро ощущал ненависть племени Плавунов к белокожим людям, суровый должен был бы убить его в первую очередь, что явилось бы в таком случае логическим завершением войны к удовлетворению обеих сторон. Почему он не сделал этого, для Сотиса оставалось загадкой. Правда, недолго. 
   
   Журналист вернулся в лагерь. Археологи только что позавтракали и собирались на раскоп. В голове Нойро всё крутилась сказанная суровым фраза -- "Атавар ванта!" Если это ругательство на их языке, то звучит оно, надо сказать, вполне мелодично. Как заклинательная абракадабра. 
   
   Нэфри казалась невыспавшейся и, по обыкновению, чем-то недовольной. Буркнув слова приветствия, она принялась собирать инструментарий. 
   
   -- Что нового на полях сражений? -- бодро поинтересовался Мартиус. 
   
   Нойро рассказал в двух словах о войне, разорённой деревне и дикаре из вражеского племени. 
   
   -- И что, он не попытался на тебя напасть? -- удивились археологи, подтянувшиеся к ним поближе. 
   
   -- Да нет. Выругался только как-то замысловато... Надо запомнить, в редакции посмеемся: "Атавар ванта!" 
   
   Нэфри с грохотом выронила из рук штатив. Мартиус даже подскочил с корточек: 
   
   -- Он тебе сказал "Атавар ванта"?! 
   
   -- Ну а кому еще? Бабку-то он с собой забрал... 
   
   Археологи зароптали. Нойро насторожился: 
   
   -- А что? Что значит это... "ванта"? 
   
   -- Поздравляю, -- сухо произнесла Нэфри, подняла распорку и прислонила к стене домена, а затем отряхнула руки, подошла к журналисту, посмотрела на него снизу: -- Это значит "Будь проклят". 
   
   Гора свалилась у него с плеч. Нойро рассмеялся: 
   
   -- Святой Дейтерий! Вы так реагируете, как будто сами такого периодически не говорите... 
   
   -- Смотря кто, кому и с чем это скажет, -- Исет была мрачна, но каким-то неосознанным движением, не вызвавшим отторжения и у него, взяла его за руку. -- Что ты чувствуешь? 
   
   -- Да ничего особенного. Ну, неприятно, конечно. Я действительно не думал, что это какое-то проклятье, но даже если и так -- я стою, живой, в здравом уме и твёрдой памяти... 
   
   Тут к ним шагнул Лад. Он даже как-то постарел после рассказа Нойро, осунулся. Его голос зазвучал в тишине глухо и очень жёстко: 
   
   -- Нойро. Не прими за оскорбление, но с этого момента из лагеря ты не выходишь. И лучше бы тебе вернуться в Киар... 
   
   Нойро был бы рад считать всё это глупым розыгрышем. Но розыгрышем не пахло. 

4. Та Дюлатар 
   
   -- Как они это делают? 
   
   Нойро с Нэфри сидели плечом к плечу по пояс в спальных мешках. Оба прислонились спинами к каменной кладке домена. 
   
   -- Нойро, неужели ты думаешь, что если бы я знала, то не приняла бы мер? 
   
   -- Но кто-то же может это нейтрализовать? Или нет? 
   
   -- Я не знаю таких... 
   
   На этот раз она не кривила душой. 
   
   -- Но я жив и здоров... 
   
   Нэфри поджала губы, колеблясь, говорить или нет. 
   
   -- Рассказывай, -- разрешил ее сомнения Нойро, -- мне уже можно... 
   
   -- Лад однажды собственными глазами видел последствия этих двух "смешных" слов... 
   
   -- И что стало с проклятым? 
   
   Она опустила голову и прикрыла глаза. 
   
   -- Может быть, просто совпадение? 
   
   -- Слушай, да прекратишь ты или нет во всем сомневаться?! -- вспыхнула Исет. 
   
   -- Работа такая. А что, мне надо сидеть и плакать? 
   
   -- Сиди и плачь. 
   
   Девушка отвернулась, отпустила его руку, которую держала с той самой минуты, как стало известно о проклятье. И если поначалу это было неосознанно, то всё остальное время казалось вполне сознательным действием. Как будто она сможет так защитить его... 
   
   -- То-то от меня шарахнулась мамаша вождя... -- сложив руки на груди, припомнил Нойро. 
   
   Нэфри приблизила губы к его уху и, сильно понизив голос, ответила: 
   
   -- Но она, в отличие от шамана, кое-чего о тебе не знала... 
   
   Нойро вздернул бровь, нервно запустил повлажневшие пальцы в волосы, отводя со лба свою непокорную челку; скрыть удалось лишь то, как бешено заколотилось сердце. Нэфри с улыбкой следила за его реакцией и молчала. 
   
   -- И? -- подбодрил он. 
   
   -- Тот проклятый не умел этого. Точнее, не пробовал. И потому не смог спастись. А у тебя, мне кажется, есть шанс... Он неспроста проклял тебя... 
   
   -- Погоди-ка... Эта ржавчина в моём спальнике... 
   
   -- Мне пришлось плеснуть на тебя из миски, а воду я зачёрпывала в чане... -- созналась девушка. 
   
   -- Но зачем?! 
   
   -- Я же просила тебя лечь спать, а ты полез в грозу. Не будь у тебя ориентира, ты не нашёл бы пути назад... 
   
   -- Ориентира? Но ты могла бы просто надавать мне пощёчин! 
   
   -- Угу... Попутно перебудив всех ребят... А тебя что, ни разу не возвращали в тело пощёчинами или встряской? 
   
   -- Возвращали... -- вздохнул Нойро, и перед глазами всплыло лицо мамы -- белое, как мел, без единой кровинки; щёки сами собой вспыхнули от одной памяти о тех пощёчинах; сердце ушло в пятки, похолодев от пережитых тогда кошмарных ощущений полной потерянности и бездонной темноты. 
   
   -- Приятно было? -- Нэфри лукаво покосилась на него. 
   
   -- Чрезвычайно. 
   
   Внезапно Нойро озарила догадка: 
   
   -- Нэфри, а ведь мы с тобой раньше уже виделись... еще до личного знакомства... Вспоминаешь? Я ведь не зря мучился, думал, где же мы встречались! 
   
   -- Ты о чем это? -- но улыбалась она не изумлённо, а скорее как фокусник, чей трюк разгадан. 
   
   -- Ты ведь тоже умеешь "перекидываться"! Не отрицай! 
   
   -- Ладно, не буду, -- согласилась девушка. -- "Выходить" я умею... 
   
   -- Точно-точно, это была ты! Тот самый тёплый золотисто-бежевый с огненными всполохами... 
   
   -- Как?! Ты ощущаешь цвет? 
   
   -- А ты разве нет? 
   
   -- Нет. 
   
   -- Как же ты тогда там всех различаешь? 
   
   -- Я выходила на "перекресток" впервые... Фу-у-ух! Ну и потрепало же меня тогда... вспомнить стыдно! -- она действительно порозовела -- это было заметно даже при свете факела. 
   
   При воспоминании о том случае от неё повеяло бледной тенью "флюидов" былого сладострастия. Но и этой бледной тени Нойро хватило: всё в нем тотчас всколыхнулось, напряглось, в мозг навязчивой занозой затесалась инстинктивная мысль: "Вот бы сейчас уединиться с нею", глаза тут же дорисовали желанную картинку -- её, как тогда, выходящей из речки, только без купальника... Невыносимо захотелось поцеловать её, жадно мять губами её губы, касаться нежной загорелой шеи, сжимать в ладонях высокую грудь, войти в неё, обладать ею прямо сейчас... Ого! Вот это, оказывается, эффект! А он ещё удивлялся, отчего женщины на работе строили ему глазки... 
   
   -- Значит, я тогда тебя угадала... 
   
   Он засмеялся, с трудом отмахиваясь от наваждения и с ещё большим трудом избавляясь от непрошенного желания. 
   
   -- А почему ты убежал? 
   
   -- Знаешь, увидь ты тогда себя, ты бы тоже убежала... 
   
   Нэфри немного смутилась: 
   
   -- Представляю... Гм-м-м... Ужас, наверное... 
   
   -- Да ничего. Вполне симпатично... Если смотреть отсюда... 
   
   -- Да ну тебя! -- она стыдливо прикрыла лицо рукой, понимая, что он имеет в виду и что ему довелось пережить минуту назад. -- Я после этого сутки из дому носа не казала. Мимо меня ни один спокойно пройти не мог. Знаешь, каково это -- каждые три шага отбиваться от предложений познакомиться?.. 
   
   -- Представляешь -- не знаю! 
   
   Они фыркнули от смеха. Нойро припомнил её жуткий мешковатый комбинезон с чужого плеча, стрекозьи очки, козырёк до самого носа и с тайным удовлетворением отметил, что ему самому днём раньше удалось избавиться от последствий гораздо быстрее, чем ей. 
   
   -- Твоя "униформа" с этим как-то связана? -- он потрогал её серый рукав. 
   
   -- Напрямую. Знаешь, я готова была хоть в скафандр влезть, лишь бы меня не трогали. Даже думать об этом не хотелось... И тебя тогда отогнала -- побоялась, что ты тоже на это повёлся... 
   
   Ощущения Нэфри в точности совпадали с его собственными -- той, первой, попытки выхода на "серую пустошь"... 
   
   -- Считается, что если человек умеет интерпретировать цвет и "видеть" через эту призму других людей, то это человек "посвящённый"... -- посерьёзнев, продолжала Нэфри без тени зависти. 
   
   -- Я не умею интерпретировать цвет. Я только в целом ощущаю так или иначе... 
   
   -- Но ты хотя бы видишь. Я на "перекрёстке" казалась себе беспомощной... 
   
   -- Как же у нас с тобой различаются термины! Твой "перекрёсток" я называю "серой пустошью", "выход" -- "перекидыванием"... 
   
   Нэфри даже слегка поморщилась: 
   
   -- Какая разница, как это называется! Снова твои филологические изощрения -- лишь бы на что-то повесить ярлык! 
   
   -- Это не филологические, это общечеловеческие изощрения. Человек стал человеком, пытаясь всё объяснить. Объяснишь -- перестанешь бояться... 
   
   -- Вот именно, что только пытаясь. Мы все равно не знаем, что это такое, не представляем возможностей и на тысячную долю... 
   
   -- Надеюсь, пока не знаем... Но шанс-то есть... 
   
   Она грустно посмотрела на Нойро. В глазах её читалось: "Благослови Дейтерий, дабы у тебя это так и было". И в голову вернулись мысли о проклятье. 
   
   -- Нэфри... а тот, проклятый... Ну, которого видел Лад... Он перед смертью получил физические увечья или... 
   
   -- Физические... -- девушка обхватила руками колени и съёжилась. -- Йвар не рассказывал подробностей, но я его знаю... Если даже ему было дурно, когда он вспоминал об этом, то что уж говорить... 
   
   -- Н-да... Но посуди сама: как мне с моим проклятьем лететь домой? Это значит, что самолёт в любой момент может рухнуть в океан. По моей вине погибнет масса ни в чём не повинных людей... 
   
   -- Ты ещё никуда не вылетаешь. Постарайся беречься хотя бы здесь... 
   
   -- Что ж, буду подстраховываться... 
   
   -- Пожалуйста, я очень тебя об этом прошу! -- она, почти умоляя, посмотрела ему в глаза, и журналист удивился, с какой это стати она принимает такое участие в его никому, кроме матери и сестре, не нужной судьбе; сама же Нэфри была ему симпатична, интересна, но пока не более того. 
   
   В это время остальные археологи забирались в свои мешки, Лад и Мартиус погасили факела, освещающие внутренность домена, но в наступившей темноте все равно стоял гул голосов. 
   
   -- Ты что-нибудь слышала о Та Дюлатаре? 
   
   -- Это божество Птичников -- ты же в курсе, что они считают себя детьми птиц? -- (Нойро кивнул). -- Не знаю, что оно собой представляет, честно не знаю. Но Птичники всегда относят к нему своих больных и раненых... 
   
   -- Почему ты не рассказала мне об исцеляющем божестве раньше, когда я ходил вокруг да около? Ты против того, чтобы я нашёл его и узнал, кто оно или что оно? 
   
   -- Я вообще против того, чтобы кто-то искал приключения на свою задницу, -- буркнула Нэфри в темноте; в её тоне вновь появились сварливые нотки. -- Не понимаю, ради чего идти на риск?! Ради какой высокой цели, скажи, пожалуйста? 
   
   -- В чем же риск? Божество, судя по всему, вполне благородное -- людей исцеляет... 
   
   -- Нам не понять менталитет духократических народов, как им не понять нашего. Да они и не будут ничего понимать -- это мы пришли к ним домой и вмешиваемся в их жизнь. Спасибо хоть некоторые из них относятся к этому более или менее лояльно. И не стоит садиться им на шею, терпение всегда может лопнуть. Особенно сейчас... 
   
   -- Я и не собираюсь вмешиваться в их жизнь. Я хотел бы только со стороны посмотреть, кто такой этот Та Дюлатар -- вот и всё... Разве это преступно, скажи? Это кого-то ущемляет? 
   
   -- Божества язычников чаще всего капризны и норовисты. Причем частенько их функции выполняет местный жрец или колдун -- как тот, что проклял тебя сегодня. Это люди с хорошо развитыми сверхспособностями. И другим они кажутся богами. Раз уж аборигены хотят оградить его от постороннего взгляда, значит, таково желание самого целителя, и разговоров тут быть не может. 
   
   -- А возможно, он и сам не знает, что эти язычники обложили его таким табу... -- осторожно вставил Нойро. 
   
   -- Не нашего ума это дело. Вот к чему тебе нарываться? Согласись, что публика не поверит ни единому твоему слову... 
   
   -- Почему, встречаются сумасшедшие, обрывающие телефон нашей редакции... 
   
   -- Ты пишешь для психов? 
   
   -- Я пишу для себя. А про Та Дюлатара я и подавно хочу узнать в личных целях... Не думаю, что проклятье и исцеляющее божество как-то взаимосвязаны... 
   
   -- А если... -- Нэфри осеклась, приложила палец к губам и сама себе шикнула, переходя на шепот: члены экспедиции уже угомонились и затихли, пытаясь уснуть. -- А если взаимосвязаны? Ты об этом не подумал? 
   
   -- Я доверяю своей интуиции... 
   
   -- О чем ты говоришь? Если бы она у тебя была, если бы у тебя было чувство самосохранения, ты не нарвался бы сегодня на шамана Плавунов, вот что я тебе скажу! Когда ты будешь готов к событию, оно само найдёт тебя... А тут ты не был готов. Ты нарывался и достиг своего. 
   
   -- Мне тоже приходится выкапывать факты, как вам -- артефакты... 
   
   Нэфри снова вспыхнула: 
   
   -- Прекрати свою софистику! Если я предъявлю извлечённый материал, то любой скептик сможет пощупать его руками, повертеть и убедиться в подлинности... А твои... 
   
   -- Почему же тогда ортодоксальная наука закрывает глаза на некоторые несостыковки в официальной истории, прячет в запасниках артефакты, наличие которых идёт вразрез с общепринятой теорией, притягивает за уши необъяснимые вещи? Почему отрицает существование "третьего" состояния? Его тоже нельзя пощупать руками? 
   
   -- Тише! -- снова зашипела девушка. -- Вот именно: тоже нельзя! 
   
   -- Тем не менее ты... 
   
   -- Тем не менее я не говорила, что не верю тебе. Если бы не верила, мы бы с тобой сейчас тут не сидели. И, между прочим, речь в данный момент не обо мне, а о большинстве -- тех, для кого ты думаешь, что открываешь душу. А им на твою душу и на твои знания плевать... 
   
   -- Вот превеликий секрет! 
   
   -- Тогда зачем? Неужели ты надеешься перевернуть мир парой строк? 
   
   -- Ты вообще по какому принципу оцениваешь меня, Нэфри?! Почему ты берешь себе право судить обо мне, зная меня чуть больше пяти дней?! Это, по-твоему, нормально?! 
   
   -- Я не сужу ни тебя, ни о тебе. Я прекрасно осознаю, что ты профессионал в своем деле. В отличие от меня. 
   
   -- Ты две минуты назад ясно дала понять, что вся моя деятельность не стоит выеденного яйца. 
   
   -- Неправда. 
   
   -- Правда. И если следовать твоим убеждениям, то ни во что не надо вмешиваться, нужно сидеть сложа руки и ждать, когда тебе поднесут готовое блюдо, как в ресторане. 
   
   -- Я не собираюсь с тобой спорить. 
   
   -- Хорошо, забыли... Это неважно. Важно другое: как ты впервые узнала о "третьем" состоянии? 
   
   -- Я не подозревала о нем до 15-ти лет... Когда это со мной случилось, я думала, что умерла. Такого страха натерпелась... Впрочем, тебе ли об этом рассказывать? 
   
   -- Ты рассказывай, рассказывай... -- улыбнулся Нойро. 
   
   -- Лежу -- не могу пошевелиться... Потом взлетаю. Ах, Святой Дейтерий! Ах, как это так -- я здесь, а мое тело внизу! Ах, я, наверное, умерла! Неужели я этого желала, к этому стремилась?! Оно пришло само, и я никуда от этого не делась... Думаешь, приятно подозревать саму себя в сумасшествии? Если бы мама мне не объяснила, не помогла тогда... 
   
   Он изумился: 
   
   -- Она что -- тоже?.. 
   
   -- Нет. Она не пыталась научиться. Есть те, у кого это происходит спонтанно, как правило -- в юности. Как у тебя, у меня -- да у большинства... А встречаются такие люди, кто достигает "выхода" посредством специальных целенаправленных упражнений... 
   
   -- Что за упражнения такие? 
   
   -- Например, занимается человек медитацией, тренирует дыхание, работает с собственной энергией, самопогружается, концентрирует сознание -- да что угодно... И в один прекрасный момент случается "побочный эффект" -- его "выбрасывает" из тела... 
   
   -- И откуда твоя мама обо всем этом узнала, если даже не пробовала? 
   
   -- Её один шаман научил. Если тебе интересно -- мой биологический отец. 
   
   -- Ого! Ты не похожа на дочь шамана... 
   
   -- Он был белым. Белокожим. В Узлакане живут люди той же расы, что и мы, поэтому совсем не обязательно мне было родиться какой-то другой. Думаю, что отец умел "выходить" и "входить" так же легко, как мы ходим из комнаты в комнату... Он говорил маме, что у животных это получается лучше, чем у людей -- звери одновременно живут и "там", и здесь... 
   
   -- Что же тогда они, бедные, видят... 
   
   -- Для них -- ничего особенного. Они же не филологи и не привыкли на всё вешать ярлыки... 
   
   -- Странно... А я-то боялся об этом рассказывать. Для меня даже сейчас непривычно, что мы сидим и беседуем о "третьем" состоянии, как о чем-то обыденном... 
   
   -- Оно и есть обыденное. Более обыденное, чем наш чокнутый мир. И законы в нём строже, и ответственность за все поступки больше. 
   
   Нойро почесал переносицу. Его беспокоил один вопрос, который до этого момента он опасался сформулировать даже для самого себя: 
   
   -- Нэфри, как ты думаешь... 
   
   -- О чем? -- подбодрила она журналиста в неприлично затянувшейся паузе. 
   
   -- М-м-м... За всем этим существует "там" какой-нибудь надзор? 
   
   -- Надзор? 
   
   -- Ну да. Мы "там" кувыркаемся, а за нами кто-нибудь следит? 
   
   -- Хм... Никогда об этом не задумывалась. Я не знаю. До сих пор я с этим не сталкивалась... Человеку нужно есть, спать... Для физического тела то состояние несколько противоестественно. А чтобы вести подобный "надзор" за кем-либо, необходимо быть "там" постоянно. Невелики мы с тобой птицы, чтобы для нас приносились подобные жертвы. Вот что я думаю. За все восемь лет, что я "выхожу", никакого "надзора" не замечала... 
   
   Нэфри села поудобнее. Похоже, за сегодняшний день она очень устала и была не прочь заснуть, однако крепилась. 
   
   -- А я видел там существо... И чувствовал исходящее от него внимание... 
   
   -- Сколько раз ты его видел? 
   
   -- Один. 
   
   -- Так о чём ты говоришь? Ты и меня видел, но могу поручиться, что специально я за тобой не следила... 
   
   -- Это было другое внимание. Отстранённое. Не любопытное. 
   
   -- Это был Учитель. 
   
   -- Кто?! 
   
   Вот это новости! Она уже успела заполучить Незнакомца себе в учителя! 
   
   -- Учитель. Существо в чёрном плаще с капюшоном. Не знаю, человек или нет... 
   
   -- Он тебя учит? 
   
   -- Напрямую -- нет. Я не знаю, как это назвать... Я чувствую, он с каждым моим "выходом" помогает мне лучше ориентироваться в том мире... 
   
   -- Когда же ты успеваешь?! Ты ведь оказалась на "серой"... на "перекрёстке"... на день позже меня, у нас с тобой в этом почти одинаковый опыт... 
   
   -- С момента приезда сюда я "выходила" каждую ночь. Кроме той грозы. И... каюсь... иногда поддавалась искушению тоже смотреть на тебя... 
   
   -- И какой я, когда сплю? 
   
   Она явственно улыбнулась в темноте, её голос стал мягким и слегка мечтательным: 
   
   -- Спокойный. Очень спокойный. Ты тогда очень напоминал мне Учителя. Я не чувствую цвет, но немного способна ощущать состояние... Ты безмятежен, как создание небесных сфер. Мне... нравилось смотреть на тебя... 
   
   -- Надо же... Я и не подозревал... -- он задумчиво покачал головой. 
   
   -- Нойро, я очень устала. Когда я говорю о том мире, мне приходится напрягаться. Давай, если ты хочешь, продолжим разговор об этом завтра? 
   
   Нойро согласился. Хотя поговорить о "третьем" состоянии очень хотелось прямо сейчас: он молчал о нём пятнадцать лет. Нэфри возилась в своем мешке, усаживаясь так, чтобы не задремать. 
   
   -- Может, все-таки поспишь? -- предложил молодой человек. 
   
   -- Нет. 
   
   -- А что ты сможешь сделать с этим проклятьем? Зачем мне такие жертвы? Если уж оно такое мощное, это проклятье, то... 
   
   -- Никогда ничего не случается просто так и не приходит из ничего. Зло притягивает зло. Я не говорю, что ты носитель зла, грязи... Но ты ещё не умеешь избавляться, отделяться от посторонней грязи, и она липнет к тебе, пачкает тебя... Почему я и говорила о своевременности или несвоевременности какого-либо события... Если бы ход событий не нарушился из-за твоей суетливости, шаман Плавунов не смог бы осуществить своё проклятье. Ты поторопился. И я... не могла тебя удержать, это было бы вмешательством, таким же преждевременным, как и твоё, если не хуже... Мы не знаем, что будет дальше. Мы можем лишь отследить несколько вероятностных линий... Я могла только предупреждать тебя об осторожности. Понимаешь, о чём я говорю? 
   
   -- Да... 
   
   -- Ты не винишь меня? 
   
   -- Конечно, нет... Это было бы глупо с моей стороны. Просто я не знал, что ты так часто "перекидываешься". Вернее, не знал, что ты вообще это делаешь... 
   
   Они помолчали. Молчание затянулось. Нойро покосился в её сторону. Голова девушки съехала по стене к плечу, дыхание стало ровным и размеренным. Бедняга! Журналист представил, как же завтра у нее будет ныть всё тело после столь неудобной позы, и жалость кольнула его сердце. Она, конечно, сильная, выносливая, одержимая... Но в то же время по-женски хрупкая, а сейчас, во сне, -- беззащитная. В охранницы вызвалась! Проклятье дикаря казалось Нойро чем-то неправдоподобным. Она же сказала, что он "кое-что" умеет, что может уберечь его от гибели. Может быть, благодаря этому его умению проклятье и не сработает. Хотя он и так не очень-то верил в два "смешных ругательства". 
   
   Он осторожно подставил свое плечо под её щеку и мягко наклонил Нэфри к себе. Та вздохнула и пробормотала во сне: "Я только минутку подремлю..." 
   
   -- Спи, спи! -- шепнул Нойро, почти нежно закутывая девушку от ночной сырости в спальный мешок и застегивая молнию. 
   
   Нэфри смешно причмокнула губами и совсем обмякла. Нойро сел поудобнее, закрыл глаза и погладил её по голове. Она уснула настолько крепко, что даже не шевельнулась. Его мысли начали путаться, несколько раз он выныривал из пучины бессвязных воспоминаний, стараясь сохранить сознание и не задремать. Угроза проклятья казалась все более абсурдной, сон -- единственным здравым желанием. От борьбы с собой у Нойро стала кружиться голова. Нэфри почти сползла на пол и спала, уткнувшись носом ему в бок. Нойро откинулся в противоположную сторону и поплыл по течению мыслей -- "Будь что будет". 
   
   Река вынесла его к какому-то домену. Шагах в трехстах от постройки лежат белые валуны почти идеально сферической формы. У домена с копьями в руках стоят смуглокожие мужчины в татуировках. В их многочисленные косы вплетены перья птиц. 
   
   Пронзительно захохотала гиена... 
   
   Нойро дернулся и распахнул глаза. Было всё так же темно. Может, он спал несколько часов, а может -- пару минут. Тело горело, голова кружилась от тошноты, в мозг впилась одна-единственная мысль. Он должен найти Та Дюлатара, Исцеляющее Божество, и сделать это прямо сейчас. Та Дюлатар поможет ему избавиться от проклятья. Праздно беспокоить бога было нельзя, но у Нойро есть веские основания обратиться к нему. 
   
   Нойро осторожно отодвинул от себя спящую Нэфри и ловко, как змея, выскользнул из своего мешка. Безошибочно перешагивая через спящих, молодой человек пробрался к выходу, покинул домен, втянул в грудь влажный воздух. Скорее, скорее к тем валунам! Они неспроста приснились ему! Мальчишка сказал, что только оттуда являются в этот мир божества... 
   
   Нойро мчался через ночную сельву, презрев все опасности. Цель жгла его, будто раскаленное тавро, но она же и тянула магнитом. 
   
   А параллельно, уже почти сравнявшись с ним, с той же скоростью меж деревьев неслась бесшумная тень... 
   
   Вот небольшой перевал. Дальше -- прямо за ним -- разоренная деревня Птичников... И там, именно там... 
   
   Соображай Нойро хоть что-нибудь, он заметил бы, что несется по траве прыжками, невозможными для человека. Расстояние, которое он раньше покрывал лишь размеренным шагом, с вынужденными передышками, за полтора часа, сейчас было покорено за восемь минут непрерывного бега. И скорость всё нарастала, тело не чувствовало ни тени усталости, ни другой тени, неотступно скользящей чуть позади. 
   
   Он миновал хижину вождя и уже выбежал по кривой тропинке за околицу, на небольшую поляну -- еще чуть-чуть, и глазам предстанут валуны, похожие на вымытые ливнем и иссушенные ветром черепа исполинов. 
   
   Как вдруг в его голове взорвалось: "Атавар ванта!" Стиснув ладонями виски, Нойро пригнулся от рева страшного голоса. Что-то сбоку молниеносно прыгнуло в его сторону. Но рёв уже перерос в гудение адской турбины. Он "перекинулся", кувыркнулся, закрутился в воздухе, от шока не понимая, куда вдруг подевались все звуки и как получилось воспарить над поляной. 
   
   Нойро бессмысленно озирался по сторонам. Вязкая тишина не давала ему ответов на вопросы, а закричать не было возможности. Наконец он догадался взглянуть вниз и остолбенел. 
   
   Вопреки всем законам логики природы, его тело барахталось внизу, слившись в смертельных объятьях с громадным темным зверем. Кажется, он -- физический -- кричал, а чудовище визжало и рычало. Кажется, потому что звуков здесь не было. 
   
   Так нечестно. Тело не может делать что-либо, когда там нет его, настоящего Нойро. Оно должно было упасть пустым кулем. 
   
   Впрочем, пусть его! Нойро обманул проклятье, он в безопасности. Это ведь всего лишь временное пристанище, глупая оболочка, "убежище", раковина для моллюска... 
   
   Гигантская кошка терзала его вместилище, а оно всё ещё сопротивлялось (откуда столько сил?!), пыталось вырваться, спастись, жить... Словно немой безучастный и независимый наблюдатель, Нойро висел над местом схватки в тупом оцепенении. Все движения там, внизу, были замедленными, словно те два существа боролись в чем-то вязком, тормозящем. 
   
   Всё ускорилось, будто сорвалось с цепи, когда из какого-то тумана (может, с "перекрестка"?) выкувыркнулась Нэфри -- вся взъерошенная и уже не золотисто-бежевая в его чувствах, а почти огненная, одержимая одной-единственной целью. 
   
   С криком отчаяния, похожим на рык животного, эта -- настоящая -- Нэфри Исет бросилась на зверя. Нойро услышал и свои вопли, и истошное рычание кошки, и шум взбаламученной сельвы. 
   
   И тут понял всё. Это же он сам, его тело, единое с душой, с чем-то, что сейчас смотрит на него со стороны! И это тело, то есть сам Нойро, искалечено -- возможно, необратимо. Это слишком нечестно! Он... нет, он не готов к этому! Надо всё вернуть назад! Зачем он сунулся в сельву?! Что понесло его ночью к кромлеху?! Эта роковая ошибка стоила ему жизни... 
   
   Нэфри огненным вихрем налетела на зверя. Как-то ей удалось отшвырнуть разъяренное и одновременно растерявшееся животное на несколько шагов. Да, Учитель действительно поднял её умения до такого уровня, о котором журналист покуда не догадывался. Только благодаря этому лежащее внизу тело еще, быть может, не потеряло искру жизни. И главная часть этой жизни -- он, он сам, повисший средь ветвей... 
   
   Нойро кинулся к своей оболочке. Он не понимал, что делает, это было рефлекторно. 
   
   В нескольких шагах от него шла яростная борьба. Нойро попытался заскочить в свое окровавленное тело -- безрезультатно. Всё равно что с размаху запрыгнуть в пустой ящик. Соединения не происходило, боли, обязательной при таких травмах, не чувствовалось, не было даже гула "турбины". Словно и не его это "убежище"... 
   
   Покатавшись в отчаянии сквозь себя физического, бесплотный Нойро вновь взлетел. 
   
   Состояние самосознания при удалении от тела вновь изменилось: он опять стал равнодушным наблюдателем происходящего. 
   
   Нэфри отчаянно колотила кошку по морде, отвлекая хищника от его жертвы. Неподвижное тело лежало в перепачканной кровью траве. 
   
   Глядя на светящуюся проекцию женщины -- что-то отдаленно знакомое было в ней, но что, где и при каких обстоятельствах объединило их, не вспоминалось -- Нойро представил, как это зрелище выглядело бы для стороннего наблюдателя, рискни кто-то из живущих сейчас покинуть свой дом и посетить сельву. В луже крови валяется человеческое тело, а неподалёку от него с пылающими алчностью желтыми глазами пантера мотает головой, точно кто-то невидимый наотмашь бьет её по морде -- слева направо и справа налево. 
   
   Всё помутилось. Всё стало простым и чужим, всё потеряло смысл. 
   
   Нойро ещё увидел, как проекция женщины растворилась в тумане, как кошка вновь прыгнула к жертве, чтобы терзать её и рвать, как женщина вернулась назад и, теряя силы, обратилась стеной огня. Пламя, загудев, стало наступать на хищника. Пантера ощерилась, выгнула спину, будто обычная городская мурка, прыгнула через кусты и стреканула в сельву. Стена огня уже окончательно растворилась в воздухе. И оттуда, куда она пропала, явственно донесся далекий призыв. 
   
   Нойро снова потянуло в тело. Вновь смятение. Его время ещё не пришло, а он лежит посреди сельвы и истекает кровью. Он не должен тут лежать... Что предпринять, как выпутаться из безвыходного положения? Соединения нет! И снова нет! И снова... Куда дальше? Оставаться здесь бесплотной тенью?.. Навечно?.. 
   
   "Ты зачем сюда бежал?" -- вдруг вспыхнуло в сознании. 
   
   Нойро взвился вверх и одним рывком преодолел расстояние до камней. 
   
   О, боги! Как эти валуны выглядели здесь! Из центра кромлеха в небеса бил столб яркого света, похожий и на смерч, и на колонну, и на луч прожектора. И Нойро затягивало туда, как бабочку в огонь. 
   
   Он выскочил на "серую пустошь". Видимо, телесного в нем оставалось так мало, что никаких "переходных" ощущений он уже не испытал. 
   
   Нойро перекинуло за некогда запретный Барьер; там всё изменилось, вернулись цвета, количество сущностей увеличилось во много десятков раз. Нойро же несло к одинокой фигуре, тоже что-то ищущей -- фигуре в клубящемся тьмой балахоне с незапятнанно чистым серебристым светом из-под капюшона. Он проскочил сквозь сущность <там, внутри, было тепло и безмятежно> выхватил за собой, как нити, несколько её ощущений: спокойствие, уверенность и легкая озадаченность в поиске близкой цели. Сущность развернулась, ухватила нити, выдернула их к себе, затем невероятно удлинила конечность и коснулась головы Нойро. Тот почувствовал, как оттуда по этой руке в Незнакомца удаляются воспоминания о дороге к камням, поляне, схватке, нападении хищника, беге через сельву, пробуждении в домене, сне -- всё в обратном порядке. 
   
   Нойро тут же стало легко и спокойно. Он ничего не забыл. Но он доверил себя Незнакомцу, он сделал всё, что мог, и даже сверх своих сил. Он сделал... 
   
   Тут упругий канат дернул его за спину, и Нойро вылетел из светящегося столба, из "серой пустоши". Теперь он покорился, зная, что всё пойдет как надо. Это была их с Незнакомцем общая уверенность. Только что они обменялись мыслями, обменялись чувствами, обменялись самосознанием... 

*** 
   
   В этот момент на расстоянии девятисот шагов от белых валунов на кровати в большом каменном домене открыл глаза человек. 
   
   Он тут же поднялся, повел головой, разминая затёкшие шейные позвонки. 
   
   На нём была холщовая одежда цвета "сафари" -- куртка и брюки со множеством чем-то забитых карманов. На ногах -- мокасины из кожи какого-то животного. 
   
   Пепельно-русые волосы мужчины забраны в хвост, лицо чисто выбрито, светлокожее. Стального оттенка глаза были обращены больше в себя, нежели вовне. 
   
   Человек подошел к двери и, выглянув наружу, крикнул три слова в темноту ночи. 
   
   Не минуло и двух ударов сердца, как к его порогу подбежало четыре копьеносца, в множестве косичек которых были вплетены цветные птичьи перышки. 
   
   Мужчина -- хозяин каменного домена -- указал им на носилки, затем -- в сельву и что-то коротко и быстро произнёс на их языке. Дикари поклонились, схватили носилки, а затем удалились в заросли. 
   
   Человек вернулся в помещение. Оно походило на огромную лабораторию, вмещающую в себя различные непонятные приборы, перегонные кубы, змеевики, колбы... Та часть пространства, которую не занимали всевозможные устройства, предназначалась для иных целей: под гроздью натыканных в стену незажжённых факелов стоял чистый деревянный стол, застеленный грубо сотканной материей, рядом находился шкаф, где на полках в различных сосудах теснились хромированные, весьма смахивающие на хирургические, инструменты. 
   
   Мужчина зажёг все факела, и свет проник в самые потаённые уголки жилища. Выяснилось, что за лежанкой ютится маленькая кухонька, тоже уставленная сверху донизу колбами, пробирками, склянками и завешенная пучками сухой травы, кореньев, мешочками с семенами. 
   Хозяин прошёл к очагу, растопил его, поставил сверху хромированный бак с водой. Затем повернулся к шкафу, облил руки бесцветной жидкостью и стал вынимать и складывать в только что развернутую сияющую белизной тряпочку инструменты из сосудов. Движения его были выверены, точны, так что казались неторопливыми. Вода вскипела очень быстро; человек бросил туда несколько широких полосок ткани, собранные в пучок и закрученные тряпицей инструменты, потом добавил малиновый порошок. 
   
   У входа послышалось шлёпанье босых ног по земле. Дикари внесли в домен носилки, на которых лежал окровавленный юноша в изодранной с правого бока одежде. 
   
   Мужчина указал копьеносцам на стол под факелами, и те беспрекословно перенесли раненого туда. После этого он махнул рукой, повелевая удалиться. Их тут же не стало. 
   
   Хозяин склонился над лежащим без сознания светловолосым юношей и внимательно вгляделся в его бледное лицо. В серо-стальных глазах мелькнуло что-то неопределённое -- точно мужчина узнал кого-то знакомого, точно его собственное сердце пронзила боль. Это длилось мгновение. Он взмахнул скальпелем, удаляя остатки одежды с искалеченного тела. Осмотрел разорванное бедро, из которого слабыми толчками выливалась кровь. Нахмурился. Поднял безвольную кисть юноши и нащупал пульс. 
   
   А затем неторопливо приступил к операции. 

*** 
   
   Я... Я... Весь, целиком... Только что я был частично... Это что-то очень мне знакомое, но не то... Привычно вспоминать себя вот так, мной... Но мешает... Что же так мешает? Невыносимо мешает и не даёт сосредоточиться... Я ведь был в шаге от решения главнейшего вопроса моей жизни... Что же это было за решение?.. Что же так ме... А-а-а!.. А-а-а!.. 

*** 
   
   Зайдясь в полубеззвучном крике, стоном слетевшем с сухих губ, Нойро вновь обрёл способность видеть и слышать. А осязать, увы, он смог еще за несколько мгновений до возвращения... 
   
   Нестерпимая боль в ноге и руке -- словно их вырвали из бедра и плеча. Грудь горела огнём при каждом вздохе. Всё это так явно и отчетливо, что казалось неуместным, неправильным. За что?! 
   
   Нойро прекратил хрипеть и затрепыхался, ловя ртом раскалённый воздух и пытаясь изыскать в пространстве энергию, которая дала бы ему жить дальше с такой пыткой. 
   
   На него надвинулся чей-то силуэт. Нойро приподнял здоровую руку, чтобы защититься, если это враг, но конечность приподнялась над лежанкой настолько незначительно, что подошедший, скорее всего, даже не оценил конвульсивного порыва. А ведь Нойро вложил в это движение все ресурсы своего несчастного организма. 
   
   В глазах наконец прояснилось. К нему наклонился мужчина в светлой одежде. И, что особо отметилось, от его одежды и от него самого пахло удивительной чистотой -- мылом, речной водой и травами. Руки с длинными тонкими, необычайно подвижными в суставах пальцами коснулись теплом его горла, нащупывая пульсацию артерии. 
   
   Да. Да. Этот человек неопределённого возраста (если смотреть на состояние тела и лица, ему дашь не больше тридцати, а если на выражение серых со стальным оттенком глаз -- не меньше ста) с пепельно-русыми волосами, в которых кое-где поблескивали паутинки седины, морщиной, залегшей меж бровей, и ладно слепленной гибкой фигурой был тем самым Незнакомцем. Потому что все эти внешние приметы, все черты его физической оболочки ничего не значили для Нойро. Он впервые ухватил суть человека, ещё даже не заговорив с ним. Хорошо прикрытое от посторонних глаз чистейшее серебристое свечение. Нойро не умел интерпретировать значение цветов сущности, однако в этом случае его посетила твердая уверенность: этот человек, Незнакомец, -- свой. 
   
   Мужчина в это время водил рукой возле болевших мест, и молодой человек физически ощущал толчки, которые вместо того, чтобы раздражать раны, успокаивали боль, и из остро-невыносимой она становилась слабой, зудяще-ноющей. И её уже можно было терпеть. 
   
   Этого мужчину Нойро видел со спины в сельве, когда тот срезал лечебные травы -- вероятно, лечить израненного помощника Араго-Ястреба, вождя Птичников. 
   
   -- Как я сюда попал? -- шелестящим и срывающимся голосом спросил Нойро. 
   
   Незнакомец посмотрел сквозь него, как сквозь пустое место, отвернулся к столу, взял с него непонятный предмет и стал с его помощью что-то проделывать на правом бедре раненого. 
   
   -- Сколько прошло времени? -- допытывался тот, и голос понемногу прочищался. 
   
   Никакой реакции. Врач, жрец, шаман или попросту -- божество Птичников -- холодно взглянул на него, наложил повязку, отвернулся и отошел к очагу, где, зачерпнув из бака чашку воды, полил себе на руки. С узких ладоней на утоптанный пол полилась розоватая жидкость -- смытая водой кровь Нойро. 
   
   -- Вы -- Та Дюлатар? Исцеляющее божество, верно? Так вас зовут Птичники? 
   
   Может быть, он глухой? Но вдруг ни с того ни с сего Нойро понял, что вопросов задавать не надо. Просто не надо. Ибо ответов все равно не последует, хоть закричись. А это по отношению к спасителю было бы неблагодарностью. И журналист успокоился. 
   
   Он выжил. Выжил, будь нападение зверя исполнением проклятья или досадной случайностью. Искалечен -- возможно, до инвалидности -- но жив. Святой Дейтерий, как же, оказывается, это здорово -- ощущать себя живым! Нойро ведь раньше никогда об этом не задумывался... 
   
   Молодой человек почувствовал что-то тёплое в груди. Оно было не физического свойства -- физически там болели переломанные рёбра; эту жуткую боль, отдававшую по всему телу при каждом вздохе, он запомнил надолго после падения с лошади. Чувство тепла связывалось с образом Нэфри. И тут же всё из той ночи хлынуло в его сознание. Она спасла его. Неизвестно, чего ей это стоило, неясно, как она сама будет расплачиваться за свою дерзость, но спасла... 
   
   Если бы можно было всё вернуть, Нойро извинился бы перед нею за то, что бывал неоправданно резок. Присмотрелся бы к ней повнимательнее, ведь у них столько общего... Журналисту оставалось лишь надеяться, что у него ещё появится возможность встретиться с девушкой. 
   
   Нойро лежал в дальнем от входа углу на жестком ложе, устланном шкурами косуль. Простыней и покрывалом раненому служили две вываренные до шелковой мягкости холстины, тоже идеально чистые и тоже пахнущие мылом, травами и рекой. 
   
   Вся комната напоминала большую лабораторию древнего алхимика, но ближе к кухне она преображалась в жилище деревенского знахаря-ведуна: всюду висели сушеные пучки трав, кореньев, какие-то мешочки, похожие на амулеты дощечки. 
   
   Самое интересное, что хозяин -- Та Дюлатар, если угодно, -- смотрелся в этом жилище чрезвычайно органично, как единое целое. Каждая вещь будто дышала его энергетикой, его запахом. Но по восприятию Нойро целитель нисколько не походил на дикого неграмотного шамана, прыгающего с барабаном у костра и насылающего проклятья на неугодных. Что-то было в нем такое, что позволяло журналисту подозревать его в цивилизованности. Возможно, в большей цивилизованности, нежели самые интеллигентные люди этой планеты. Кто он такой? Откуда? При личной встрече вопросы не только не исчерпались, но множились. 
   
   Раненый попробовал пошевелиться: лежать на спине стало мучительно, лопатки совсем затекли, поясницу ломило, во рту пересохло. Слегка перевалившись на здоровый левый бок, он всё равно потревожил зашитые раны на правом. Дергающая боль ослепила его, Нойро стиснул зубы, но не удержался и застонал. Та Дюлатар молча подошел к нему, мрачно взглянул в глаза и снова подержал ладонь вначале над правым бедром, затем -- над правой же ключицей. Как и в прошлый раз, боль притупилась. Угадав причину его возни, целитель дал юноше попить и снова не произнес ни звука. 
   
   -- Спасибо, -- прошептал Нойро, отдышавшись после болезненных глотков. 
   
   Хозяин провел рукой над лицом своего пациента. Нойро и подумать ничего не успел, как провалился в глубокий сон. 

*** 
   
   Раненый отлеживался у знахаря около четырех суток. И за всё это время Та Дюлатар не предпринял ни единой попытки хоть что-то сказать ему. Он молча менял повязки три раза в день, молча кормил Нойро, как маленького, с ложки, давал какие-то взвары, снадобья, облегчал боль, поднося ладони к ранам, молча мыл его и менял под ним холстины, каким-то загадочным способом выводя с них кровавые пятна, молча что-то кроил и зашивал. У журналиста не было иного развлечения, чем наблюдать за слаженными действиями отшельника-целителя. Отшельника -- потому что за все эти дни Та Дюлатар почти никуда не выходил и никто, кроме его копьеносцев, к ним не заглядывал. Нойро подозревал, что в точности так же, как и с ним, знахарь обращался бы с больным животным. И журналист, и дикари, и животные, и вообще что-либо на этом свете явно вызывали у мрачного божества очень незначительный интерес. 
   
   -- Какое сегодня число, Та Дюлатар? -- уже четвертые сутки молил своего угрюмого спасителя Нойро: его ведь ждали дома, ждали в журнале, он, наконец, должен привезти материалы о сельве. Да, еще четыре дня назад статья его совершенно не волновала. Похоже, дела пошли на поправку... 
   
   Та Дюлатар не реагировал на мольбы. Наконец Нойро догадался показать себе на руку, где обычно носят часы (его часы, наверное, остались в домене археологов вместе с прочими вещами), затем -- в узкую щель, имитирующую окно. 
   
   Хозяин едва заметно кивнул, мол, понятно, и поставил возле его лежанки рюкзак. Нойро узнал в нем свой собственный рюкзак. 
   
   -- Как он сюда попал?! 
   
   Та Дюлатар уже давно забыл про его существование. Нойро расстегнул левой рукой ремешки и на ощупь нашел свои часы, заклиная, чтобы батарейка в них была еще "жива". 
   
   На циферблате светилось: "15:18". Число -- 20 марта. Ничего себе, завтра же Новый год! Да уж, с новым счастьем... Это будет самая оригинальная встреча Нового года в жизни Нойро... 
   
   Только тут он заметил висящий на стене у кухонных полок календарь. Журналист был так вовлечен в атмосферу каменного века, царившую в жилище Та Дюлатара, что раньше просто не обращал на него внимания. На календаре углем или угольным карандашом было обведено последнее число -- "21". Видимо, даже отшельнику не чужд этот праздник... 
   
   Нойро вздохнул. Может статься, что родные уже потеряли надежду увидеть его живым. Почему-то молодой человек с трудом представлял себе картину, где Нэфри Исет докладывает своей команде, как она ночью дралась с пантерой. Но даже если и доложилась, она ведь всё равно не увидела, чем всё закончилось. А зрелище, оставшееся на месте боя, утром должно было иметь вид малоутешительный. 
   
   Стоп! 
   
   Нойро осенило: 
   
   -- Как здесь оказался мой рюкзак? 
   
   Та Дюлатар даже не оглянулся. Рассовав по карманам какие-то коробки (Нойро почудилось, что они из-под картриджей, старые и потёртые), целитель покинул жилище. 
   
   Со стоном досады Нойро откинул голову на холщовый куль, набитый сеном. "Он ведь разговаривает с дикарями и слышит их! Значит, не глухой... Значит, может догадаться, о чём я спрашиваю, Протоний его забери! Ох, прости, Та Дюлатар, сорвалось!" -- тут же осекся журналист и почувствовал раскаяние. Что ж, если игра в молчанку -- плата за возвращение Нойро Сотису этого мира, то он согласен платить такой ценой. "Прости, целитель!" -- одними губами прошептал раненый. 
   
   "Смотря кто, кому и с чем это скажет", -- припомнились слова Нэфри и -- в который уж раз за эти полные боли дни -- она сама, отчаянная, отважная, какая-то... своя, родная... Они и знали-то друг друга меньше недели, а ему казалось, что всю жизнь. Она такая же, она видела то же, что видел он. И она видела его там. А он -- её... 
   
   "Смотря кто, кому"... "Цивилизованные" люди частенько говорят друг другу совсем не то, что думают, совсем не то, что надо сказать. И столь же частенько об этом жалеют потом. Как же здесь, в сельве, всё просто. И как всё сложно!.. 
   
   Нойро решил рискнуть и попробовать встать самостоятельно. Вчера с помощью одного из копьеносцев, охраняющих жилище знахаря, Нойро сумел подняться и выйти "по надобности". Добротно наложенные Та Дюлатаром швы, учитывающие все особенности анатомии и мускулатуры на поврежденных участках тела, не разошлись. 
   
   Привстать он смог лишь на локте здоровой руки. Шевелиться сильнее не позволяла пульсирующая боль. Привлекая внимание охранников, Нойро крикнул. Через полминуты на пороге возник один из дикарей. Он узнал журналиста и, улыбаясь, закивал ему. 
   
   -- Мне... надо выйти... -- сказал Нойро, пытаясь двумя пальцами руки, на которую навалился, показать движение "идти". -- Понимаешь? Туда -- выйти... 
   
   -- Понимая, понимая... -- согласился абориген и стал охотно ему помогать. 
   
   Нойро перехватил костыль, перенёс на него весь свой вес с правой стороны, и для страховки его еще обхватил копьеносец Та Дюлатара. Не отрывая ног от земли, медленно и тяжко, журналист пошёл к выходу. 
   
   -- Ты знаешь, кто мне принёс рюкзак? Сумку? Понимаешь? -- переводя дыхание на пороге и прислоняясь к каменной стене жилища, спросил он. 
   
   -- Я с Кру-Поползнем ходила... Дом землекоп... знай? 
   
   -- А... сами... землекопы? -- похолодел Нойро. 
   
   -- Так уехала! -- дикарь махнул рукой в небо. 
   
   -- Когда? 
   
   -- Я не знай. Та Дюлатар казала: "Ходи", я взяй Кру и ходила... 
   
   -- Та Дюлатар хорошо говорит по-вашему? 
   
   -- Хороша! 
   
   -- Он не глухой? 
   
   Копьеносец посмотрел на него и как на ненормального, и как на богохульника -- то и другое одновременно отразилось в блестящих чёрных-пречёрных глазищах. 
   
   -- Ладно, прости, прости... Идем... 
   
   -- Та Дюлатар всё умей... Он учит наш шамана делай отвар раненый... Война был, ранен много стала... 
   
   -- Шаман сам не умеет делать отвары? -- машинально подколол Нойро; и подведет его когда-нибудь длинный журналистский язык! 
   
   -- Шаман другой отвар... Долга -- два день стоять... Больной му-у-учись... 
   
   -- А-а-а, понятно... -- раненый ткнулся здоровым плечом в ствол дерева и распутал холщовую простыню, закрученную на манер мантии древних народов. 
   
   -- Та Дюлатар в село пошла... Наша вернулась дом... Раненых многа-а-а... 
   
   Нойро нарочно притворился, что процесс опорожнения мочевого пузыря у него затянулся -- ему хотелось подольше постоять на свежем воздухе, под лучами пробивающегося сквозь листву солнца. Тело предательски вибрировало от слабости, но уходить не хотелось. 
   
   Может быть, сегодня ночью "перекинуться" и попробовать пробиться к Та Дюлатару хотя бы в "третьем" состоянии? Там, по крайней мере, не сковывают заштопанные конечности. Пусть ненадолго, пусть хоть глазочком!.. 
   
   Нойро почему-то испытывал уверенность, что Незнакомец бывал там еженощно, а не исключено также, что и днем: однажды он заметил, как хозяин "лаборатории", растирая какой-то порошок, вдруг впал в ступор и несколько минут, опустошенный, сидел, откинувшись на спинку своего грубо сколоченного стула. 
   
   -- Ты никого не видел из... из землекопов? -- с угасшей надеждой спросил Нойро у провожатого на обратном пути. 
   
   -- Ни! Уехала! -- снова замахал рукою тот. 
   
   Из последних сил журналист перерыл весь рюкзак в надежде, что Нэфри оставила ему свои координаты. Нет... Ничего подобного... Они лишь доложили ему туда кое-что из оставшейся провизии. 
   
   Да он же еще не смотрел в "потайном" кармашке! 
   
   Записка! 
   
   С колотящимся сердцем при помощи зубов Нойро развернул сложенный вчетверо листок из обычной ученической тетрадки. 
   
   "Нойро! Мы все желаем тебе скорейшего выздоровления. Обстоятельства складываются так, что нашей группе нужно уехать. Нэфри положила тебе кое-что из еды, нам это уже не пригодится. Не забудь сдать пистолет водителю нашего автобуса, он приезжает во Франтир по четвергам, на то же место, где мы высадились. С ним доедешь до аэропорта. С наилучшими пожеланиями, Йвар Лад". 
   
   Нойро едва не расплакался. Положила она кое-что из еды!.. Она бы лучше телефон свой оставила или хотя бы электронный адрес!.. 
   
   Отдышавшись, он откинулся на лежанке. Вот и всё. Теперь, даже если они и встретятся где-нибудь на "перекрёстке", то их, скорее всего, будет интересовать что-то совсем другое. Там всё выворачивается наизнанку, ничего бытового... А после возвращения каждый (неизвестно, как она, а Нойро -- точно) будет жалеть об этом... 
   
   Тут молодой человек услышал, что его врачеватель вернулся. Он открыл глаза и молча уставился на Та Дюлатара. 
   
   Тот быстро разлил что-то по пробиркам, заткнул их и отдал в протянувшиеся из-за двери руки. Затем отстегнул и отбросил ремень со всякими петлями и цепочками-крючочками. Интересно, где он раздобыл такой в сельве? И материал неизвестный -- явно не кожа, не дерматин и не пластмасса. Казалось, время не властно над ним, хотя по состоянию некоторых петель было заметно, что этому ремню очень много лет. 
   
   Та Дюлатар подошел к Нойро и поманил его рукой. 
   
   Удивлённый, журналист привстал, однако целитель прикрыл глаза, покачал головой и сделал останавливающий жест. Недоумевая, Сотис лёг. Та Дюлатар подумал и вдруг изобразил такое телодвижение, что до Нойро дошло -- он предлагает ему "перекинуться". Сам! Вот так, легко и просто, словно приглашает пройтись по сельве. Впрочем, в таком состоянии Нойро действительно проще выйти из себя, чем из домена. 
   
   Молодой человек кивнул, и целитель лёг на тюфяк за ширмой -- его кровать занимал сейчас раненый журналист. 
   
   Нойро немного волновался, и потому у него никак не получалось расслабиться. Та Дюлатар шевельнулся и удивлённо выглянул из-за ширмы: явно не дождался спутника на "серой пустоши". 
   
   -- Извините, сейчас... Я стараюсь... 
   
   Целитель успокоил его движением руки, кивнул и лёг, призывая тем самым не спешить. 
   
   С третьей попытки Нойро удалось выскользнуть, но лишь на ближайший уровень. Он беспомощно заколыхался над своим распростертым внизу телом. Из тумана сверху вынырнул его темный Незнакомец и завис поблизости, едва не касаясь пола подолом балахона, покачиваясь, как на волнах, и разглядывая Нойро. Наконец он сжалился над попутчиком и вытянул длинную, через всю комнату, руку -- прямо сквозь свои алхимические установки. Теплое светящееся вещество коснулось предплечья Нойро, и тот ощутил тусклую боль (вероятно, связь с физическим телом у него была еще слишком тесной). Незнакомец дернул его за собой в туман. 

*** 
   
   Стражи-"сладострастники" пропустили его не сразу. Нойро никак не мог расслабиться, выбросить из головы всё лишнее и потому извивался в мучительных конвульсиях, мечтая умереть, лишь бы не ощущать подобного. Эти переживания, да еще и сейчас, были ему совершенно ни к чему, он торопился к ждущему его Незнакомцу. 
   
   Та Дюлатар не помогал ему. Похоже, Нойро должен был справиться с этими неприятностями сам... 
   
   Наконец молодой человек отогнал от себя последнюю "сявку" и встряхнулся, сбрасывая с себя космы налипшей похоти. 
   
   "Ну, здравствуй", -- прозвучал у него в голове мягкий музыкальный баритон. 
   
   Нойро подлетел к Незнакомцу. 
   
   -- Это ведь вы говорите? -- он силился вспомнить, что же хотел выспросить у него еще несколько минут назад, но ничего не приходило в голову: все ценности бытия здесь сместились до наоборот. Хотелось изучать этот новый мир, спрашивать о нём своего "гида" в черном балахоне, а вот что было надо сделать, Нойро не помнил. "Сявки-охранники" хорошо постарались, вытрусив из него всё, что связывало сущность с физическим миром. 
   
   Та Дюлатар со сложенными на груди руками следил за его бесплотными попытками вернуть себе сознание. Сделав определенные выводы, он бросил Нойро прямо из-под капюшона серебристую нить и рывком увлёк за Барьер. В сопровождении Незнакомца Нойро чувствовал себя в этом мире уверенно, так что загадочная мембрана даже не дернулась. Первое воспоминание из той жизни: отец учит его, трёхлетнего, плавать в море, кладёт на воду и отходит; Нойро приходится плыть самому, глотая солёные брызги и замирая от страха. Как всё отчётливо! Он и не знал, что это таится где-то в уголках его памяти... Сейчас с ним происходило то же самое -- тот же знакомый и незнакомый мир, в котором старший пытается дать ему навык "плавания". Вторая картинка -- он несется вдоль берега реки верхом на коне, счастливый, подставляет лицо ветру из пустыни, а ветер почему-то пахнет далеким морем... 
   
   Они с Незнакомцем сидели на хрустальной арке. Лучи света бегали по граням горного стекла и переливались всеми цветами солнечного спектра. Нойро ощущал холод и гладкость хрусталя, касаясь его рукой. 
   
   "Я понял твою проблему, -- произнес баритон Та Дюлатара внутри Нойро. -- Ты не можешь сконцентрироваться и расконцентрироваться одновременно"... 
   
   -- Да, -- кивнул тот. 
   
   "Кроме того, тебе незачем тратить энергию на попытку говорить. Ты все равно не говоришь, а лежишь в моём доме на косульих шкурах, неподвижно вытянувшись и расслабив нижнюю челюсть. Уверяю, она так же безвольна, как и твой язык"... 
   
   -- Как же мне быть?! 
   
   "На первый раз представь, что все же прибегаешь к этому атавизму -- хорошо представь, явственно. Но заставь себя не открывать здесь того, что тебе представляется твоим ртом", -- голос зазвучал еще мягче, чтобы не уязвить собеседника наставительным тоном. 
   
   "Хорошо", -- подумал Нойро и вопросительно взглянул на Незнакомца. Капюшон слегка двинулся в одобрительном кивке. 
   
   -- Продолжим наш диалог. Техника к тебе придёт постепенно. Кое в чем, возможно, тебе помогу я -- если появятся непреодолимые трудности. Но лучше, если ты будешь справляться сам. Это самый эффективный путь, хотя, быть может, и не ближний... Ну задай, задай свой вопрос, если уж вспомнил! -- непонятно каким путем узнав об озарении Нойро, разрешил Та Дюлатар. 
   
   -- Почему вы не говорите со мной там? 
   
   Целитель тихо рассмеялся: 
   
   -- А здесь разве говорю? 
   
   -- Н-да... -- не совсем понимая суть намёка, осторожно протянул журналист. 
   
   -- Разве? 
   
   -- В... в голове... 
   
   -- А там я могу говорить тебе "в голову"? Нойро, я не знаю твоего языка... 
   
   Молодой человек едва не расхохотался. Вот к чему Незнакомец преподал ему этот первый урок с речевым "атавизмом"! Всё так элементарно, а он, кретин, накручивал себя все эти дни! 
   
   -- Простите, Та... 
   
   -- Нойро, тут все вещи носят свои имена. У меня тоже есть свое имя. Меня зовут Кристиан. Кристиан Элинор... 
   
   -- Какое странное имя. Никогда ничего подобного не слышал... Но вы ведь не местный? 
   
   -- Да. Совсем не местный... -- Незнакомец горько усмехнулся. 
   
   -- Мне лучше называть вас "мэтр Элинор"? 
   
   -- Нет. Кристиан. И, пожалуйста, без "вы". Это всё, -- он почти осязаемо поморщился, как бы ни было удивительно ощущать это, видя перед собой лишь спущенный до подбородка капюшон, -- это всё осложнения... 
   
   -- А из какой вы страны? Я имею в виду, какой язык вам родной? 
   
   -- Ты его точно не знаешь, -- ответил Кристиан и мягко напомнил: -- И я же просил без "вы"... 
   
   -- Извини. Как получается, что я в этом мире говорю, вернее, думаю о бытовых вещах, а меня отсюда не выкидывает? 
   
   -- Радуга. 
   
   -- Как? 
   
   -- Радуга. Здесь, в тонком мире, существуют места, где осложнения отсутствуют. Просто надо их знать. Одно из таких мест -- Радуга. Иные можно просто выдумать, и они возникнут. Когда очень нужно. Но это потом... 
   
   -- Почему не сейчас? Клянусь, я буду очень стараться... 
   
   -- Дело не в тебе. Завтра 21 марта. Это день весеннего равноденствия... 
   
   -- Да, и Новый год! 
   
   Незнакомец сделал едва уловимое движение плечами, отчего Нойро понял: Новый год его не интересует. 
   
   -- Это будет девятнадцатый по счёту день весеннего равноденствия... -- забывшись, додумал Элинор. 
   
   Капельки его воспоминаний, нахлынув, успели просочиться в сущность Нойро. Абстракция из современных фантастических фильмов, море на фоне жёлтого неба, взрывы, подводный мир, лицо какой-то незнакомки, темноволосой, с нежной улыбкой... 
   
   -- Прости, это моё... -- целитель выдернул нечаянную нитку обратно к себе под капюшон, и Нойро в изумлении перевёл дух. 
   
   -- Где ты бывал, Та... Кристиан? 
   
   -- Неважно. Это теперь важно только мне. Я хотел... попросить тебя... раз уж так получилось, что 21-го марта я не смогу на целый день изолироваться от всего мира... 
   
   -- Не беспокоить тебя, когда ты "перекинешься" сюда? 
   
   -- Да... -- суховато произнес баритон. 
   
   -- Конечно. Значит, мне завтра нельзя будет "перекидываться", чтобы не мешать тебе? 
   
   -- Почему? Ты мне не помешаешь. Я буду в других местах... Там... это там... 
   
   -- Можешь рассчитывать на меня. Знаешь, я давно хотел поблагодарить тебя за... 
   
   Но Незнакомец уже растворился в воздухе. У Нойро появилось двойственное ощущение, будто кто-то трогает его за горло, хотя поблизости никого не было. Это прикосновение навеяло ему мысли о возвращении. 
   
   Он позволил импульсу "в убежище!" выплеснуться наружу и тут же с гулом рухнул в свое тело, чуть-чуть промахнулся, провалившись ниже, сквозь доски кровати, проворчал что-то насчет своей неуклюжести и заполз на место. Тут же что-то обхватило его, приросло, и он открыл свои физические глаза. Элинор как раз только что убрал пальцы с пульса на его горле. 
   
   Как жаль, что здесь им не поговорить!.. 

*** 
   
   Ну что ж, пожалуй, это будет первый Новый год в жизни Нойро, проведенный при столь экзотических обстоятельствах. Но, если учесть, что у него вообще больше могло и не быть никаких новых годов, равно как и прочих праздников и будней, свершившееся с ним журналист решил расценивать как благо. 
   
   Знахарь со странным именем Кристиан Элинор не подавал признаков жизни с самого утра, хотя Нойро чувствовал его присутствие за ширмой. Это присутствие выражалось не на физическом плане. То ли у молодого человека в процессе болезни обострились все ментальные рецепторы, то ли общение с Незнакомцем оставило на нем незримый отпечаток новых возможностей, но Сотис, точно некая сверхчувствительная антенна воспринимал возмущения мира, названного Элинором "тонким". 
   
   Не смея беспокоить целителя, журналист сам тихонько дохромал до дверей. Он чуть ностальгически воспринимал свое вчерашнее "перекидывание", где можно было не чувствовать себя инвалидом и не стискивать зубы при малейшем движении. 
   
   В голову пришла мысль о старухе -- матери вождя Араго-Ястреба. Что с ней стало в руках кровожадного шамана племени Плавунов? Если он на первого встречного способен наложить такое проклятье, то что он делает с врагами? Жива ли она? Или тоже проклята? Надо было проявить настойчивость и отбить её у дикаря. Как говорят, двум смертям не бывать... Так нет -- остолбенел, за свою шкуру испугался, на шамана рука не поднялась. Мог бы и выстрелить в воздух для острастки, между прочим... Вот теперь оправдывайся сам перед собой -- дескать, она сама его оттолкнула, или, мол, это их дела, сами разберутся... 
   
   Нойро лёг в шелковистую траву неподалёку от домена. Солнце жизнерадостно подмигивало сквозь ажурную листву, и это вкупе с ощущением праздничного дня даже его, искалеченного и переживающего муки совести, в конце концов заставило думать о более приятных вещах. 
   
   Не имея под рукой писчебумажных принадлежностей (мало того, можно сказать, практически не имея и самой руки, чтобы писать, ведь он уродился правшой), Нойро принялся сочинять статью о Рельвадо пока только в голове. Он так делал уже не раз. Бывало это на Севере -- в Леллии -- и на Юге -- в Туллии. Пытаясь уснуть в меховом мешке в домишке полярных исследователей, он выкраивал и выстраивал весь материал в уме, по приезде в Киар оставалось лишь напечатать его на компьютере. Однако эта статья упорно не создавалась. Факты, как назло, противоречили здравому смыслу, а выслушивать обвинения руководства в мистификации не очень-то хотелось. Он и сам бы не поверил, расскажи ему кто-нибудь подобное. Тонкий мир руками не потрогаешь. Другое дело -- раньше... 
   
   И Нойро поплыл по реке воспоминаний... 
   
   Он в районе Залива Мрака в Южном море. Небольшой катер полярников, на буксире доставленный громадным ледоколом, причаливает в заснеженной бухточке. Все конструкции на палубе ощетинились густым инеем, с перил лесенок и бортовых ограждений свисают сосульки. После палящей жары Киара царство вечной зимы пугает и завораживает одновременно. Глазам больно от ослепительной белизны затянутого бронёй льдов четвертого материка... 
   
   До Южного полюса всего двести три тысячи стандартных шагов: Туллия по форме напоминает рогалик с тупыми концами, и Залив Мрака вдаётся глубоко внутрь континента. В незапамятные времена часть материка ушла под воду в результате тектонических сдвигов -- так, по крайней мере, объясняет просадку платформы Туллии общепринятая наука. 
   
   Полярникам, в чью группу входил Нойро, предстояло оборудовать здесь новую станцию. За право разместиться на Земле Царицы Агатти боролись едва ли не все страны Западного материка, и преимущество в кои-то веки осталось за кемлинами. Земля Царицы Агатти, всего лишь точка на современных картах, раньше условно называлась Полосой Жизни: раз в семь лет вдоль побережья зимой, когда солнце постоянно стояло в зените, здесь происходило таяние ледников вплоть до обнажения породы, а это могло очень сильно облегчить сейсморазведку до сих пор не изученного района. Как раз этот период и застал Нойро, тогда работавший в "Зеркальном мире" мэтра Эре. 
   
   Еще совсем юный -- что такое двадцать три года по меркам современности? -- журналист взялся за дело со свойственным его возрасту энтузиазмом. На Южный полюс он попал тогда впервые. Возможно, Самати, заместитель редактора во "Вселенском калейдоскопе", решил не мудрствовать и шел проторенной дорогой, бесконечно командируя Сотиса в места с суровым климатом. 
   
   Что немаловажно для журналиста, Нойро был удачлив. Если не принимать во внимание нынешнюю ситуацию, ему везло -- и с нахождением уникального материала, и с погодой; даже времени на акклиматизацию журналисту требовалось совсем немного к удивлению бывалых исследователей Севера и Юга. Он всюду был как дома, природа благоволила ему и щедро одаривала любимца своими улыбками, то и дело приоткрывая завесу над такими тайнами, о которых до него никто и не помышлял. 
   
   Вот и в ту поездку случилось невероятное. Они с группой геологов углубились внутрь Туллии. До полюса оставалось каких-нибудь десять тысяч шагов. Вездеход застрял в расщелине, и было принято решение сделать стоянку и разбить временный лагерь до устранения всех неполадок. Снарядили установку и принялись исследовать не намеченный в плане район. И только когда взрывом вывернуло громадный кусок почти прозрачного льда, внутри которого, вмерзшая, угадывалась какая-то тварь, ученые (и Нойро не исключение) протёрли глаза. Это был прекрасно сохранившийся труп доисторического пресмыкающегося размером с крупного мужчину. Это была заледеневшая сенсация, потому что до сих пор ареалом распространения подобных рептилий палеонтология считала экваториальные зоны. Поначалу это приняли за ошибку, за чью-то шутку, за совпадение, наконец. Один раз, как говорится, не считается. Экспедиция целенаправленно пробурилась сквозь лёд, специальные аппараты вгрызлись в закаменевшую почву. И на свет стали извлекать новые и новые образцы различной степени сохранности -- рептилий, звероящеров, фрагменты туш мамонтов и первоптиц. Это произвело бум в научном мире. 
   
   Вот так своей особой популярностью в журналистской среде Нойро Сотис и стал обязан тому застрявшему вездеходу, вовремя подвернувшейся расщелине и зубастому хладнокровному, который несколько миллионов лет назад не успел унести ноги с застывающей родины. И застывающей, как видно, внезапно, тотально, безжалостно. Это также не вязалось ни с одной общепринятой теорией о происхождении жизни на планете. 
   
   И тут подвёл характер. Вместо того чтобы сделать себе на этом имя, не склонный к амбициям журналист перешагнул этап ветреной славы и отправился дальше -- был период, когда он писал под псевдонимом, чтобы избежать сравнений и пересудов. Научный мир пошумел-пошумел, да вскоре и забыл о сломавшем догмы Нойро Сотисе. А тот, надо сказать, был только рад, что от него все отвязались: для Нойро были пыткой часы интервью, телемостов и прочей ахинеи средств массовой информации. Госпожа Сотис, тогда очень гордая своим чадом, страшно сердилась на его, как она считала, нерешительность и глупую скромность, но была вынуждена врать по телефону, что сына нет дома. Мать до сих пор в душе не могла простить Нойро его тогдашнего поведения. 
   
   Да и сейчас, лёжа в траве, Нойро вспоминал отнюдь не шумиху вокруг него в среде собратьев-журналистов, а высокое солнце в темно-синем небе без облаков -- таким синим небо бывает лишь на огромной высоте, когда летишь на самолете и смотришь в иллюминатор. Поначалу оно пугает: еще совсем немного -- и откроется космос. А потом притягивает. По нему тоскуешь. Его хочешь увидеть вновь. Еще он перебирал в уме простые события, происходившие во время привалов, разговоры с приятелями-полярниками за чаем (лица перемешались и слились в одно -- бородатое и благодушное "среднее арифметическое"). Туллия полюбила кемлинов. Она не пугала их снежными бурями, не изгоняла штормами, даже не хмурилась. Ветер всё время дул со стороны родины, не морозя лиц и не сбивая дыхание... 
   
   На поверку, это были дни, полные рутинной работы -- такой же работы, как и повсюду. Это ведь только в мозаике красочных фильмов или телепередач жизнь полярников можно представить как яркую феерию бесконечных открытий, приключений и подвигов. В сущности, любая работа для человека -- подвиг, особенно если ею занимаешься поневоле. Но полярником нужно родиться. Нужно отречься на многие месяцы от всего мира, уединиться, нужно иметь особый склад ума. И тогда это перестает быть подвигом. Это становится потребностью. Подобное поймет не каждый. Нойро, пожалуй, понимал. 
   
   Это отшельничество, которое было ему близко. И неважно, кем является отшельник -- монахом, исследователем или загадочным божеством-целителем. 
   
   Профессия Нойро уединения не предполагала. Хочешь не хочешь, а ему приходилось постоянно вариться в кутерьме событий, творимых людьми. Но это было для него и вроде спасительной соломинки. Журналист сжился со своей работой, как сживаются между собой растения-паразиты. Работа не давала ему отрешаться от мира сего, Нойро же мог время от времени остановиться, погрузиться в себя и трезво, а не резво, оценить обстановку. Потому и журналистика ценила его, и он журналистику. 
   
   По большому счету, Нойро всё время был один -- даже в периоды кратковременных романов или увлечений. Он понимал, что кичиться тут нечем, что люди таких не понимают и сторонятся, как больных. Но ничего не поделаешь -- одиночество было для него естественным состоянием. Когда окружающие слишком донимали его, он всегда норовил попятиться в свою скорлупку и замкнуться. Веги, как и все подростки считающая себя опытным и тертым калачом в вопросах человеческой психики, считала, что таким образом он просто старается обратить на себя внимание -- особенно представительниц противоположного пола, на звонки которых ей частенько приходилось отвечать, если братец был не в духе, прячась от всего мира и гоняя вечерами компьютерных монстров. 
   
   Жизнь же буквально примагничивала его к людям-одиночкам -- отшельникам, инакомыслящим, аутсайдерам. Что это -- совпадения или судьба -- Нойро не знал. Промысел сверхсил тут не при чём -- для них он, пожалуй, мелковат. Но и совпадения бывают редко. Вот и теперь: встреча с Незнакомцем -- это что, совпадение или судьба? Кто знает... Если верить Нэфри Исет, событие само найдет тебя, если ты к этому событию готов. Может, в чём-то она и права... 
   
   Нойро слегка разлепил один глаз. Солнце клонилось к закату, влажная прохлада привлекла к дремлющему человеку первых мошек и комаров. Мало того: впервые за эти дни раненый испытывал сильный голод, ведь Кристиан кормил его по часам, не доводя пациента до спазмов в желудке. 
   
   Журналист попробовал подняться и с ужасом понял, что не рассчитал своих сил, ложась на траву вдалеке от стволов деревьев. Под рукой не оказалось ни сучка, за который можно было бы ухватиться и встать. Костыль же постоянно вывертывался и один раз больно стукнул по колену раненой ноги. После этого Нойро отказался от его помощи и, выбиваясь из сил, пополз на левом локте к ближайшей акации. Костыль приходилось волочить за собой, и все эти движения отнимали бездну энергии. 
   
   Тяжело дыша, молодой человек привалился щекой к сухой коре и долго пролежал, не шевелясь, готовясь к последнему рывку. 
   
   -- Святой Дейтерий, помоги... -- прошептал он, раскрыл мутные глаза и увидел перед собой вереницу муравьев, поднимавшихся по стволу. 
   
   Немногим быстрее насекомых Нойро стал карабкаться вверх, сдирая пальцы, но находя в коре щёлки, за которые можно уцепиться. Он совсем забыл про костыль, который остался внизу, и обнаружил его нехватку, только выпрямившись. 
   
   -- Проклятье!.. 
   
   Раненый ткнулся лбом в дерево, мысленно ругая себя последними словами -- и за то, что так сглупил, и за дурацкую свою беспомощность. 
   
   -- Белый человек хочет помощь? -- послышался коверкающий слова голос. 
   
   Вчерашний копьеносец вышел у Нойро из-за спины. 
   
   -- Да... -- вместе с воздухом выбросил тот и тяжело сглотнул. 
   
   Дикарь поднял костыль, подставляя раненому плечо. А ведь Нойро совсем забыл, что копьеносцы где-то поблизости, что их действительно можно было просто окликнуть, позвать... 
   
   -- Дальше я нельзя... -- не дойдя до двери трех шагов, с благоговейным страхом сообщил абориген и запихнул костыль под мышку журналисту. 
   
   -- Спасибо... -- пробормотал Нойро. 
   
   Копьеносец бегом скрылся за кустами. 
   
   Знахарь всё еще не подавал признаков жизни. Столько находиться в "третьем" состоянии просто невозможно! Раненый заколебался. Могла ли с Незнакомцем случиться беда в зыбких просторах тонкого мира? Как об этом узнать и как ему помочь? Кристиан ведь сказал вчера, что Нойро не сможет его найти... 
   
   Как можно тише журналист доковылял до ширмы и заглянул за нее. 
   
   Целитель лежал на тюфяке, набитом высушенной травой, скрестив руки на груди и вытянувшись. Ни единым проявлением жизнь не угадывалась в его теле. Но молодой человек по-прежнему ощутил его присутствие и успокоился. 
   
   Нойро давно забылся сном к тому времени, как Незнакомец вышел из своего длительного оцепенения. Журналист не видел, как тот медленно сел и ссутулился, пустыми глазами глядя в пол. Залёгшая меж бровей морщина стала ещё глубже, щёки ввалились. 
   
   Ночная бабочка колотилась в затянутое слюдой окно. Где-то хохотала гиена, над кем-то издеваясь. 
   
   Целитель очнулся, распалил почти потухшую лампадку и, по-прежнему горбясь, подошёл к спящему. Нойро спал, откинув белокурую голову. Долго смотрел ему в лицо, думая о чем-то своём -- горьком и нерадостном, -- таинственный Незнакомец со странным нездешним именем Кристиан Элинор. 

*** 
   
   Пролетело две недели. Нойро замечал, что после Нового года его спаситель долго не мог прийти в себя. Его угрюмость, нелюдимость усилилась, хотя и прежде казалось, будто дальше некуда. Смертельная усталость читалась в серо-стальных глазах древнего старца. Он распрямлялся долго и тяжело, но вскоре всё же оправился, сбросил с себя тяжесть времени, помолодел. Журналист так и не решился вызвать его в "третье" состояние и спросить, что случилось. Он боялся, что это тонкий мир так подействовал на Кристиана. 
   
   Раны заживали быстро, Нойро иногда мог садиться и двигать правой ногой. После того, как знахарь снял швы, раненый почувствовал себя свободнее. Правда, плечо заживало хуже бедра, рука почти не шевелилась. Уставший от бездеятельности, молодой человек мечтал о движении, о беге. И на пятнадцатый день нового года ему приснился странный сон. 
   
   Он крадётся по сельве, над ним раскинулось чёрное небо, испещренное блестящими точками. Живот ноет от голода -- ему не доводилось поесть уже несколько суток, он всё приносил в логово. 
   
   Боль в желудке диктует ему, что делать. Сильное поджарое тело скользит между мокрых кустов, подошвы погружаются в сырую землю, оставляя широкие четырехпалые следы. Нойро наклоняет голову и тщательно обнюхивает траву. Здесь символы концентрируются. Недавно этой тропкой прошли три косули, мать и детеныши. Один из детенышей оставил на бугорке кучку помета. Нойро "читает" невидимые знаки. Детеныш слаб, запах гниения присутствует в его "катышках", почти неуловимый для обоняния. Олененок родился после своей сестрицы, которая еще в лоне матери вытягивала себе большую часть силы и пищи, невольно обделяя брата. Через полторы луны малыш выправится, у него есть шанс стать здоровым и крепким. Он уже сейчас идет на поправку -- возможно, истощенному Нойро и теперь трудно будет нагнать его в высокой траве... 
   
   Мягко стелясь над землей, держась темных мест и подветренной стороны, Нойро помчался вслед за головокружительным запахом добычи. 
   
   Вон они. Спят, спрятав ушастые морды под коленки задних ног. Выбрали низину с сухим валежником -- бесшумно не подступишься. Красться можно лишь до сломанного дерева, дальше -- только прыгать. Расстояние на несколько прыжков, если сильно постараться. За это время косули сорвутся с места и понесутся в сельву, делая колоссальные скачки -- ему с его короткими лапами такие и не снились. Привычные глаза оценивают шансы и расстояние. Природа не разрешает ему тратить остатки сил на промахи. Выжить -- вот главный закон! Выжить можно, лишь убив. 
   
   Надо войти в ритм будущих движений избранного теленка. Мать и сестра окружают его с обеих сторон, как самого слабого. Есть вероятность, что спросонья он запнется о сестру и потеряет драгоценное мгновение... 
   
   Напрягая все мускулы, Нойро топчется задними ногами в траве, уже в третий раз готовый рвануться вперед. Нет, настрой не совпал с ритмом. Еще раз... Снова нет. Глаза, расширенные во всю глазницу, опять сужаются, тело расслабляется, бока ходят ходуном. Очередной прилив, дыхание замерло, пружина взведена. Вот оно! Готово! 
   
   В один прыжок он преодолевает почти две трети расстояния до намеченной жертвы. Косули вскакивают и несутся прочь. Теленок не споткнулся, он сумел даже перепрыгнуть сестру, и та не сразу обогнала его. Важенка инстинктивно пытается отвлечь внимание Нойро на себя. Все чувства оголены, он читает каждую их мысль -- всех троих одновременно. Мать ему не догнать, девочка тоже уйдет. Не ошибиться, только не ошибиться! 
   
   Мальчик помчался по предугаданной Нойро траектории, забрал чуть влево. Теперь ему конец. 
   
   Ещё прыжок, ещё. Сердце рвется из горла, готовое огласить сельву страшным ревом, но сейчас все силы на решающий бросок. 
   
   Нойро взвивается в воздух. Он уже не видит ничего, кроме белеющего задка олененка, кроме его черного хвостика. 
   
   Малыш отрывается от земли, и в тот же момент тяжелая тень обрушивается на него сверху, прервав не начавшийся полет. Они кубарем катятся по хрустящим веткам, так же точно хрустят и нежные ребра малыша. 
   
   Отчаянно кричит важенка. Сестра уже спаслась в лесу. Все звуки вернулись, и Нойро яростно рычит. 
   
   В запале, с перебитым позвоночником и волочащимися задними копытцами, олененок вскакивает на передние ноги, путается, стонет. Нойро наваливается сзади, выпускает когти и полосует жертву по пятнистому боку. Ароматная горячая кровь бьет в ноздри, кружит голову. Всё. Теперь всё. 
   
   Он еще раз напрыгивает на забившегося в конвульсиях телёнка. Тот борется за жизнь, не зная, что уже мертв. Нойро без труда перекусывает хрупкое горло. Маленькая ушастая головка безжизненно валится в траву, копытца вытягиваются... 
   
   Нойро выдирает плоть клочьями из оленьего тощего брюшка, почти давится, забирая себе выходящую из тела жизнь. Его собственные жилы наполняются силой. 
   
   Луна перешла в другую часть неба. Сытый, Нойро сидит неподалеку, у ручья, лакает вкусную воду, счищая с клыков и языка волокна мяса и кровь. Затем долго вылизывает свою черную шерсть, перепачканную подсыхающей кровью. Ему хорошо, легко. Теленка едва хватило, чтобы утолить лютый голод. Все желания пропали, кроме одного -- играть. 
   
   Нойро растягивается на песке у воды, валяется, вытряхивая из шкуры мелких паразитов, подпрыгивает и бежит к останкам жертвы. Место пиршества перепачкано кровью. Он отрывает от оголенного остова голову и принимается играть ею, подбрасывая задними лапами, вцепляясь зубами, кувыркаясь с нею и "охотясь" на нее по детской привычке. Он еще очень молод: мать лишь два лета назад изгнала его из своего логова. Это его территория, он отвоевал её у дряхлого самца тогда же, лишившись материнского покровительства. Потом сюда явилась его подруга, которой теперь ему приходится безропотно отдавать пищу, чтобы она могла выкормить свору слепых орущих котят. Мало того, он изгнан и из собственного логова, а потому спит где попало и весьма зол на неудобства. 
   
   И вдруг внутри взрывается Зов. Нойро вскакивает на все четыре лапы, озирается и не понимает, что это значит. Зов манит его в глубину сельвы, в сторону холмов, противоположную логову. Нет, это не она. Тогда кто?! 
   
   За холмами сейчас находятся двуногие звери. Он всегда обходит их стороной. Они не мешают ему, пахнет от них непривычно и потому Нойро снисходительно относится к незваным гостям на той части своей территории. Но сейчас Зов влечет его к ним, цель непонятна, но душа наполняется яростью. Игра забыта. Нойро не может не подчиниться закону. 
   
   Он видит, как из громадного каменного логова вышел двуногий. Тут происходит странное. Нойро видит сразу и своими, и его глазами. Их чувства сливаются воедино -- бежать! 
   
   Двуногий светлым пятном мчится впереди с той же скоростью, что и Нойро. Двуногие не умеют так быстро бегать! Они несутся почти рядом, их мысли соединяются все сильнее. Нойро уже знает, чего требует Зов: убить двуногого и стать им. Он уже ненавидит чужака, забредшего на его территорию. Это соперник. Нойро чувствует его злобу, как свою, читает страх в его запахе -- это и его страх. Он воспринимает ещё массу неназываемых страшных эмоций -- это их общие эмоции. 
   
   Нойро несется, помогая себе менять направление при помощи гибкого хвоста, прыгая на стволы деревьев и отталкиваясь от них с обычной бесшумной легкостью. Они оба летят через ночную сельву белым и черным вихрем, ветер бьет спереди и шумит за ушами. Это дурманящий неземной полет. Похожее он испытывал, когда увидел свою подругу в первый раз. Тогда они тоже носились, почти не касаясь земли. Тогда Зов требовал другого -- стать единым целым, но не через убийство. И тогда не было всех этих незнакомых ужасающих чувств, которые невозможно понять и потому необходимо уничтожить... 
   
   Двуногий бежит мимо жилищ других двуногих, которые пахнут как всё в сельве. Нет, сейчас прыгать рано... 
   
   Внезапно двуногий останавливается как вкопанный; словно его отражение останавливается и Нойро. В голове взрывается рев: "А-а-а-р-р-р -- ва-а-а!" 
   
   Двуногий хватается за голову и сгибается, как от боли. А Нойро, будто кто-то пинает его сзади, летит на врага. 
   
   Двуногий разделяется, и тот, второй, он же, но без запаха, исчезает вверху, в ветвях. Нойро сбивает тело на землю, как того олененка, еще раз ударяет когтями по окровавленному бедру соперника. Двуногому удается отшвырнуть Нойро от себя в приливе сил и яростного желания выжить. Будь там тот, второй, что улетел вверх, двуногий был бы уже мертв -- Нойро чувствовал это своим звериным подсознанием. 
   
   Они свиваются в клубок. Кости соперника трещат под его весом. Нойро рвет клыками его плечо и брыкает задними лапами по ноге, стремясь добраться до уязвимого места -- живота. Всего один взмах когтей -- и он выпустит сопернику кишки, тем самым исполнив долг. Двуногий ведет себя как хищник -- он тоже впивается зубами в основание уха Нойро, на мгновение парализуя болью. 
   
   И тут что-то отбрасывает его от врага. Он вскидывается и видит уже двух двуногих -- оба "двойники", оба без запаха, вокруг них, как всегда, вьется серый туман. Первый бросается к Нойро и бьет его наотмашь по морде, отвлекая от распростертого на траве недобитого противника. Второй пытается забраться в тело врага, но не может, а потому снова взлетает и начинает исчезать в тумане. Затем исчезает и первый. 
   
   Пользуясь их отсутствием, намереваясь довершить начатое, Нойро кидается к телу. Страшно болят бедро, плечо и ребра. Боль жжёт, раздражает, требует в жертву крови. 
   
   И тут появилось самое страшное, что когда-либо видел Нойро, -- огонь. Полыхающая в пожаре сельва надвинулась на него. 
   
   Шерсть встала дыбом на всем его теле, мышцы судорожно изогнули позвоночник и хвост. И тут, глядя на гудящее пламя, он понял одно: если он сейчас убьет двуногого, то умрет и сам. Ужас сковал его. Нойро зашипел и помчал в сельву. 
   
   Внезапно что-то рвануло его за холку и... 
   
   ...И Нойро проснулся с адской болью в ранах. Он закусил растрескавшиеся до крови губы и застонал. В слюдяное окно бил солнечный луч. Он освещал фигуры Незнакомца-Элинора и какого-то старика с седыми кудлатыми волосами и широкой, но короткой бородкой. Последний что-то выкладывал на стол целителя из большого чемодана. Одет старик был по-городскому и потому, не мучайся раненый от боли, сразу задался бы вопросом -- что он забыл в дремучей сельве? 
   
   Хозяин и гость оборвали разговор на неизвестном языке и повернулись в сторону журналиста. Старик задал вопрос, Элинор ответил, поднялся и подошел к лежанке Нойро. Тот уже переборол приступ боли и, поверхностно дыша, приходил в себя. Целитель провел рукой над повязками. 
   
   -- Привет, -- на неожиданно чистом кемлинском языке произнес старик. -- Какой язык знаешь? Крех-ва-кост? Алиросм вакам? 
   
   -- Кемлинский... -- выдохнул журналист и вытер выступивший на лбу пот. 
   
   -- О! -- изумился и обрадовался гость, разглядывая Нойро. -- Извини, что не признал соотечественника! Истинный потомок древних кемлинов, как с картины! Ты из Энку? 
   
   -- Из Киара... 
   
   -- О-о-о! Да мы, выходит, с тобой совсем земляки! Двадцать лет назад я жил и работал в Киаре... Вишь -- заехал к твоему врачу попроведать... Да он, я гляжу, и без меня тут не скучает с вами. Одного вылечи, другого... И охота вам уродоваться... Молодёжь... 
   
   Нойро потихоньку ущипнул себя здоровой рукой: ведь бывает, что выныриваешь из одного сна и прямиком попадаешь в другой, думая, будто проснулся. Горожанин, да еще и соотечественник... 
   
   -- Ну и как там, в Киаре? -- продолжал тараторить старик, в котором солидности не было даже тени. 
   
   Нойро поглядел на него прояснившимися после щипка глазами и встряхнул головой. 
   
   -- Жарко. 
   
   Старик оглянулся на Кристиана. Целитель перекладывал пакеты с какими-то порошками в коробку под "алхимическим" столом. Гость сказал ему что-то на певучем, почти без отдельных слов, языке, а хозяин ответил всё тем же бархатистым баритоном, звучание которого запечатлелось в памяти Нойро навсегда. В языке, на котором они общались, было много сочетаний звуков типа "ос", "ус", "ис", "эро" и "арум". Красиво, но мало на что похоже, а ведь Нойро по специальности был языковедом. И ещё: когда старик открывал рот, губы его складывались так, словно он продолжал говорить по-кемлински, а звуки при этом не соответствовали артикуляции. Это тоже было загадкой. 
   
   -- Кристи попросил меня узнать, каков твой возраст... 
   
   -- Скоро двадцать шесть... -- взглянув на новый календарь с неизменно помеченным в конце 21-м марта, ответил Нойро. -- Совсем скоро... 
   
   Старик перевёл. Кристиан поджал губы и хмуро кивнул. Зачем ему нужно было узнать, сколько журналисту лет, Нойро не понял. 
   
   -- Хаммон. Тут-Анн, -- протягивая руку раненому, представился гость. -- Он же по совместительству Фараон. 
   
   -- Фа-ро... кто? -- переспросил молодой человек, пожимая его кисть. 
   
   -- Фараон. Они мне такое прозвище дали. До сих пор толком не понял, как оно со мной стыкуется... -- старик безнадёжно кивнул в сторону Кристиана, а тот не обращал на них ни малейшего внимания. -- Кажется, у них там так древних царей называли... 
   
   -- У них -- где? 
   
   Хаммон задумался, помрачнел. 
   
   У него двойное имя, да и фамилия говорит за себя: дальние предки гостя были кемлинскими аристократами. Такое после захвата Киара северянами -- редкость. 
   
   Кристиан тем временем химичил за своими колбами и ретортами. 
   
   -- Черти меня понесли тогда работать в пустыню... -- вздохнув, поведал грустный Хаммон. 
   
   -- Вы работали в "ЦЕЮ"?! -- сразу догадался Нойро: в Агизе, пустыне близ Киара, был только один институт. Точнее, мощная засекреченная корпорация. Предположительно, по слухам, последние полвека в нём проводятся космические исследования. Это всё, что известно о самом таинственном предприятии на планете. 
   
   -- Да, в этом вашем чёртовом "ЦЕЮ"... 
   
   -- Чи-ор... тьо-вом? -- с трудом повторил Нойро совершенно странное словечко. -- Что значит это "чи-ор...тьвом"? 
   
   -- Протониево порождение! -- то ли пояснил смысл, то ли просто выругался Хаммон. -- Ладно, не хочу больше об этом... Девятнадцать лет!.. А тебя как же угораздило? -- он кивнул на повязки журналиста. 
   
   -- Зверь напал... 
   
   -- Ты правда журналист? 
   
   -- Да. 
   
   -- А зачем к зверю полез? Это ж тебе не зоопарк, соображать надо! 
   
   -- Я учту. 
   
   -- Ничего, он тебя быстро на ноги поставит... Ему бы ещё сюда ихние препараты... Он и сам пытается их сделать, да только у нас технологии не позволяют -- отсталые больно по сравнению. 
   
   -- По сравнению с чьими? -- осторожно уточнил Нойро. Или старик бредил, или... 
   
   -- Ой, не спрашивай! 
   
   В этот момент Кристиан что-то сказал им. Хаммон перевёл: 
   
   -- Кристи говорит, что тебе нужно быть осторожнее в этом мире: проклятие еще действует. Тебя что, правда прокляли? 
   
   -- Какова природа этого проклятья и почему именно я? -- быстро проговорил Нойро: не каждый день удается пообщаться с Элинором, пусть даже и через посредника. 
   
   Знахарь и гость перебросились еще парой фраз. 
   
   -- Природа его в тебе самом. Ты достаточно видел во сне, чтобы понять... 
   
   -- Он... так и сказал? 
   
   -- Слово в слово, зуб даю! -- поклялся Хаммон. 
   
   Это был сон-"проверка", сон-"подсказка", сон-"испытание". Ему и раньше снились подобные намёки, но он не придавал им значения. А надо было! 
   
   -- Мэтр Хаммон, очень вас прошу, узнайте у Кристиана, может, он слышал, что стало со старухой. Матерью вождя Птичников, не помню, как его зовут. Её захватил в плен шаман, который... ну, из-за которого я во всём этом сейчас здесь... Она жива? Я очень виноват перед нею... 
   
   Хаммон скорчил неописуемую мину и обратился к Элинору. Тот выслушал, слегка улыбнулся, покачал головой и долго что-то говорил. Старик старательно запоминал и наконец выдал: 
   
   -- Кристи советует тебе не переживать на этот счет. Эти распри у этих племён давние. Как раз из-за старухи и ее сыновей. С самой бабкой ничего плохого не сделают. Шаман -- её старший сын. Он давно переметнулся к Плавунам, нарушив все законы рода. А мать, которую он звал с собой, осталась с его братом, Араго-Ястребом, у Птичников... Нам их не понять. Знаю одно: все набеги на мирных Птичников провоцирует Улах, шаман. Так уже почти двадцать лет -- едва здесь появился Кристи. Могу от себя предположить, что Улах ушел из-за него. Уж больно невзлюбил он мальчишку... 
   
   Нойро покосился на "мальчишку". А ведь Улах с Элинором, пожалуй, действительно ровесники. Трудно представить, что тут было двадцать лет назад. Здесь куются легенды... Но история странная. Да уж, нравы дикарей ему не постичь. Он припомнил, как шаман тащил собственную мать за косы... Сердечные обычаи... 
   
   -- Но её вернули Птичникам? 
   
   -- Сейчас спрошу... 
   
   Выслушав вопрос, Кристиан покачал головой и прибавил несколько реплик. 
   
   -- Нет. Она сама решила остаться у Плавунов. Чтобы избежать дальнейших стычек между братьями. А я так думаю: отловить бы этого мерзавца да надрать ему задницу, чтоб неповадно было. Мне всегда эти Плавуны не нравились... Чёрные ребята... Да, и ещё, чуть не забыл! Кристи сказал, что сегодня вечером ему может понадобиться твоя помощь и что ты должен знать, в чём она состоит... Ты расскажи мне лучше о Киаре. 
   
   Элинор тем временем вышел из домена. Хаммон журналисту понравился. Причудливый старикан... И в чём, интересно, может состоять помощь Нойро Элинору? Уж не тонкий ли мир подразумевал Незнакомец? Журналист рассказывал о родном городе, а Хаммон всё спрашивал и спрашивал, слушал с жадностью и ностальгией в глазах. 
   
   -- Мэтр Хаммон, -- наконец не удержался Нойро, -- а Кристиан знает, что дикари принимают его за бога-целителя? 
   
   -- Ну уж и мэтр! -- хихикнул старик. -- Конечно, знает. А по признакам бога, как их расписывают в наших сказках, так он и есть. 
   
   -- Что за признаки? 
   
   -- Ты же журналист, неужто не знаешь? И у узлаканцев об этом есть, и у кемлинов, сам читал... Мифы о богах. "Не имели они ни матери, ни отца, не были рождены из утробы женщины, были созданы при помощи колдовства"... 
   
   -- И всё это применимо к Кристиану?! 
   
   -- Почти. Если не считать колдовства... 
   
   -- Вы шутите! 
   
   Объект их обсуждения вернулся и сразу направился к своим колбам, кипящим над огнем. Потом повернулся, засмеялся и что-то сказал Хаммону. Тот тоже хмыкнул. Нойро впервые за все эти дни увидел Элинора весёлым. 
   
   -- Что? -- полюбопытствовал он. 
   
   -- А, так... Мы о своем... Он говорит, что я привез ему хороший реактив. Лучше, чем в прошлом году... 
   
   -- А что было в прошлом году? 
   
   -- Бабахнуло так, что дикари потом неделю задаривали его всякими податями -- чтобы не гневался... Давайте-ка позавтракаем, молодые люди! Что-то у меня после самолёта под ложечкой сосёт! 
   
   Кристиан поставил перед ними миски с похлебкой, сел за стол и сам. 
   
   -- Ты действительно никогда не выезжал из сельвы? -- спросил его Нойро. 
   
   Перехватив его взгляд, привлечённый вопросительной интонацией, Элинор подождал перевода от жующего Хаммона, затем отрицательно качнул головой. 
   
   -- Но почему?! Ведь Святой Дейтерий одарил тебя способностями, о которых наши самые лучшие врачи могут лишь мечтать! 
   
   Старик не стал переводить последнее восклицание. Он хмуро посмотрел на журналиста: 
   
   -- Знаешь, Нойро... Не спрашивай ты его об этом... Да, он врач от Дейтерия. Но в жизни случаются вещи, о которых иногда лучше и не вспоминать. Особенно если ничего не исправишь... Прими его таким, каков он есть, и ни о чём не выспрашивай. Боюсь, любое воспоминание о прошлом доставляет ему боль, а он заслуживает лучшей участи... 
   
   Элинор спокойно дослушал его и что-то сказал. 
   
   -- Кристи говорит, что изречённые слова лживы. 
   
   -- И это значит?.. 
   
   -- Только это и значит. Эх, устал я с дороги! 
   
   -- А где же вы живете? 
   
   -- Да здесь же, на Рельвадо. Только ближе к северу, на широте Киара, в Шарупаре. Тот климат мне привычней, я уже слишком стар, чтобы бороться с природой. Там и пустыни вроде кемлинских встречаются, и море тоже недалеко... Иногда я забываюсь и думаю, что нахожусь дома... 
   
   -- Шарупар -- красивый город? 
   
   -- Чистенький. Не чета Киару... 
   
   -- Да, такая всемирная помойка одна в своем роде на белом свете... А туристы все равно едут и едут... Всё больше из-за моря, конечно. Истории-то у нас кот наплакал... 
   
   -- Угу... Подзасрали древний город до основания... Сколько племён через него прошло, сколько войн пережил, а на туристах погорел... -- вздохнул Хаммон и выслушал Элинора, который снял с огня какой-то взвар, и от смеси по всему домену расползся приторный травяной запах. -- Одно ему счастье -- химию эту кипятить... 
   
   -- О чем он говорит? 
   
   -- Да чтоб я с тобой вышел размяться. Тебе не помешает, говорит. Пальцы-то шевелятся, я смотрю... 
   
   -- Шевелятся. У меня не было перелома. 
   
   Подволакивая травмированную ногу и опираясь на костыль, Нойро двинулся вслед за стариком. Завидев Хаммона, копьеносцы пали ниц. 
   
   -- Они что же, и вас принимают за божество? 
   
   -- А как же! -- усмехнулся тот. -- Принимают! Кто их, чертей, знает, кого за кого они примут! 
   
   Однако у журналиста создалось впечатление, что дикари так относятся к Хаммону и Элинору совсем неспроста, и старик это прекрасно знает. Только выкручивается, не желая объяснять. 
   
   -- Как называется язык, на котором вы разговариваете с Кристианом? 
   
   -- Я говорю на кемлинском. Я вообще кроме кемлинского никаких языков не знаю. Так -- два слова из одного, два слова из другого... 
   
   -- Вы снова шутите? 
   
   -- Нет, -- серьезно отозвался Хаммон. 
   
   -- Но я не понимаю ни слова из вашего разговора. Или у вас какой-то особый кемлинский? 
   
   -- Самый обыкновенный. Тот же, что и у тебя. 
   
   -- Я лингвист по специальности. Большинство языков на планете привычно моему слуху, даже структуру речи местных дикарей мне удалось бы понять за несколько дней, а словарь -- дело наживное. Но ваш язык -- что-то из ряда вон. Я не могу вычленить ни слова. Мне кажется, что у него вообще нет жесткой структуры или, напротив, она настолько строга, что похожа... на искусственную?! 
   
   -- Да не выдумывай... 
   
   -- И еще. Когда говорит Кристиан, эта речь отдаётся где-то в подсознании. Любому человеку интересен космос, Вселенная, звезды... Так вот этот язык вызывает у меня ассоциации с чем-то таким... запредельным... 
   
   -- Ты смышленый парень, -- улыбнулся Хаммон. -- Но фантазёр. 
   
   -- Уверяю вас, нет. С фантазией у меня туговато. 
   
   -- Я не знаю, как получилось, что мы с Кристи понимаем друг друга, хотя каждый говорит по-своему. 
   
   Снова недоговаривает. Журналист чувствовал, что он знает, как это произошло, но не хочет говорить. 
   
   -- Я не видел у Кристиана ни одной книги. А ведь он врач и очень умный человек. Неужели он не умеет даже читать? 
   
   -- Знаешь, Нойро, что я тебе скажу? Он читает не хуже нас с тобой. Но мы сейчас живем в его позавчерашнем дне. Ему всё это интересно не более чем головастики в пруду. Нам его не понять, как вы с дикарями не поймёте друг друга. Слишком разные ценности. Есть глина, чернозём и гипс. Ни одно, ни другое, ни третье не бесполезно на земле. Но между ними мало общего. 
   
   -- Так что же, Элинор -- пришелец из будущего? Инопланетянин? 
   
   -- Ни то, ни другое. 
   
   -- По вашим словам получается, что так... 
   
   -- Кристи же сказал, что слова есть ложь. 
   
   Нойро недоверчиво прищурился, усмехнулся: 
   
   -- Наверное, он биоробот. Конечно же, биокиборг, искусственным образом созданный на чужой планете и, несомненно, в далёком будущем -- вы же говорили: "Не рождён женщиной, не знал отца и матери"... Что там ещё бывает? Ах, да! Он должен спасти весь наш неладный мир, отыскав пожилого дяденьку и погрызенного пантерой журналиста. Он вручит им по какой-нибудь лунной призме. Рано или поздно расскажет, что во всём цивилизованном мире будущего идет страшная война между людьми и машинами. Вселенная в опасности, и только мы, избранные... 
   
   Хаммон хохотал, как ребенок. Нойро едва сдерживался, но всё же продолжал демагогию, пытаясь сохранять вдохновенно-серьёзный вид: 
   
   -- Затем мы объединим наши силы через лунную призму, спасём мир, Элинор скажет эпохальное "Я еще вернусь" и улетит к своим далёким звездам, а нам оставит спасённый и до слёз счастливый мир... 
   
   Старик согнулся и, постанывая от смеха, хлопнул себя по коленям. Нойро почесал ухо, в которое с размаха залетела нахальная мошка. Наконец Хаммон успокоился и снова погрустнел: 
   
   -- Как бы ты ни иронизировал, парень, а доля истины есть даже в этой чепухе... Кроме его возвращения к звёздам... 
   
   -- Ну конечно. А лунная призма -- самое то. 
   
   Впервые за последние недели, заеденный недомолвками, Нойро проявил сарказм. Хаммон почти по-отечески похлопал его по спине: 
   
   -- Не суетись. Тут вишь как выходит: если раскрываешь одну загадку природы, за ней непременно тянется другая, третья, десятая... Легче заставить компьютер любить, чем человеческий мозг учитывать сразу всё, всю бесконечность мироздания. 
   
   -- А кто вы по профессии? 
   
   -- Инженер. А сейчас работаю наладчиком при одном институте в Шарупаре. Не слишком увлекательное занятие, надо сказать... 
   
   -- И часто вы видитесь с Кристианом? 
   
   -- Раз-два в год. Беру на недельку отпуск -- и сюда. Он заранее говорит, что ему понадобится к моему следующему приезду. Я рыскаю по городу, собираю заказ. Уже скоро сам специалистом по этой химии-алхимии стану. А что, мне нравится... 
   
   Они вышли к реке. Нойро прилёг на песок, опершись спиной на большой камень, стал бросать камешки в воду. Ему невероятно хотелось окунуться. Объятья воды с мытьём в корыте знахаря несопоставимы... 
   
   -- Хорошо здесь! -- констатировал Хаммон. -- Еще бы, знаешь, комарьё не летало да гады под каждым кустом не ползали... 
   
   -- Почему дикари так дорожат Кристианом, Хаммон? 
   
   -- Он Араго-Ястреба, когда тот еще мальцом был, после укуса змеи выходил. А потом, когда Улах к врагам переметнулся, у них тут стычка за стычкой начались. Отсюда постоянная потребность в лекаре. Они калечат -- он лечит. 
   
   -- А вы сам верите в проклятье? -- следя за полётом черной птицы в головокружительной выси, спросил журналист. 
   
   -- Раньше, честно скажу, не верил. А потом в Рельвадо всякого насмотрелся. Одно слово -- чёрный континент... 
   
   -- В учебниках по географии он считается зелёным. А в художественной литературе -- лёгкими планеты... 
   
   -- Может, он и лёгкие планеты, да только люди здесь в большинстве своем чёрные собрались. Тут запросто любой сосед соседу может какую-нибудь некромантскую пакость учинить. Это целая индустрия. Во многих местных сёлах даже цирюльни упразднили. 
   
   -- А цирюльни-то при чем? 
   
   -- Официально -- как не отвечающие санэпидемиологическим требованиям. А в народе понятно -- при чём... 
   
   -- И что в народе? 
   
   -- А волосы состриженные, ногти?! Ценнейший материал для чёрной душонки! 
   
   -- Понятно. Магические обряды... -- фыркнул Нойро. -- Только меня и без всяких волос и ногтей чуть не угробили... 
   
   -- Тебя кто проклял? Улах-Шаман! То-то и оно! А с волосами любой дилетант порчу какую-нибудь навести сможет, дай-то срок. Приди-ка здесь к скромной старушоночке, денег отсыпь -- она всё для тебя сделает, топором не отмашешься... 
   
   -- И что, не вызывает подозрений? 
   
   -- Да Протоний ведает! Я в это не лез никогда. Жутковато, знаешь ли... Сдается мне, что не на всех такую мощную порчу, как на тебя, насылают. Бабушка в рукав пошепчет, волосы украденные в восковую кукляшку натыкает, а ее саму потом иглами заколет -- вот человек, чьи волосы в ней, и загибается потихоньку. Ни от чего вроде. Никаких следов. Всякие тут гадины встречаются -- и бабки, и дедки, и помоложе дерьмецо... Есть, видать, уровень, через который эта потрава свою жертву находит. Только нам с тобой этот уровень не увидать, руками не потрогать... 
   
   Последняя фраза зацепила струну в душе Нойро. Почти те же слова говорила Нэфри Исет, дочка узлаканского шамана, потомственный археолог и отчаянная девчонка, вступившая в схватку с его проклятьем... 
   
   -- А если эта порча вернется к тому, кто её наслал? 
   
   -- Чтобы вернуть, в это верить надо. А мало кто верит. Как правило, скажи им об этом -- у виска покрутят да пошлют тебя куда подальше. И дохнут себе потихоньку, по врачам бегают, те руками разводят. Может, читал, сейчас ведь даже наука не с таким недоверием к этому относиться стала. Предполагают, что "там что-то есть". 
   
   -- Там что-то есть... -- эхом отозвался Нойро, откинув голову на камень; птица всё кружила и кружила в бреющем полете. -- А в мире Элинора в это верят? 
   
   -- И дался тебе этот мир! -- возмутился Хаммон. -- С чего ты вообще взял, что он в каком-то другом мире был? 
   
   -- С ваших слов. 
   
   -- Не говорил я тебе ничего. И точка. И лучше забудь о Кристи, когда вернешься. Вам обоим так лучше будет. 
   
   -- А если не смогу? Если он приоткрыл мне дверь, за которой находится что-то очень-очень важное для меня? 
   
   -- Значит, он сам тебе обо всём расскажет, если сочтёт нужным. Я в этих делах тебе не советчик, не пытай ты меня. Оставь его ему... 
   
   -- В его мире жёлтое небо, пески, безбрежный океан? В его мире огромные шарообразные здания и летящие с немыслимой скоростью корабли? В его мире загадочная перламутровая пирамида, которая переливается в лучах пустынного солнца? 
   
   -- Там много чего... было... -- выдавил подавленный Хаммон, тускло-голубыми глазами следя за парящей птицей. 
   
   -- Там остались люди, которых он знал и любил? Там осталась красивая черноволосая девушка с нежной улыбкой? 
   
   -- Откуда ты всё это знаешь? 
   
   -- Я не знаю... Я это видел... 
   
   Хаммон отвернулся, пряча незваные слёзы и будто нечаянно протирая глаз. 
   
   -- И он всё это видит, Хаммон. Каждое 21 марта... Он живёт там, а здесь он существует... Если бы только я мог помочь ему, как он помог мне... Если бы он не таил всё это в сердце... 
   
   -- Никто из нас, парень, не в силах ему помочь... 
   
   -- Это неправда. 
   
   -- Ему нельзя помочь. Его прошлое -- это только его прошлое. Этого прошлого нет в анналах нашей истории. Этого прошлого нет нигде в этом мире. Ему не с кем даже поделиться своей болью. Может, он и приоткрыл дверь для тебя, но ты ему не поможешь... -- Хаммон сжал губы и шевельнул седой бородой. -- Ему уже всё равно... 
   
   -- Это неправда. Так не бывает. Только равнодушие рождает слово "нельзя"... 
   
   -- Значит, время еще не пришло. Не лезь к нему в душу, сынок... 
   
   Нойро прикрыл глаза, но и под веками перед его мысленным взором птица продолжала кружить над рекой. 

*** 
   
   Когда Хаммон уснул, Нойро долго лежал на своей кровати, думая о сегодняшнем разговоре у реки. Сон упорно не шёл к нему. 
   
   Внезапно за ширмой хозяина послышался шорох, зажглась лампадка. Элинор выглянул, встретился глазами с Нойро, как в прошлый раз поманил его "перекинуться". А ведь журналист после сегодняшних впечатлений даже запамятовал, что знахарь утром просил о какой-то помощи. Чем он сможет помочь беззащитному перед временем затворнику? Может быть, это как раз то, на что надеялся Нойро, говоря о приоткрытой двери? Может быть, Незнакомец хочет поведать ему свою историю и о чём-то посоветоваться? 
   
   Мысли бродили и ни в какую не желали сливаться в черную пропасть забвения, куда их пытался выбросить молодой человек. Безумно вымотавшись от борьбы с самим собой, утомив ожиданием Элинора, Нойро вдруг зацепился за мысль о Нэфри. Воспоминание теплом залило грудь. Мысленно он уже в который раз сказал ей слова благодарности. 
   
   В теле тут же стало глухо, затем поднялся рёв. Нойро нацелился на "серую пустошь" и выпрыгнул туда, распугивая своей молчаливой сосредоточенностью всю эмоциональную охрану "перекрёстка". 
   
   Оказывается, всё это время ему помогала выбираться сюда та, о которой он так внезапно подумал. Эти мысли пришли к нему неспроста... 
   
   -- Нэфри! -- вскрикнул Нойро, но тут же благочинно успокоился и приказал, как учил его Незнакомец, мыслям говорить вместо него: -- Нэфри! 
   
   Она сейчас не очень понимала, что происходит, кто он такой, она пыталась ухватиться за тоненькую ниточку, которая выдернула бы её из только что пережитого безумия. Охранный уровень истерзал её, она едва дышала, вокруг нее клубились страсти. Ну и понавешала она себе ограничений в той жизни, если до сих пор, после стольких "перекидываний", не может научиться этим управлять! 
   
   -- Идём на Радугу! -- послал ей мысленный зов Нойро. 
   
   Ни о чём не думая, она просто повиновалась. Барьер он преодолел уверенным приказом, проводя с собою девушку. Придя в себя на Радуге, Нэфри оценивающе кивнула. Но "сявки"-охранники никак не отцеплялись, и Нойро чувствовал, что ей очень не хочется утаскивать их с собой в физический мир. 
   
   -- Я могу помочь? 
   
   -- Можешь, но... 
   
   Он скользнул в её сторону, приказывая "сявкам" убираться. Не тут-то было. Недаром ведь Незнакомец не вмешивался, когда Нойро расправлялся со своими химерами... 
   
   -- Так не выйдет... У меня уже нет сил... -- подумала Нэфри. -- Я из-за них ничего не соображаю... 
   
   -- Что же делать? Говори! Думай! 
   
   Она потянула его мыслью к себе. Нойро поддался. Вспыхнул какой-то разряд. Они соединились, став чем-то целым, взлетели над Радугой. Это был восторг, какого никогда не испытаешь ни наяву, ни во сне... Это был полёт... Они кружились, обняв друг друга, полные неземной радости, чувствуя очищение от страстей и одновременно испытывая саму страсть. Это было так необычно и так... забавно!.. 
   
   Нойро опустился на Радугу и лишь после этого вскрикнул от изумления, осознав, чем это было. 
   
   Нэфри, кажется, чуть смущенно, отвела от себя его руки и отстранилась. Она была чиста и сияла в своем незапятнанном золотистом великолепии. 
   
   -- Ой! -- со смехом подумал Нойро, вновь усаживаясь на Радуге. 
   
   -- Вот тебе и "ой"! -- слегка ворчливо отозвалась Нэфри, а сама, сверкая и переливаясь теплыми оттенками, села неподалеку. 
   
   -- Неужели тебе не понравилось? -- хитро осведомился он. 
   
   -- Ну почему же? -- она смутилась, но в этом смущении не смогла скрыть... да-да! именно: удовольствия. -- Это во много раз приятнее, чем бывает там... Прекрати сейчас же так на меня смотреть! 
   
   Нойро беззаботно расхохотался: 
   
   -- Как? 
   
   -- Так! И прекрати смеяться! Мы не для этого сюда явились! У тебя что, все помыслы связаны только с этим, что ли? 
   
   -- Не больше, чем у тебя! -- подзадорил он. -- Но и не меньше! 
   
   -- Перестань, говорю! -- укорила его стесняющаяся Нэфри. -- Нас ждут! 
   
   -- Стоп! Объясни мне, как тебя искать? Просто вспомни -- и я найду тебя! 
   
   -- Я не могу вспомнить этого здесь... Я ещё... не умею. Да! Не умею! 
   
   -- Да не огрызайся, я ведь тебя не виню! Как же нам быть? 
   
   -- Я сама разыщу тебя. 
   
   -- Обещаешь? 
   
   -- Да! 
   
   -- Ловлю на мысли, -- Нойро хитро посмотрел на нее, пытавшуюся со стыдливым упрямством отгородиться и спрятать свою душевную наготу; но тщетно: здесь всё и вся как на ладони. -- И извини, если что было не так! -- поддразнил он. 
   
   -- Хватит уже! -- тут же предсказуемо отреагировала Нэфри. -- Отправляйся, мы и так заставили его ждать! 
   
   Нойро впустил в себя мысль о Незнакомце -- и окунулся в пространство, заполненное чем-то прозрачным и вязким, как глицерин. Все "декорации" в мгновение ока сменились, Нэфри исчезла. Был только свет, упругий и тормозящий. Незнакомец ждал его вдалеке, в бесконечном и безначальном пространстве. 
   
   Выбиваясь из последних сил, Нойро всё же сумел приблизиться к нему. От Элинора исходила прежняя уверенность, но теперь она была такой же сконцентрированной, как этот "глицерин". Она сковывала всё вокруг. Незнакомец был взведён, словно пружина. Сила и уверенность -- вот чем он был теперь. Эта сила заставила сжаться всю сущность Нойро, именно она и остановила его на небольшом расстоянии от фигуры в чёрном балахоне. 
   
   -- Ты многому уже успел научиться, Нойро, -- сказал в голове бархатистый голос. -- Но это лишь капля в море необходимых в тонком мире умений... 
   
   -- Так покажи мне ещё! -- мысли, как и движения, раскручивались вяло, неохотно. 
   
   В голосе Незнакомца явственно прозвучала улыбка: 
   
   -- А потом ты скажешь, что со словами "Я ещё вернусь" Незнакомец растворился в просторах космоса? 
   
   Нойро тоже рассмеялся: 
   
   -- От тебя хоть что-то можно утаить? 
   
   -- А тебе срочно требуется что-то таить от меня? Нет, показывать я тебе ничего не буду. Ты готов к дальнейшим событиям. Ты сам справишься. У тебя всего достаточно для этого. 
   
   -- Но... 
   
   Незнакомец не дал ему даже додумать. "Глицерин" вокруг покрылся рябью, эдаким "муаром", в него стали вливаться цвета, оттенки -- и наконец он обернулся пестрой картинкой, которая уходила вглубь, вширь, в высоту и вниз, которая была везде, и это ощущалось всей сущностью. Картинка состояла из постоянно повторяющихся элементов -- Нойро уже где-то встречал подобное в физическом мире. Память подсказала выход: если смотреть расслабленно, можно заглянуть внутрь картинки и увидеть там скрытую фигуру. 
   
   -- Верно! -- заметил голос Незнакомца внутри Нойро. -- Давай же, действуй! 
   
   У молодого человека все плыло в глазах, он тщетно пытался зажмуриться, но картинка лезла в него с упорством воды, прорвавшейся через плотину. Приоткрытая дверь... Никуда от этого не деться... 
   
   -- Концентрация и расконцентрация на физическом уровне тренируется при помощи таких рисунков. Там ты напрягаешь и расслабляешь только зрительные центры. Здесь ты весь можешь быть зрительным центром. Стоит лишь абстрагироваться от вредной привычки смотреть глазами и принять непонятное... 
   
   -- Но как?! -- простонал изведённый картинкой Нойро. 
   
   Незнакомец вновь стал виден поверх объёмного пёстрого ковра, только почему-то вверх ногами. При этом балахон вопреки закону гравитации висел на нём по-прежнему, словно его обладатель стоял на земле. 
   
   -- Прежде всего, конечно, расслабься... Это ты более или менее умеешь... Впусти в себя непонятное... 
   
   Нойро уцепился взглядом за эту тёмно-светлую фигуру, "перевернул" её и мгновенно успокоился. Тогда силуэт Незнакомца пропал. Зрение тут же поплыло, и молодой человек позволил этим ощущениям существовать, но несколько отдельно от себя, словно сместившись в сторону и глядя под другим углом. "Смещения" начали происходить все быстрее. Он начал видеть под всеми "углами" сразу. Он не понимал и не задумывался над тем, как это произошло. Это было не "как". Это просто было. 
   
   И вдруг из бездонной глубины, уходя в бесконечную высь и ширь, вырвалась огромная и объёмная гора. Теперь Нойро мог всматриваться. 
   
   Нет, это была не совсем гора. Она имела четкие и ровные треугольные грани, сходящиеся к вершине. Она вся состояла из исполинского размера кубов, сложенных один на другой и подогнанных с поразительной точностью. Она походила на постройку, созданную по чертежу какого-то или сумасшедшего, или гениального зодчего. 
   
   Нойро приказал себе облететь увиденное вокруг, чтобы убедиться в его реальности. Полет произошел незамедлительно, и через секунду молодой человек уже висел на прежнем (как ему казалось) месте. 
   
   Искусственная гора исчезла, словно расплавившись в "глицерине", пестрота растаяла. Какое-то время Нойро был один, с удивлением изучая всё своим новым "круговым" зрением. 
   
   "Глицерин" сгустился и создал струящийся энергией светло-серебристый шар. Сфера подернулась темным туманом и приняла форму Незнакомца. 
   
   -- С пирамидами нужно быть осторожнее, -- сказали у Нойро в голове. -- Это сакральная геометрическая фигура. Никто не знает, куда может перекинуть в тонком мире любой из её участков... 
   
   -- Это было опасно? 
   
   -- Нет. Просто пришлось тебя поискать. Впрочем, это не имеет значения. Чтобы осмотреть пирамиду, ты мог и не двигаться с места. С вершины же есть возможность видеть сразу в нескольких плоскостях. Однако же не всё сразу... 
   
   -- А что за... 
   
   Но тут Незнакомец сделал едва уловимый знак рукой -- почти такой же, каким при первой их встрече у злосчастного Барьера вернул Нойро в его "убежище". 
   
   Молодой человек хотел было воспротивиться чужой воле, но его понесло назад. И вдруг ни с того ни с сего он был выхвачен из этой реальности, сбился с пути. Неожиданная помеха, чем бы она ни была, скомкала его и зашвырнула в кромешную тьму. 
   
   Ослеплённый -- казалось, даже задыхающийся от полного отсутствия света -- Нойро начал биться в поисках выхода отсюда. Это был тот же вакуум, что и в ситуации с мамой, когда та не могла его добудиться и тем самым поспособствовала полной дезориентации сына в чуждом пространстве. 
   
   Мир, состоящий из "ничто". Это поистине страшно. И ты -- один в этом мире, еще живой, еще не ставший ничем... 
   
   Паника подкрадывалась со всех сторон. Если тут вообще могли существовать стороны. 
   
   "Я должен найти выход и покинуть эту преисподнюю! Я должен дать знать о себе Незнакомцу! И... он же просил помочь, а меня занесло сюда"... 
   
   Но вскоре ужас настолько овладел им, что Нойро забыл о своем обещании помочь. Стало совсем не до того. Всё живущее меняется, оставаясь один на один со своим страхом. Всё постороннее отходит для него на дальний план. Сознание борется за право выжить -- выжить, и больше ничего... 
   
   И тут, брыкаясь, Нойро полетел в бездну. 
   
   Через мгновения или тысячелетия полета ему стало казаться, что темнота слегка посерела. Но он боялся даже надеяться... 
   
   Мир внизу открылся ему во всю ширь и сразу. Нойро летел в глинисто-серое море, простершееся от горизонта до горизонта. В нём таилась угроза. Омут? Пучина? Бездонная глубина? Нет, стократ страшнее. 
   
   Море кишело заразой. Здесь и трупный яд погибших организмов, и канализационные выбросы, и холера, и чума, и гепатит, и возбудители других не менее кошмарных болезней, многим из которых люди еще даже не успели придумать названий. В застоялой вонючей воде всё это было... 
   
   "Стоп! Стоп! Я не... не хочу туда! Назад! Не-е-е-ет!" 
   
   Нойро со всего размаху рухнул в грязные волнышки и оказался на самом дне. 
   
   Это было хуже, чем в любом бредовом сне. К нему со всех сторон тут же поползли всевозможные разносчики инфекций -- от навозных мух до смердящих полуразложившихся трупов. 
   
   Он по привычке согнулся было, чтобы вырвать и хоть этим облегчить свой страх, однако здесь не получилось. А кольцо сужалось. 
   
   "Святой Дейтерий! -- взмолился он, карабкаясь на осклизлый риф и мечтая вымыться -- да что там вымыться: с головой окунуться в медицинский спирт, сделать полное переливание крови, а лучше родиться заново, со стерильным телом, прозрачным сознанием и кристальной душой. -- Святой и Благостный! Что же там дальше? Ни одной молитвы из Вечной Книги не помню... Святой и Благостный... Отец наш... Что же там дальше?! Что дальше? О, нет! Святой Дейтерий, молю тебя: помоги мне убраться отсюда! Если всё это запретно и ты наказываешь меня за дерзость мою превеликую, то клянусь тебе, я больше и носа из тела не высуну, только позволь мне вернуться! Вытащи меня отсюда! Убери этих тварей!.." 
   
   Чудовища ползали вокруг, обтирались об него, норовили заползти ему в рот, в нос, поцарапать и капнуть своей зловонной ядовитой жидкостью в рану. 
   
   "Дейтерий Святый! Убей меня, если хочешь наказать! Уничтожь и мое тело, и мою душу! Я не хочу наблюдать за собственным распадом, как наблюдают за своим эти безумные монстры! Я не хочу стать одним из них! Сжалься и убей меня, но не наказывай столь жестоко! Или позволь мне сейчас проснуться, если я сплю!" 
   
   Ничего не менялось. Даже если это сон, по пробуждении после всего пережитого его разум не выдержит, и он до конца земной жизни останется пускать слюни в сумасшедшем доме... Нойро знал это так ясно, как и представлял отсутствие какого-нибудь выхода... 
   
   Твари полосуют его, заражают... Огня! Пусть огонь сожжёт его до основания! 
   
   Нойро бился в конвульсиях, катался в зловонной жиже, слизи, гное, сгустках свернувшейся крови мертвецов. Все мольбы были пустыми словами. Он не мог докричаться, его судьба была безразлична святым силам. Либо их не было, либо молитвы придуманы людьми, никогда не окунавшимися сюда... Они утешались бесплодным бормотанием, но здесь утешение невозможно... 
   
   "Я един с этим миром! Я пришел сюда не сгинуть в этой луже, а быть частью этого мира... Я не должен бороться с миром, как не должен бороться с собой! -- загорелось в умирающем сознании. -- Свет, призываю тебя!" 
   
   Какая-то сила рывком вошла в него. Он протянул к ней дрожащие руки и натянул на себя, словно непроницаемый плащ. Он уже не думал о спасении, не понимал, что делает. 
   
   "Ничто не может принести мне урона! Я люблю себя, я люблю мир, я люблю свет! Эти монстры -- порождения черных закоулков моего разума, они не властны надо мной! Я не вижу их. Их не существует!" 
   
   Благословение. Это было благословение. Невидимый щит победителей. Неосязаемая светящаяся броня... 
   
   Монстры шарахнулись от него, кишение прекратилось. Те, кто обжёгся о "броню", испарились. Нойро казалось, что он сам становится всё прозрачнее, что они потеряли его, закутанного в чистейший кокон. А он уже давно забыл о них, наслаждаясь теплым светом и силой. Он равнодушно смотрел на их отступление, на мутную воду, отслоившуюся от кокона, на грязь дна. 
   
   Рядом, в такой же "броне", проявился Незнакомец. Еще тысячу лет назад, еще мгновение до этого Нойро обрадовался бы его появлению. Сейчас ему был важен лишь этот свет, эта всемогущая сила. 
   
   -- Вот что я имел в виду, -- пробился сквозь кокон внутрь Нойро голос Незнакомца. 
   
   Нойро кивнул. Элинор ощутил, что тот не нуждается в дальнейших посылах, и оба в мгновение ока перенеслись в "глицериновую" локацию. 
   
   Это было так просто. Это было так сложно... 
   
   -- Да, -- согласился Незнакомец. -- И ежесекундно всё изменяется. Здесь никто не способен воспринять всё. Здесь познание есть сам смысл бытия. Теперь-то ты это понял... 
   
   Да, Нойро понял это. Чувствовал каждым атомом своего сознания. Ему казалось, что каждая частица его состоит ещё из мириад атомов, те, в свою очередь, -- тоже. И до бесконечности. И вся эта бесконечность отныне чувствовала азбучную истину тонкого мира: познание здесь -- смысл бытия. Нойро ощутил, что за несколько мгновений в объятьях света он сам превратился в безбрежную Вселенную. Раньше он сошёл бы с ума от такого откровения. Ныне же принял как должное. 
   
   -- Ты мог бы призвать ту же защиту на любого другого... -- утвердительно продолжал Незнакомец. -- Но это на порядок сложнее. И только тогда возникает синергизм, когда многие соединяют свои щиты. Лишь так можно противостоять... Лишь в этом случае аннигиляция -- не единственный выход в борьбе разнонаправленных сил... Ты скоро сам поймешь... 
   
   -- Я должен был помочь тебе, -- снова вспомнил Нойро; они стояли уже на вершине той самой пирамиды, созерцая расходящиеся во все стороны воронки миров -- отсюда они походили на горловины смерчей: так же двигались и изменялись. 
   
   Ветра, что с неимоверной силой дули здесь во всех направлениях разом, лишь слегка развевали полы черного балахона Незнакомца и приветливо гладили серебристое тело Нойро. Языки огня лизали их, словно ластящиеся псы. 
   
   -- То, что ты сделал, -- это призыв. Призыв защиты. Таким же образом можно призывать многое, но об этом когда-нибудь в другой раз. Где бы ты ни был, когда бы ты ни был, эта защита должна быть накинута на тебя, как одежда, -- Незнакомец провел рукой по своему балахону, и тот заклубился тьмой. -- Её внешний вид ты можешь сделать любым, как и цвет... Но она должна быть на тебе постоянно, если уж ты теперь способен скользить по таким слоям... А теперь о помощи. Иногда одной защиты мало... 
   
   -- В каких случаях ее мало? 
   
   -- В таких, как назревает сейчас. Я не имею права взять у мира больше, чем способен отдать -- это ты уже понял. Я не могу занять твою защиту у тебя, даже на время. Твоё это твоё, моё это моё. Здесь очень жёсткие законы. Они никак не согласованы с физикой. Но если ты будешь перенаправлять свой призыв мне, мой усилится вдвое. Чем больше перенаправлений, тем мощнее синергизм, а отсюда -- способность к противостоянию. 
   
   -- Неужели моей защиты тебе хватит? 
   
   -- Хороший вопрос. Хватит. 
   
   -- Разве нет у тебя помощников более способных и сильных, чем я? 
   
   -- Еще один хороший вопрос. Здесь не имеет значения "более" или "менее". Здесь сила измеряется не теми категориями, что ты учил на уроках физики. Здесь количество не имеет никакого отношения к арифметике. Здесь слова невозможно подвергнуть лингвистическому анализу. У нас с тобой есть попутчики, но всё зависит от каждого из нас так, будто он единственный. 
   
   -- То есть, не расслабляться? -- уточнил Нойро. 
   
   -- Безусловно. Но теперь встречный вопрос. Ты ещё не передумал? 
   
   -- Зачем ты об этом спрашиваешь? 
   
   -- Потому что здесь слово неизреченное не есть ложь, -- улыбнулся Элинор. 
   
   -- Я не передумал, -- твёрдо сказал молодой человек. -- Тебе что-то грозит там, куда ты отправляешься? 
   
   -- Да, -- просто ответил Незнакомец, кивнув капюшоном. 
   
   -- Я не должен знать, куда? 
   
   -- Пока тебе это не нужно. Но позже узнаешь. 
   
   -- Ты уверен? 
   
   -- Не сомневайся. Конечно, если сам того захочешь... -- Незнакомец насторожился, потянулся в сторону одной из воронок, но в следующий момент расслабился. 
   
   -- Ответь мне ещё на один вопрос, если можно... Ты ведь давно знаешь Нэфри, так? 
   
   -- Относительно. Скажем так, с нею мы больше общались в тонком мире, с тобой -- в физическом... 
   
   -- А она не видела тебя в физическом мире... 
   
   -- Совершенно верно. 
   
   -- Она тоже составляет для тебя кольцо этого самого синергизма? 
   
   -- Да, она тоже... 
   
   -- Она... способная? 
   
   -- Она великолепна. Как и ты. Здесь нет неспособных... 
   
   Нойро невесело усмехнулся: 
   
   -- Только "серая пустошь" треплет её без жалости... 
   
   -- Это неизбежно... "Перекрёсток" -- настоящая пытка для женщин. Но это перекресток всех миров, его никак не обойти. Вот почему женщин среди нас так мало... 
   
   -- Комплексы? 
   
   -- Скорее природа и общество. Социальная парадигма представлений о мире им навязывается сильнее. Это -- в самой их сути. Они могли бы быть куда способней нас во многих областях, что лежат за "перекрёстком", но он отсеивает большинство на самом пороге, и они не решаются идти дальше. Таков этот мир. Нэфри -- чудесное исключение. Я рад, что вы встретились. 
   
   -- Наша с нею встреча неслучайна? 
   
   Незнакомец усмехнулся и снова напрягся. 
   
   -- Мне пора, Нойро. Теперь медлить нельзя. Давай, не грусти... 
   
   И почти незаметным движением оттолкнувшись от верхушки пирамиды, он нырнул в намеченную воронку. Это было красиво и стремительно, Нойро даже слегка замешкался, проследив за ним. Но вовремя одернул себя, что пора вспомнить о своем долге и призвать защиту на своего попутчика. 
   
   Если "благословить" себя было сложно, то сделать то же самое для другого -- еще труднее. Нойро забеспокоился, вдруг ему это не удастся, он ведь в первый раз стоит здесь и совершенно не представляет, что надо делать. 
   
   "Он спас мне жизнь, -- согревающим бальзамом покатилась по телу благодарность при мыслях о Кристиане. -- Я плачу ему тем же. Он неуязвим. Ничто не нанесёт ему вреда..." 
   
   Тонкая струйка света потянулась от его собственного "щита" в горловину воронки. Нойро вообразил, как подбрасывает топливо "благословения" в эту пока еще ненадежную и уязвимую струйку. Она запульсировала, словно переполненная горячей кровью артерия, оживая, фонтанируя, крепчая. 
   
   "Я качаю для его пользы и жизни мою силу, мою волю, мою защищённость... Я призываю свет! Он примет это, где бы ни находился, и распорядится "щитом" для своего спасения, во благо!" 
   
   Фонтан света бил в ненасытное жерло подпространства, неведомого и опасного. Нойро замечал блики света, носящиеся тут и там, и догадывался, что это живительные струи "благословений" остальных попутчиков. Откуда рождались слова призыва, он не знал. Они приходили из ничего, вселялись в безмолвно двигавшиеся губы таких же, как и он. Они вырастали из сердца, неудержимые, простые и всемогущие... 

*** 
   
   Чёрный коридор. Призрачные блики паутины. Пространство, поглощающее свет... 
   
   Элинор двигался в кромешной тьме навстречу возмущению тонкого мира. Его защита, поначалу незначительная в этой преисподней, с каждым шагом усиливалась. Поддержка тех, кто остался во внешней "локации", на пирамиде, разливалась по телу и крепла. Скоро, совсем скоро -- и эти семеро будут вот так же идти, как и он, верша свои и чужие судьбы, раскачивая чаши весов... 
   
   Он помнил всё. 
   
   Там были такие же коридоры пещер... Там были выжженные скалы... Там была встреча с Мором -- увы, не последняя, и Кристиан, тогда столь же юный, как его нынешний попутчик Нойро, не чаял остаться после этой встречи живым... Кем или чем он, военный врач, хирург, бывший послушник монастыря Хеала на дождливом Фаусте, создание священников, воин веры, жаждущий знаний и единства с мирозданием, сумасшедший и исцелённый, отвергнутый и благословлённый, кем или чем он был по сравнению с невообразимой мощью двойника, поставившего их мир на грань жизни и смерти одной лишь силой мысли -- своей и тысяч фанатиков?! Кем или чем? Отражением. Они поняли друг друга, едва встретившись... 
   
   Здесь, сейчас, иначе. Здесь понимания не будет никогда. Тогда в это "здесь" Кристиан лишь заглядывал, теперь оно стало его частью. 
   
   Он двигался с единственной целью. Всё остальное, вся его личность сейчас отделилась и ушла на второй план. Миссия. Одна из многих. 
   
   "Локал" загудел. Тьма выплюнула их навстречу Кристиану, и они не ожидали его появления здесь. 
   
   Тонкий мир срывает маски. 
   
   В него полетели жадные чёрные щупальца, хлеща его, разыскивая хоть одно слабое место, отскакивая, обожжённые светом "благословений". Элинор двигался вперёд, к потерявшей разум и насмерть перепуганной сущности того, кто пока не должен был оказаться здесь, в чью судьбу грубо вмешались. Роза на большой свалке. Помеха, инородное тело... 
   
   Кристиан протянул руку и выдернул ослепшую от света сущность из щупальцев. Сопротивление ожесточилось. Пока им не уйти отсюда, а время дорого. Это не место для неподготовленного... Скольких не удалось отвоевать, сколькие остались тут навеки, сколько раз Элинор сам едва не погиб в таких битвах, с каждым разом становясь сильнее. Ему никто не помогал, у него не было учителей, и его путь, как всегда и везде, был стократ длинней, нежели у кого-то другого... 
   
   Похищенный столбенеет от ужаса. В физическом мире его сердце сейчас на пределе. Ещё немного -- и всё с ним будет кончено. Будет кончено, если не прорваться в ближайшие мгновения... 
   
   Столб "благословений" обволакивает их. Настолько же ожесточается и враг. Щупальца повсюду... 
   
   Ещё мгновение, ещё... С каждой секундой в бездонную пропасть утекает жизнь человека... 

*** 
   
   "Ничто не способно причинить ему боли и урона. Любое сопротивление для него -- не более чем дуновение ветерка, чем подобострастное пресмыкание теплого пламени. Да обратится оно ему же во благо! Я отдаю ему всё, как отдал бы себе. Я плачу ему сторицей за всё, что он делал, делает и будет делать впредь. Моя благодарность не знает границ -- пусть так же безгранично будет и моё благословение!" 
   
   Струи тянулись друг к другу и, внезапно объединившись, превратились в колонну света, подобную которой Нойро видел тогда, ночью, в круге белых валунов. Теперь -- он знал -- ничто не могло противостоять Незнакомцу. Что бы там ни случилось, Элинор вернется. 
   
   И спустя короткий миг или целую эпоху тот вынырнул из жерла, вытягивая за собой извивающийся, словно огромная змея, световой столб. Развёл руки, возвращая струи их обладателям. Нойро увидел семь, поймал свою -- и всё померкло. 
   
   Незнакомец исчез, однако Нойро был уверен, что нужно его дождаться. 
   
   -- Благодарю тебя, -- Элинор возник перед ним. 
   
   Нойро впервые почувствовал такое тепло. Счастье обволокло всю его безбрежную Вселенную. Это была самая лучшая, самая искренняя благодарность, которую ему приходилось принимать в своей жизни. 
   
   -- Пора? -- спросил он только, самостоятельно догадавшись, что Элинор добился поставленной перед уходом цели. 
   
   -- Да. Встретимся там, -- ответил Незнакомец. -- Ты должен отдохнуть. Спасибо тебе. 
   
   И Нойро распахнул глаза в темноту, сгущённую в домене целителя. Распахнул, чтобы следом умиротворенно вздохнуть, смежить веки и забыться крепчайшим сном... 

Конец I части 

ЧАСТЬ II 

DEUS EX MACHINA 

1. "Мир с тобою рядом -- оглядись!" 
   
   Веги -- девочка целеустремлённая. Каждую минуту своей жизни она знает, что ей понадобится в минуту следующую. А это не такое уж частое явление, тем более у существа тринадцати с половиной лет. 
   
   Она очень редко соглашается на "пустые развлечения" и потому особой популярностью у сверстников противоположного пола не пользуется. Но это, как считает Веги, ещё и по той причине, что "гены подвели". Телосложением она удалась в ширококостную родню отца, а ко всему в придачу девочке досталась склонность к излишней полноте. Добавить сюда жирную подростковую кожу, так и норовившую покрыться сыпью, -- вот и получается малопривлекательный портрет закомплексованного отрока. Ну что стоило природе уделить ей хоть немножко внимания? Могла бы, между прочим, поровну поделить внешние данные Веги с её везунчиком-братцем... Ну к чему, например, мужчине светлые волосы и васильковые глаза? Зачем ему мамина стройность? Вот и оставалось девочке прятаться за чтением книг и отличаться хотя бы в учебе, раз уж личиком не вышла... 
   
   На самом деле Веги была не так уж дурна собой, как ей мерещилось, но что тут будешь думать, когда всех, кроме тебя, мальчишки приглашают на свидания, когда все сверстницы могут похвастаться поцелуями в кино и на танцевальных вечерах, а ты вечера проводишь в лучшем случае с мамой у телевизора? Эдакий классический "ботаник", разве что очков не хватает... Подружка делится с тобой впечатлениями о новом приятеле, а тебе нечего рассказать, кроме описания синтеза хлорофилла или реакции окисления меди... Скучно... 
   
   Нет, если бы мальчишки были менее глупыми и неинтересными, а лучше такими, как в книгах, то еще и стоило бы ради них стараться -- делать причёску, краситься, улыбаться, строить глазки, садиться к ним на мотоциклы. Но умнеют они уже ближе к старости -- после двадцати лет, да и то, надо заметить, не все: один такой вечный разгильдяй живёт с Веги в одной квартире и не собирается ни взрослеть, ни умнеть. И посему Веги Сотис -- сознательно одинокий человек. 
   
   И вот за неделю до Нового года одноклассница, Датти Огэс, неожиданно предлагает ей встретить праздник во взрослом клубе "Артемиз". Это было чем-то из ряда вон: Веги не приглашали даже на вечеринки у одноклассников; повелось это из-за драки со снобом Ланко-Ланом прямо у него дома. Мальчишка любит корчить из себя аристократа. Родители его тоже заносчивы и не упускают случая напомнить всем, даже школьным учителям, что являются потомками старого дворянского рода, "не порченного плебеями-северянами". В тот злосчастный вечер Ланко-Лан принялся во всеуслышание перечислять признаки "экстерьера" истинной девушки-аристократки. А в пример полной противоположности привел Веги -- так, словно её не было в комнате, -- да ещё и прибавил эпитет "толстуха". Одноклассники заржали, девчонки прыснули. Веги не выдержала и надавала оплеух по его "утончённой" физиономии, а заодно выдрала пару клоков белобрысых "вельможных" волос. Вмешались родители мальчишки, раздули скандал на всю школу, мать не выходила от директора, но Веги спасли её ученические заслуги. И после этого общаться с одноклассниками девочке стало совсем невмоготу. 
   
   -- Как же мы пойдём в "Артемиз", когда туда пускают только после 17-ти лет? -- удивилась Веги. 
   
   -- А мне родители купили пригласительные на новогоднюю ночь. Ювар подвел, и билет пропадает, -- без всякой задней мысли призналась Датти. 
   
   Ах, вот в чем дело! Приятель подвёл -- не пропадать же билету, действительно! 
   
   -- Нет, я, наверное, не пойду... -- помрачнела Веги. 
   
   -- Да ладно тебе! Каникулы же на носу! Неужели тебе приятнее просидеть над физикой вместо того, чтобы как следует оттянуться? Там же будут "Мальчики-зайчики-международники", ты чего?! 
   
   "Мальчики-зайчики" Веги не привлекали. 
   
   -- Позови Ихри Мартиц, она часто в клубах бывает... -- пробурчала она, раскладывая на парте учебники и тетради. 
   
   -- Ихри идёт с парнем из выпускного. Ну ты чего-о-о?! -- Датти капризно надула губки. -- Ты мне друг или не друг? Одну меня туда не пустят, а если мне придётся провести очередной Новый год с родителями, я тебе этого не прощу, так и знай! 
   
   -- Ладно... 
   
   Веги вспомнила что еще ни разу не надевала костюм, который Нойро подарил сестре зимой, на её день рождения. А она никуда не ходила, чтобы так наряжаться. Еще полгода -- и он станет мал... Так что с практической точки зрения... 
   
   -- Ладно, пойдём... 
   
   Но тут Датти снова проболталась: 
   
   -- Ну... если уж ты совсем не хочешь идти, можешь отдать свой билет брату. Я не против... 
   
   Её деланное равнодушие разоблачил румянец, разлившийся по щекам. Еще бы! Веги уже не раз замечала за подругой странное поведение, когда под предлогом совместного выполнения уроков та часами засиживалась у них, если Нойро был дома. Братец экивоков маленькой кокетки не воспринимал, но Веги было за нее стыдно. Однажды брат с сестрой закатили очередную шутливую драку на подушках, девочка разбуянилась; спасаясь от оплеух (а у Веги рука тяжелая, это у нее от бабушки из Табиса), Нойро схватил сестрицу за локти, обездвижил и прижал её спиной к себе. Веги визжала, брыкалась, пыталась извернуться и укусить его, но в какой-то момент замерла, поймав взгляд Датти. В красивых глазках одноклассницы читалась зависть, и природа этой зависти была ясна Веги как на ладони: та жалела, что не находится сейчас на месте подружки, в его объятьях... Так вот на что тайно надеялась Датти, приглашая Веги Сотис в "Артемиз"! Не её она видела в компаньонах на предстоящий вечер... Как же это стыдно, неправильно! Кошмар! Ну и грязные у неё фантазии! Он ведь взрослый, как она может?! 
   
   Подавив негодование, Веги ответила: 
   
   -- Если вернется из командировки до праздника -- отдам... 
   
   Датти расцвела и стала расспрашивать о командировке, но, к счастью, тут прозвенел звонок. 
   
   Веги приняла решение на вечер в "Артемиз" не ходить, даже если Нойро не приедет. Датти, конечно, дурочка -- куда бы она делась, не давай подруга-зубрила списывать ей контрольные? -- но совсем ни с кем не общаться Веги тоже не могла. Приходилось мириться с "заскоками" бурно взрослеющей приятельницы. 
   
   Однако мама стала настаивать, чтобы Веги приняла приглашение Датти. Всё закончилось очередными страданиями девочки: 
   
   -- Ну почему же я такая некрасивая, мамуль?! 
   
   Та в который уж раз терпеливо (и почти заученно) возразила: 
   
   -- Ты у меня очень красивая. И, слава Дейтерию, учишься хорошо. Но иногда надо отдыхать! Обязательно сходи с Датти в этот ваш... как его? В клуб... 
   
   Веги застонала и сбежала к себе. 
   
   А 21 марта близилось неотвратимо. От Нойро не было никаких известий, но так иногда случалось и прежде. Датти же юлила вокруг неё и в последний день не смогла скрыть разочарования. Веги хотела отказаться от пригласительного, снова вмешалась мама и со словами "Раньше часа не возвращаться!" буквально выставила дочку за дверь. 
   
   В скрипящих новых туфлях и нарядном костюме, с наверченной мамой же причёской, Веги ощущала себя полной идиоткой. Похоже, так её оценила и Датти, когда на отцовской машине подъехала к их дому. Она вообще была не в духе из-за сорванных планов. 
   
   -- Ну что ты так долго возилась?! -- проворчала Датти, будто не Веги ждала их у подъезда, а наоборот. 
   
   -- Да всё в порядке, успеваете, -- мельком бросив взгляд на часы, сказал мэтр Огэс. -- Куда спешить? 
   
   -- К открытию! -- нервно огрызнулась на него дочь. -- "Мальчики-зайчики" могут приехать раньше! 
   
   -- Ой, когда такое было! -- отмахнулся отец. -- Не суетись! 
   
   Равнодушно пропуская мимо ушей препирания семейки Огэс, Веги смотрела в окно. Хорошо хоть сегодня прохладно и пасмурно, да и вчерашний ветер поулёгся. Как-то не хотелось бы идти на праздник пыльной, с песком в неразношенных туфлях. Да и вообще идти туда не хотелось... Очень! 
   
   Парни начали замечать красотку Датти с самого порога. Им всем здесь было не меньше шестнадцати-семнадцати. Разве что за несколькими сдвинутыми столиками в искусственной беседке сидело шестеро ребят и девчонок из параллельного класса... 
   
   "Артемиз" сверкал и переливался праздничной мишурой. Веги исподтишка разглядывала "взрослое" заведение. Датти говорила даже, что здесь иногда показывают -- "нет, ты представляешь?" -- стриптиз. Наверное, сегодня стриптиз покажут её попсовые кумиры -- "Мальчики-зайчики". Они и так всегда раздеваются на сцене, сколько их показывали по телевизору... 
   
   -- Посмотрим-посмотрим! -- усевшись за стол, Датти с придирчивым видом выхватила у официантки меню и программку. -- Это ещё что за?.. 
   
   Она просто окаменела с листочком в руках. Веги даже испугалась: 
   
   -- Что случилось?! 
   
   -- Где мои "Мальчики"?! -- возопила Датти. -- Да что же это такое?! Смотри! 
   
   Она швырнула подруге программку, закрыла лицо руками, и Веги прочла: 
   
   -- В программе вечера -- выступление киарской группы "Демиурги"... Ну и что? 
   
   -- Что ещё за "Демурги"?! 
   
   -- "Де-ми-ур-ги". 
   
   -- Что за дегенератское название?! 
   
   Веги хотела съязвить, что более дегенератского названия, чем "Мальчики-зайчики-международники" ей слышать ещё не доводилось, но решила не растравлять раны одноклассницы. 
   
   -- Я так хотела взять автограф у Варно! -- страдала Датти. 
   
   -- Понятно, вечер испорчен, -- сказала Веги и с надеждой добавила: -- Тогда, может, поедем по домам? 
   
   -- Да сиди ты! 
   
   А-а-а, понятно! Вон, из дальнего угла на Датти пялится красавчик-блондин, и та в своем неизбывном горе уже успела это заметить. 
   
   -- Девчонки-девчонки! -- послышался над Веги игривый ломающийся голос. 
   
   Подруги подняли головы. Над ними возвышались три долговязых юнца лет по шестнадцать. Все трое, конечно, интересуются только Датти. 
   
   -- Отвалите, мы заняты! -- небрежно бросила красотка и жестом кинематографической женщины-вамп щелкнула пальцами. 
   
   Парни загоготали: 
   
   -- Чем же таким вы тут заняты, девчонки-девчонки? 
   
   Видя, что дело принимает нежелательный оборот и что отставать так просто они не собираются, Датти толкнула под столом ногу подружки. Конечно, кому ж ещё отшивать... 
   
   Веги напустила на себя очень обрадованный вид: 
   
   -- О-о-й! Мальчишки-мальчишки! Садитесь-садитесь! Вот вы сейчас и рассудите нас! 
   
   Датти сделала ей "страшные" глаза, проартикулировав одними губами: "Что ты творишь?!" 
   
   Парень с ломающимся голосом выдернул ногой стул, небрежно плюхнул на него свое долговязое тело и подвинулся к Датти. Его товарищи уселись по другую сторону от неё, и все уставились на Веги. 
   
   -- Ну, валяй, рассудим! -- разрешил долговязый и по-хозяйски приобнял спинку стула Датти; та нагнулась поближе к столу, чтобы не соприкасаться с его рукой. 
   
   -- Да мы вот тут поспорили насчет молекулярной структуры оксида водорода, -- как ни в чем не бывало, продолжала Веги (конечно, не к ней ведь пристают!), вытащила из сумочки блокнот и стала рисовать в нем молекулярную решетку, всё попутно комментируя и выводя в процессе объяснения длиннейшую химическую формулу. -- Она, -- (кивок в адрес Датти, и та поспешила согласиться, мало что понимая во всей этой ереси), -- утверждает, что здесь двухвалентная связь, а я... Ну сами смотрите: трёхвалентная же! Смотри! -- Веги ткнула блокнотом в вытянувшуюся физиономию долговязого. -- При этом индекс вот этой цепочки равняется... Эй, мальчишки-мальчишки! Вы куда?! Я еще только начала-начала! 
   
   -- Мы это... позже подойдём... -- юнцы поспешно задвинули свои стулья под стол, и первым отступал долговязый. -- У нас тут... встреча... Торопимся... С Новым годом! 
   
   -- С Новым годом, мальчишки-мальчишки! Но вы не забудьте, на чем мы остановились-остановились! -- напутствовала их Веги. 
   
   Датти сглотнула и похлопала накрашенными ресницами: 
   
   -- Ты что -- сдурела? Ты зачем их за стол пустила? Этот меня чуть не обхватал своими граблями! 
   
   -- Ты хотела, чтобы они отвалили? Они отвалили. 
   
   -- А если бы нет?! 
   
   -- Да они "Химию" в руках не держали отродясь, можешь успокоиться. Ты разве не слышала, что я им несла? 
   
   -- Мне не до того было! -- буркнула Датти. -- А они теперь по всему клубу разнесут, что мы с тобой "ботанички". К нам ни один уважающий себя парень не подсядет! 
   
   -- А ты хочешь, чтобы подсели? Давай позовем "мальчишек-мальчишек" обратно! 
   
   -- Я вот думаю: или ты правда ненормальная, или издеваешься... -- вздохнула Датти. 
   
   -- Я правда ненормальная, успокойся, -- примирительно сообщила Веги. 
   
   В этот момент динамики прекратили грохотать от музыки, и клуб взорвался неожиданной тишиной. Посетители чуть ошарашено повернулись к сцене, на которую вышло несколько парней. Правда, уже взрослых, даже пожилых, в понимании Веги: самому молодому из них не меньше двадцати. На "Мальчиков-зайчиков" они не походили ни капли -- в черных майках с изображениями различных очень мрачных фигур и непременной надписью через всю грудь -- "Демиурги". Один занял место за синтезатором, другой забрался за барабаны, а тот, что с электрогитарой на ремне через плечо, высокий и темноволосый, подошел к микрофону: 
   
   -- Всем привет! Группа "Демиурги" рада поздравить всех собравшихся с Новым годом... 
   
   Зрители радостно захлопали, кто-то засвистел, торопя начинать представление. Веги показалось, что "Демиурги" публике уже знакомы. Сама она видела их впервые, потому что "тяжёлым" направлением в музыке не увлекалась, да и вообще к этому виду искусства была равнодушна. Датти фыркнула: 
   
   -- Какая гадость! Ну и уроды! 
   
   -- Меня зовут Камро Риз, бас-гитара... Птах Айни -- клавишные... 
   
   -- Фу! -- продолжала возмущаться Датти. -- Давай уедем? Если эти будут орать весь вечер, я просто умру! 
   
   -- Ну подожди, дай посмотреть! Я ни разу вот так, вживую, не видела... -- попросила Веги. 
   
   Толпа подтянувшихся к сцене зрителей снова заголосила. Девочка отвернулась от подруги и посмотрела, в чем дело. 
   
   А дело было в появлении на сцене девушки среднего роста, одетой подобно тем парням. Имя солистки Веги прослушала во время спора с подружкой. 
   
   Почти по-мужски остриженные тёмно-каштановые волосы, приятное загорелое лицо. Кожаные черные брюки чем-то неуловимым намекают на милитаристский стиль, на запястьях -- чёрные браслеты, также из кожи, с металлическими шипами. Стройная, с красивой фигурой, подтянутая -- девушка очень соответствовала образу, который придумала для сцены. Казалось, только секунду назад, перед тем как заскочить сюда, она спрыгнула с мотоцикла. 
   
   -- С Новым годом! -- крикнула в микрофон солистка, поднимая руку над головой в приветственном жесте. 
   
   Толпа отозвалась воплями и аплодисментами. И тут из динамиков грохнула музыка. Датти демонстративно зажала уши и с яростью поглядела на Веги. Но девочку что-то заворожило -- то ли в ребятах, то ли в этой музыке -- и она протолкалась к сцене. 
   
   Когда вокалистка запела, Веги поняла, что однажды уже слышала её. Да и трудно было бы забыть такой голос -- чистый, безбрежный, "развёрнутый", он даже исправлял неприятное впечатление от звучания аранжировки в убогих динамиках "Артемиза", которые предназначались для трансляции уже записанных дорожек. 
   
   В середине песни Веги ощутила, что стоять больше не может, что энергия, лучившаяся от этой певицы и её голоса, требует выхода. И стала подтанцовывать вместе с остальными -- а уж зрители прыгали кто во что горазд. 
   
   Свет прожекторов метался по залу. Во время проигрыша солистка подошла к клавишнику и о чём-то с ним заговорила. Не отрываясь от дела, он пошептался с нею, оба засмеялись. Девушка кивнула, подкинула микрофон одной рукой, ловко перехватила другой и чётко влилась голосом в аккомпанемент последнего припева. 
   
   Веги почувствовала, что её настойчиво теребят за рукав. Это была Датти. Приблизив губы к уху подружки, она прокричала: 
   
   -- Ну и о чём, по-твоему, эта дурацкая песня?! 
   
   -- О жизни, -- крикнула в ответ та, даже не задумываясь, лишь бы Датти отстала. 
   
   -- Это у "Мальчиков-зайчиков" -- о жизни. Они про любовь поют, а эти -- про какую-то мерзость. Даже слушать противно! -- продолжала орать та, вознамерившись перекрыть грохот последних аккордов. 
   
   -- "Зайчики" тоже хорошо поют... 
   
   -- Что значит -- тоже?! А? Ну и балдей под этих дегенератов! -- рявкнула Датти, круто развернулась и пошла назад к столику. 
   
   Солистка вновь подняла микрофон к губам. Её дыхание было ещё учащенным после пения: 
   
   -- А эту песню... мы... посвящаем... всем влюблённым, собравшимся сегодня в стенах "Артемиза". Она называется "Создатели Вселенных". Это ваша песня, ребята! Пта-а-ах!.. 
   
   Клавишник откликнулся, выдав на своем синтезаторе замысловатую руладу. Гитарист, дурачась, подкатил глаза, покачнулся и слегка присел. Зрители засмеялись. 
   
   -- По-о-о-ехали! -- скомандовала певица, и тут же вступили барабанщик с гитаристом. 
   
   Публика быстро разбилась на пары -- в основном это были взрослые посетители -- и закачалась в медленном ритме. Одна Веги, как зачарованная, стояла на прежнем месте, ее подталкивали и цепляли локтями танцующие, но она ничего не замечала, кроме певицы, от которой, казалось, по всему залу разошлись лучи света. Солистка несколько раз встретилась взглядом с девочкой и улыбнулась ей во время песни. 
   
   Этот мотив был лиричен и даже грустноват. Лучше всего Веги запомнила фразу из припева: "Мир с тобою рядом -- оглядись!" В этом фрагменте музыка была как-то фантастически обработана, голос певицы подчеркивался эхом, и девочка невольно представила себе космическое пространство со звездами, планетами и миллионами галактик. 
   
   Завороженная, Веги лишь после третьей песни пожалела, что не догадалась купить цветов на пути в "Артемиз". Ей хотелось оказать хоть какую-нибудь услугу неизвестной девушке, которая превратила для неё этот Новый год во что-то незабываемое. Она побежала к столику с сидящей за ним одинокой и мрачной подругой, схватила свой стакан с минеральной водой и отнесла певице. Та по достоинству оценила детский порыв, глотнула воды и, отдавая стакан, тихонько спросила: 
   
   -- Тебя как зовут? 
   
   Девочка смутилась: 
   
   -- Веги... 
   
   Солистка выпрямилась, вложила микрофон в подставку: 
   
   -- А следующую песню я посвящаю Веги, которая не дала мне умереть от жажды. Спасибо, Веги! -- девушка взяла еще одну гитару, гитарист хохотнул, и они вместе ударили по струнам. 
   
   Когда музыканты покинули сцену, а клубные работники занялись демонтажем оборудования, Веги, как сомнамбула, пошла к себе. 
   
   Подруга снова сидела в осаде. На сей раз типы были постарше, попьянее и понаглее. Они уговаривали Датти "проехаться с ветерком и всякое такое". Школьница едва не плакала, но за помощью к администрации почему-то не обращалась, хотя официантки и официанты крутились у столиков. 
   
   -- Веги! Давай уйдём отсюда! -- в отчаянии крикнула Датти. 
   
   Веги, внезапно возвращённая к грубой реальности, быстро оценила обстановку. Прежний номер с экзаменом по псевдохимии здесь не пройдёт. Пожалуй, действительно надо уносить отсюда ноги. 
   
   -- Мы пойдём попудрим носик, -- сообщила она парням, беря Датти за локоть. 
   
   -- Чего? -- "оккупанты" Датти не торопились отпускать добычу и подняли Веги на смех. 
   
   Девочка стала раздражаться: 
   
   -- Нам пописать надо! Срочно! Теперь понятней? 
   
   -- Ну ты и хамка! Идите по очереди! 
   
   -- Мальчики, я и правда сильно хочу в уборную! -- плаксиво поддержала подругу Датти. 
   
   Троица отправилась за ними -- сторожить, чтобы не сбежали. В туалете Датти в отчаянии накинулась на подругу: 
   
   -- Я ведь говорила, что надо валить отсюда! Что теперь прикажешь делать, а?! 
   
   -- Позовём на помощь, если не отстанут... -- трезво расценила та. 
   
   -- Нет уж! Снова хочешь скандала?! Тебе -- конечно -- не привыкать! 
   
   -- Какого ещё скандала? -- нахмурилась Веги; от страха у Датти отказали последние проблески соображения, и она не подбирала слов и не деликатничала, припомнив подруге все её прегрешения. 
   
   -- Какого-какого! Они же пьяные, сама не видишь?! А там из параллельного класса, между прочим, сидят! Олзи моих родителей знает. И язык у неё длинный -- обязательно им всё расскажет. Они меня потом вообще никуда отпускать не будут! И всё -- ВСЁ -- из-за тебя! 
   
   -- Да не ори ты! Достала! -- Веги огляделась. Вот в киношных туалетах почему-то всегда имеется спасительное окно. Увы, архитекторы "Артемиза" таких фильмов, по-видимому, не смотрели. 
   
   Датти ревела, как пятилетняя девочка, размазывая по лицу тушь и помаду, хлюпая носом. Ох, хороша! А может, её как раз в таком виде и высунуть в коридор -- вдруг испугаются да разбегутся? 
   
   -- Давай сделаем так. Я сейчас выйду и позову на помощь кого-нибудь из взрослых, а... 
   
   -- Нет! Эти сволочи вломятся сюда, пока ты будешь ходить! Догадаются! Нет! Нет! 
   
   Датти мертвой хваткой вцепилась в её жакет. Веги закипела: 
   
   -- Ну давай тогда из-за трёх уродов просидим весь Новый год в сортире! Давай! 
   
   -- Вы там не заснули, девчушки? -- послышалось из-за двери. -- А то мы вам поможем, если что! 
   
   Датти взвыла ещё истошнее. Веги стало смешно. 
   
   -- Ах, зачем я ела эти проклятые бутерброды?! -- закричала она под бульканье в бачках унитазов и стала издавать громкие натужные стоны. -- О! А вот и салатик! А это что такое? Разве я это ела? 
   
   За дверью задумчиво засопели. Затем всё тот же голос пригрозил: 
   
   -- Кончайте придуриваться! Или выходите вы, или заходим мы! 
   
   Датти задушенно запищала и сползла на корточки по кафелю. В коридоре раздались звуки шагов -- сначала удаляющихся, потом -- приближающихся. Щелчок дверной ручки. 
   
   Девочки забились в кабинку и заперлись. Вошел кто-то один, цокая по плитке каблуками. Защелкнул дверцу соседней кабинки. 
   
   -- Это тётенька! -- еле слышно шепнула Датти спустя минуту. 
   
   -- Да! Пошли! 
   
   И они, и женщина вышли одновременно. Это была солистка "Демиургов". Она слегка удивилась их появлению, тем более что из кабинки девочки выскочили вдвоём, а одна из них с отчаянным воплем ринулась к ней. 
   
   -- Говори ты, -- попросила певица более спокойную Веги, видимо, узнав её. 
   
   Та объяснила ситуацию. Девушка вытащила из кармана мобильный телефон, набрала номер, дождалась ответа. 
   
   -- Птах, мы в туалете. В женском, естественно! Мы -- это мы с девочками! Слушай, ты прекратишь сегодня прикалываться?! Тут в коридоре образовалась небольшая проблемка, возьми ребят, разберитесь... Что там с машиной?.. Угу-м... Иду-иду! 
   
   Продолжая говорить и уже забыв о девчонках, девушка удалилась. Веги заставила подругу как следует умыться. Датти уже успокоилась. На Веги у неё надежды не было, а вот в лице солистки недавно обруганной ею группы она быстро нашла спасителя. Типичный пример примитивного мышления... 
   
   В коридоре послышались мужские голоса. Быстро всё стихло. Веги осторожно шагнула наружу, оглянулась на Датти: 
   
   -- Идём! -- и пригрозила: -- Скорей, а то вдруг вернутся! 
   
   Подруга послушно засеменила следом, уже не пререкаясь и не ноя. В конце коридора, который вел из подсобных помещений в зал, они вновь столкнулись с певицей. 
   
   -- Всё нормально? 
   
   -- Да! -- сказала Веги. -- Спасибо вам большущее! 
   
   -- Идите к машине. Мы вас подвезём. Ребята возле неё -- грузят инструменты. Узнаете? 
   
   -- Узнаем! А вы? 
   
   -- Скоро подойду. У меня еще пара дел в этих краях... Камро! Камро! Девочек захвати, они с нами! 
   
   Гитарист проводил подружек к машине. 
   
   Все с трудом разместились в стареньком шестиместном автомобильчике. Веги с обеих сторон стиснули на заднем сидении солистка "Демиургов" и Датти, при этом всюду в полном хаосе были растолканы музыкальные инструменты. Веги нисколько не удивилась бы, узнай, что где-то под ногами валяются барабаны и медные тарелки ударной установки. 
   
   -- Да, так и живём, -- засмеялась певица, с трудом опуская спинку переднего кресла, куда тотчас был заброшен верх от синтезатора, чей-то рюкзак и гитара; следом за вещами в машину "упаковались" клавишник и барабанщик, а гитарист Камро завел мотор. 
   
   -- Ну что, кого куда? -- он повернулся назад и положил локоть на подголовник своего сидения. 
   
   Датти выпалила адрес, а Веги умоляюще посмотрела на солистку и тихонько, чтобы не слышала подруга, шепнула: 
   
   -- А можно мне с вами? Я... не хочу домой... 
   
   -- Не выдумывай! -- нахмурилась девушка, неверно истолковав её просьбу. 
   
   -- Вы не подумайте, я не сбегаю из дома... Наоборот, я никогда нигде не бываю. Но сегодня... Пожалуйста! Я не буду вам мешать! Мама меня поймёт, я ей позвоню... 
   
   Датти покосилась на одноклассницу, как на сумасшедшую, но ничего не сказала. Сейчас все мысли её сконцентрировались на ней самой. 
   
   Девушка подумала, потопала ногой. Блондин-клавишник, которого, кажется, звали Птахом, оглянулся на них: 
   
   -- Да ладно тебе! Пусть едет. Мы же сегодня больше не выступаем. Шустрячка, а ты уверена, что у тебя потом не будет проблем с твоими предками? 
   
   -- С мамой... Да, не будет. 
   
   -- Как, ещё раз, тебя величать? -- он приложил ладонь щитком к уху. 
   
   -- Веги. 
   
   -- Значит так, Веги. Мы тут посовещались и решили, что ты едешь отмечать Новый год с нами. Возражения есть? 
   
   Девочка засмеялась и хлопнула его по протянутой ладони. Солистка укоризненно поиграла бровями в сторону клавишника, но по глазам было видно, что присвоенная Птахом идея её вполне устраивает. 
   
   -- И чтоб тихо там сидела, ясно? -- буркнул Камро, переключая скорость. 
   
   -- И будешь нам кофе подносить! -- грозно подключился барабанщик. 
   
   -- И всю посуду перемоешь! -- свирепо добавил Птах. 
   
   Веги согласно кивала. Парни взорвались хохотом, а девочка недоуменно посмотрела на певицу. Та едва сдержала улыбку: 
   
   -- Ты кого слушаешь? Отстаньте от моей гостьи немедленно, не то высажу... 
   
   -- ...Из твоего автомобиля, -- договорил вместо нее Камро и включил магнитофон, а там -- о, бальзам на раны Датти! -- пели те самые не приехавшие в клуб "Мальчики-зайчики"; и страшные "металлисты", беззаботно развалившись в креслах (кто мог, естественно), начали им подпевать. 
   
   Датти почти оттаяла, но, выходя из машины, всё равно забыла попрощаться. Певице и Веги стало свободнее. 
   
   Веги казалось, что всё это происходит не с ней. Первый Новый год не в семейном кругу, да еще и с артистами! Могла ли она себе это представить, неохотно собираясь ещё несколько часов назад в "Артемиз"?! 
   
   Машина лихо припарковалась во дворе у небольшого старого особнячка, в котором светилось лишь два окошка на первом этаже. 
   
   -- Камро, загони её в гараж, -- деловито распорядилась девушка. 
   
   -- Слушаюсь, госпожа кавалер! Будут ещё указания? 
   
   -- Ты это сделай для начала! 
   
   -- Инструменты выгружать? -- скромно уточнил барабанщик. 
   
   -- Пусть лежат. Нас с Веги выпустите... 
   
   И певица с девочкой, выкарабкавшись из машины, пошли в сторону крыльца. Веги вспомнила, что прослушала имя солистки во время концерта, и ей стало неудобно. 
   
   -- В каком классе учишься? -- поинтересовалась та. 
   
   -- В восьмом. 
   
   Певица открыла дверь и пропустила гостью вперед. Из глубины квартиры тут же послышался голос немолодой женщины: 
   
   -- Нэфри, это ты? 
   
   -- Нас тут много, мам! -- откликнулась девушка. 
   
   -- Почему я не удивлена? Входите побыстрее, горячее остынет! 
   
   Нэфри слегка наклонилась к Веги и шепнула: 
   
   -- Звони своим родителям. Пусть разрешат тебе остаться до утра: мне не хочется гонять мальчишек в город, сегодня у них был горячий денёк... 
   
   -- Угу! -- и девочка поспешно набрала номер: -- Ма! Привет! Ты дома? 
   
   -- Да, конечно! А ты ещё в клубе? -- голос у мамы был сонный -- видимо, Веги подняла её из постели. 
   
   -- Нет. Ма, можно мне остаться у Нэфри дома до утра? Она живёт далеко от города. У меня всё в порядке... 
   
   -- У какой Нэфри? -- сразу насторожилась госпожа Сотис. 
   
   -- Я тебе завтра всё объясню. Это... моя хорошая знакомая... -- Веги покраснела и оглянулась, ища глазами певицу, но та уже давно ушла в гостиную и о чём-то разговаривала со своей матерью. -- Так получилось, что мы поехали к ней. Ты не обидишься? 
   
   -- Да нет, конечно... Но что-то я не знаю твоих знакомых с таким именем... 
   
   -- Ма, я завтра тебе всё расскажу! Пока! Целую! С Новым годом тебя! 
   
   -- С Новым годом, малышенька. Повеселись там! 
   
   Веги положила трубку. Значит, солистку "Демиургов" зовут Нэфри. Ничего имя, красивое. И довольно редкое, не то что Веги или Датти, которых в Кемлине пруд пруди. Классическое, из древней литературы... 
   
   Она отправилась искать гостиную, и в холле её догнали остальные музыканты. 
   
   -- Это сюда, -- скорректировал направление гитарист и показал направо по коридору. 
   
   Зал был украшен не хуже, чем в "Артемизе", а Нэфри с пожилой худощавой женщиной в брючном костюме зажигали свечи. Мать и дочь были похожи между собой, но не столько внешне, сколько чем-то неуловимым; кроме того, хотя хозяйка особняка выглядела моложавой, Веги показалось, что она по возрасту годится Нэфри скорее в бабушки. Русые с проседью волосы женщины были длиною до плеч и уложены в модную причёску, зелёные глаза подкрашены, ни одного лишнего штриха во всём облике, как из журнала -- эдакая ультрасовременная дама преклонных лет. Девочке такие нравились. Вот бы и их мама тоже сделала себе такую причёску, а не ходила, как старушка, с закрученным на затылке "клубочком"! Вот бы и ей молодецкий задор этой женщины в глаза! 
   
   -- А это вы кого ж с пути истинного сбиваете? -- узрев Веги, спросила мать Нэфри. -- Уже подростков к своему бряканью приобщили? Ай, молодца-а-а! От вас я ничего другого не ожидала, но как ты попала к ним в лапы, дитя моё? 
   
   Девочка смутилась было, но, слыша смешки музыкантов, которые пытались сохранять чинный и почтительный вид перед хозяйкой, а при этом потихоньку стягивали со стола бутербродики, расслабилась и улыбнулась. Непривычно всё это... Женщина в годах, однако веселится, как молодая, всех поддразнивает... Веги никогда ещё такого не встречала. 
   
   -- Ладно тебе, мам! -- жующим голосом отозвалась Нэфри и промелькнула в сторону кухни. -- Не смущай младенца, ибо... 
   
   -- Ибо мы несем культуру в молодеющие не по дням, а по часам массы! -- по привычке договорил за вокалисткой Камро. 
   
   -- Да чушь вы несёте, а не культуру, -- фыркнула хозяйка, усаживаясь в кресло с высокой спинкой, что стояло прямо у камина, и становясь при этом величавой, как аристократки в старых детективных фильмах. -- Банда, а не певцы... Наедайтесь давайте. Наверняка целый день жевали что придётся... и продолжаете! -- она слегка шлёпнула по руке клавишника, который имел неосторожность усесться возле неё и потянуться за очередным бутербродом: -- Всё всухомятку, молодцы! На медицину подзаработать решили? Ничего, скоро с таким образом жизни она вам понадобится. Правильно, лекарства нынче недёшевы. Продолжайте в том же духе... 
   
   -- Мам, ну не ворчи, а?! -- крикнула из кухни Нэфри. 
   
   -- Да Дейтерий с вами, я молчу! -- женщина развела руками, показывала, что сдаётся. 
   
   -- Ты не против, если мы тут сегодня попоём? 
   
   -- И попьём, и попоём, только без барабанов, пожалуйста. Как зовут тебя, дитя моё? 
   
   Девочка смутилась под её пронзительным ироничным взглядом и шепнула: 
   
   -- Меня зовут Веги. Может быть, я пойду помочь? 
   
   -- Ступай, если хочешь. Я ещё с этой братией не разобралась. Так что ты там, Птах, говорил насчёт поездки в Гуанаго?.. 
   
   Веги поспешно ретировалась на кухню. По дороге она заметила огромные стеллажи с книгами и полки с какими-то черепками и минералами, как в музее. 
   
   -- У вас столько книг! -- восхищенно сообщила она Нэфри, которая вынимала из микроволновой печи большую стеклянную кастрюлю. 
   
   -- Да ты что! Где?! -- пообщавшись с матерью, певица перешла на её манеру общения, стала раскованной, домашней и шутливой. 
   
   -- Там, -- Веги махнула рукой. -- Вы их все прочли? 
   
   -- Нарежь хлеба, если не затруднит. Те, что внизу, пришлось прочесть. Специализация такая. 
   
   -- У вас мама -- профессор? -- Веги невольно понизила голос. 
   
   -- Почти. А что, похожа? 
   
   -- Да. А профессор чего? 
   
   -- Она археолог. Уже не практикующий. А я еще не археолог, но уже практикующий. Преемственность поколений... Ты где училась резать хлеб? 
   
   -- Ой! Что, плохо?! 
   
   -- Наоборот, хорошо. Мне эта наука никак не даётся... 
   
   -- Разве вы тоже археолог? Но вы ведь поёте... 
   
   -- Это моё увлечение. Когда-то мамулька решила, что у её дочери имеются кой-какие музыкальные данные, и дочка была запихнута в специальную школу на курсы фортепиано с вокалом. 
   
   -- Вы здорово поёте! 
   
   -- Ха-ха. Спасибо за комплимент, -- Нэфри выкладывала дымящуюся запеченную птицу на большое блюдо и периодически шикала, обжигая пальцы и хватаясь ими по-простому -- за мочку уха. -- В земле я тоже люблю ковыряться. Это наследственное... 
   
   Веги положила нож и хотела было сесть, но увидела на сидении вывернутый на середине, обложной внутрь, журнал. Что-то задержало её взгляд, и верно: это был "Вселенский калейдоскоп". 
   
   -- У меня тут брат работает, -- заметила она, убирая журнал на подоконник. 
   
   -- Где? -- уточнила Нэфри и снова зашипела, ошпарив руку. 
   
   -- Во "Вселенском калейдоскопе". Ни разу не читала. А вы -- читаете? 
   
   Девушка замерла и медленно повернулась к ней: 
   
   -- Как... зовут твоего брата? 
   
   -- Нойро. Нойро Сотис. Он там с недавних пор. И всё время в командировках, мы теперь его дома почти не видим... 
   
   -- Так-так-так... -- Нэфри подвинула себе другой стул и уселась напротив Веги. -- Он сейчас в Рельвадо, верно? 
   
   -- Откуда вы знаете? Вы его видели? 
   
   -- Да. Я вчера прилетела оттуда. 
   
   -- Серьёзно?! -- девочка оживилась: -- И как он там? Почему не звонит так долго? 
   
   Нэфри колебалась. Затем опустила глаза: 
   
   -- С ним всё нормально. Он... позвонит, когда сможет. 
   
   -- А как вы встретились? -- полюбопытствовала Веги. 
   
   -- Случайно. В самолёте. Давай-ка, пойдём к остальным! 
   
   Она торопливо подхватила блюдо с птицей и помчалась в зал. Гостья растерянно посмотрела ей вслед. Веги показалось, что Нэфри что-то недоговорила. 
   
   -- Госпожа Исет! Позвольте вас пригласить? -- Птах великосветски преклонился перед хозяйкой особняка, с иронией взиравшей на него со своего "трона"; из колонок лилась медленная музыка. 
   
   Камро попытался проделать то же самое с Нэфри, но та покачала головой. Она выглядела смятенной и несколько растерянной. По крайней мере, былой беззаботности уже не было. Не обращая ни на кого внимания, госпожа Исет и её молодой кавалер вышли на середину гостиной. 
   
   Веги почуяла неладное, села за стол и стала наблюдать за Нэфри. Певице кусок не лез в горло, она была взволнована, всё время глотала из бокала минеральную воду и отказывалась от вина. Ничего не понимающие коллеги -- гитарист и барабанщик -- безуспешно пытались расшевелить её. 
   
   Натанцевавшись с хозяйкой, Птах подошел к её дочери, но был отвергнут так же, как и его предшественники. Тогда пришла очередь Веги, и ей он отказаться не позволил. 
   
   -- Что случилось с Нэфри? -- встав на цыпочки, шепнула ему на ухо девочка. 
   
   -- Сам хотел бы узнать, -- клавишник пожал плечами. -- Уходила нормальная, вернулась -- туча тучей... С нею бывает, не обращай внимания... Ты хорошо танцуешь! 
   
   -- Да ну... Я совсем не умею... У меня и слуха-то нет... 
   
   -- У тебя есть чувство ритма, а это главное. Значит, внутренний слух имеется. Заметь, у меня та же беда. Начинаю петь -- из семи нот в шесть не попадаю. А играть могу. Вот тебе парадокс! 
   
   Веги была им слегка очарована. Еще бы -- взрослый, а разговаривает с нею как с равной, не дразнит, вежливый... Непривычно. 
   
   -- А кто вам пишет песни? 
   
   -- Что, понравились? 
   
   Веги кивнула. 
   
   -- Камро перекладывает на музыку стихи Нэфри. Иногда она заявляется и ставит нас перед фактом: "Есть такая вот песня -- ла-ла-ла-ла -- и петь её мы будем вот так: ла-ла-ла-ла". Потом они с Камро немного орут друг на друга, и мы аранжируем песню так, как говорит Нэфри. 
   
   -- А "Создатели Вселенных"?.. 
   
   -- Это целиком её песня. Как раз из того случая. 
   
   Веги засмеялась, живо представляя себе, как препираются солистка и композитор-гитарист. 
   
   -- Госпоже Исет не нравится ваша музыка, да? 
   
   -- Кто тебе сказал? Это она Нэфри воспитывать пытается. При каждой встрече нас пилит: есть, говорит, в вашем репертуаре кое-что стоящее, но вы сами не знаете, о чём поёте. 
   
   -- А мне понравилось, -- еще раз призналась Веги. 
   
   -- О! Слышишь? Снова началась педагогика! 
   
   Это госпожа Исет увещевала дочь переодеться по случаю праздника, а та упиралась. 
   
   -- Не надоело тебе узлаканским болванчиком разгуливать? Ни парень, ни девушка -- непонятно что! Оно! 
   
   Партию мамы внезапно подхватили молодые люди. Под их общим напором бастионы пали, и Нэфри, что-то недовольно фыркнув напоследок, удалилась по винтовой лестнице наверх. 
   
   Птах доставил свою даму на её место и принялся за горячее. 
   
   -- Тебе у нас не скучно, Веги, дитя моё? -- осведомилась госпожа Исет. 
   
   -- Наоборот, что вы! -- восторженно ответила Веги, уже не так побаиваясь насмешливую хозяйку. -- А те... э-э-э... вазочки, что на полках вон там стоят, вы сами... откопали? 
   
   -- Если эти треснутые горшки, которые имеет обыкновение притаскивать в дом моя ленивая дочь, ты называешь "вазочками", то это говорит мне о том, что настоящих находок ты в глаза не видывала... Пойдём-ка! 
   
   Вслед за Нэфри они поднялись по старой скрипучей лестнице. Пожилая хозяйка с молодецкой прытью летела по ступенькам, и Веги за нею не поспевала. Ничего себе -- бабушка! 
   
   Наверху было душновато и пахло лежалой бумагой -- как в библиотеке или у Нойро в подсобной комнатушке, от пола до потолка заваленной книгами. И неудивительно: вдоль всего коридора тянулись высокие стеллажи. Госпожа Исет щелкнула выключателем, и множество лампочек осветили внутренности стеклянных музейных полок. Отставной археолог принялась открывать одну за другой крышки прозрачных шкафчиков. 
   
   -- Вот это -- из Рельвадо. Есть там местечко такое загадочное, Аполь называется, -- она извлекла на свет ярко раскрашенную керамическую фигурку смешного языческого божка с высунутым раздвоенным языком и глупо улыбающейся рожицей. -- Ей почти полторы тысячи лет. Это было целое кладбище таких фигурок... Всё мечтаю, чтобы и Нэфри там побывала. 
   
   -- А это? -- Веги показала на пучок красивых перьев. 
   
   -- Это из Узлакана. Веер какого-нибудь вельможи... 
   
   -- Музеи не всё забирают? 
   
   -- Ценные для истории артефакты, конечно, забирают. Эти же погремушки были поставлены "на поток", и их милостиво уступили запасникам КИА. А уж КИА, не зная, куда их девать, вернул все это тем, кто их нашел... 
   
   -- Можно? -- Веги почти с вожделением смотрела на эту красоту; любой павлин счел бы за честь стать обладателем хвоста из столь искусно подобранных перьев. 
   
   Госпожа Исет усмехнулась и протянула гостье опахало. На ощупь оно было не только лёгким, но и прочным. 
   
   -- А сколько ему лет? -- девочка вытянула руку, перевернула веер, не в силах оторвать глаз от переливающихся перьев. -- Он очень старый? 
   
   -- По меркам истории -- нет. Ему лет триста... 
   
   -- Ого! -- едва не присвистнула, но в последний момент осеклась и заменила свист междометием Веги. -- А он как новый... 
   
   -- А вот ещё, посмотри... 
   
   Хозяйка подвела её к висящим на стене щиту и кольчуге небольшого размера: 
   
   -- Это из могильника Северного Окола. 
   
   -- Нойро там был осенью! -- тут же вспомнила Веги. 
   
   -- Кто такой -- Нойро? 
   
   -- Это мой брат. Он журналист. Нэфри его знает, они в Рельвадо познакомились... А почему кольчуга такая маленькая? 
   
   -- Возможно, она принадлежала ребёнку-подростку. Поначалу выдвигалась версия, что воины Окола были людьми низкорослыми, но в этом могильнике мы нашли в основном крупные доспехи -- на мужчин ростом не ниже девяноста -- девяноста пяти фаланг. 
   
   Веги ужаснулась: 
   
   -- Это значит, мальчика, носившего кольчугу, тоже убили? 
   
   -- Возможно. Он мог быть ординарцем при воине и погибнуть вместе с хозяином в стычке. Сейчас об этом не узнать. Околы были жестоким и воинственным народом. Некоторые племена кочевников докатились даже до Кемлина и пытались осадить Табис, но были рассеяны войсками тогдашнего правителя. Это было давно, еще до вторжения Гофтенстаха... 
   
   -- А вы находили кемлинские артефакты? 
   
   В Веги заговорила отличница, которой после каникул нужно было сдать реферат по одному из труднейших вопросов отечественной истории. 
   
   -- Такие находки чрезвычайно редки. Ими располагает только музей Табиса, нашей древней столицы. И даже этого недостаточно. Существует гипотеза, что еще до Табиса, в глубокой древности, столицей кемлинского государства был, как и сейчас, Киар. Назывался, конечно, иначе и располагался к западу отсюда... 
   
   -- В Агизе? 
   
   -- Да. Но геологи предполагают, что по тем временам пустыня Агиз еще не простиралась так далеко. В Кемлине был более влажный климат, он был зеленой страной... Здесь была самая мощная цивилизация на этой планете... 
   
   -- А куда всё это делось потом? 
   
   -- Погибло. У всего есть свой срок. 
   
   -- Нет, я про следы. Ведь в песке может быть очень много следов древних кемлинов! Почему их не ищут? 
   
   Госпожа Исет взгрустнула: 
   
   -- Ох, дитя моё, не спрашивай меня, не спрашивай... 
   
   В этот момент из дальней двери появилась изящная женская фигура в длинном вечернем платье. Выйдя на свет, она оказалась Нэфри. Веги залюбовалась ею. 
   
   -- Мамуля теперь довольна? -- девушка подбоченилась, позируя зрительницам. -- А что вы тут делаете? 
   
   -- Ведем учёную беседу с твоей гостьей. Расскажи ребёнку о древних кемлинах, -- мать как-то странно посмотрела на Нэфри и веско, с сухостью в голосе, добавила: -- Тебе эта тема более знакома... 
   
   -- А почему ребенок заинтересовался именно этой темой? -- не обращая внимания на материнские подковырки, уточнила девушка. 
   
   -- Мне за каникулы нужно написать реферат на тему "Быт и обычаи древних кемлинов". Но в библиотеках об этом совсем мало, а реферат нужен большой -- на двадцать страниц. То, что я нашла, не намного больше параграфа в учебнике по истории. Почему про Узлакан и Рельвадо известно больше, чем о нашей собственной стране? 
   
   -- А ты девочка дотошная, -- прищурилась госпожа Исет и повернулась к лестнице. -- Пойду займу твоих оболтусов, а то ещё заснут... 
   
   -- Пойдём со мной, -- Нэфри тронула девочку за плечо и повела в свою комнату, откуда только что вышла. 
   
   Там царил такой же "творческий беспорядок", как и в спальне-кабинете-спортзале брата. На широкой, застеленной парчовым покрывалом в цвет занавесей и портьер кровати валялись книги и кожура апельсина, в кресле -- недавно снятые брюки и носки, на спинке стула, небрежно сброшенная, висела майка и надписью "Демиурги". Большой книжный шкаф во всю противоположную окну стену. В углу -- компьютерный столик с маленьким монитором, а всё остальное успешно забаррикадировано какими-то коробками, которые венчал старый и пыльный рюкзак. 
   
   -- Не пугайся, -- вынимая что-то из шкафа, запоздало предупредила Нэфри. -- Не было времени прибраться... 
   
   Нормальное и до боли знакомое оправдание. Веги и дома слышала подобное уже тысячи раз. 
   
   -- А почему "Демиурги"? Что это значит? -- решилась спросить девочка. 
   
   -- Демиург -- это творец, создатель чего-либо. Или кого-либо... -- Нэфри обмахнула специальной кисточкой черную коробку и поставила её на стол. 
   
   -- Как Святой Дейтерий? 
   
   -- Попроще. Демиург творит какую-то сущность с тем, чтобы она послужила ему какое-то время. Он все делает с определённой, узконаправленной целью. Отслужив ему, сущность растворяется... И тогда он создает новые и новые... 
   
   -- Как маг? 
   
   -- Что-то вроде того. 
   
   -- А вы тоже творите что-то, что потом служит и растворяется? 
   
   -- Хотелось бы надеяться, -- грустновато улыбнулась Нэфри, садясь за стол и поглаживая грани черной коробки. -- А вот этой шкатулке больше семи тысяч лет. Она видела и лучшие дни Кемлина... 
   
   Веги прикоснулась к коробке. И правда шкатулка, выполненная целиком из камня -- черного, отполированного. По бокам в стиле камеи было выдавлено изображение -- на нём еще не совсем стерлись следы краски. Белокурые стройные и, хорошо видно, очень лёгкие воины сражались с черноволосыми, заросшими и мощными, как быки, мужчинами. По периметру крышки извивались вырезанные не знакомые глазу знаки и символы, перемешанные с картинками -- волнистые линии, деревца, круги с точкой в середине, ладьи с надутым парусом. Сверху, тоже вырезанные, виднелись концентрические круги с углублением в самом центре -- словно углубление это было продавлено маленьким шариком. Если приглядеться, каждый из пяти кругов имел свой оттенок, но при этом он не был окрашен и как будто нёс свой цвет изнутри. 
   
   -- Можно её открыть? -- тихо спросила Веги, поглаживая пальцем бледную "радугу" кругов. 
   
   -- Открывай. 
   
   Крышка поднялась с трудом, как примагниченная. Отполированная полость шкатулки пустовала. 
   
   -- Здесь что-то было? 
   
   -- Да. Пять вот таких шаров одного размера, но разных оттенков. Они, кажется, выполнены из каких-то сплавов, очень тяжелые и прочные. 
   
   -- А зачем они и эта шкатулка? 
   
   -- Представляешь, я бы тоже хотела это знать! -- в глазах девушки мелькнуло озорство и азарт. -- Я пишу по ней диссертацию. Но сейчас шары на экспертизе. Может быть, что-то выяснится. 
   
   -- Где вы её нашли? -- Веги опустила крышку, и та охотно захлопнулась: внутри действительно был магнит. 
   
   -- На территории "ЦЕЮ". 
   
   -- "ЦЕЮ" -- это завод в Агизе, да? 
   
   -- Точно! -- Нэфри взмахнула указательным пальцем. -- В пятидесяти тысячах шагов от реки Лань и на добрую четверть пустыни раскинулось величайшее достижение современного зодчества, -- в голосе нарастала издёвка, -- венец творения современных гениев архитектуры -- огромная и монструозная корпорация "ЦЕЮ", которая задавила своей смрадной тушей величайший древний город. Она захватила территорию, захватила все права на неё. К ним не подобраться. Скольких археологов уволили только за то, что они пытались выпросить у хозяев "ЦЕЮ" позволение на раскопки внутри комплекса... А ведь во дворе, скажу тебе я по секрету, пустуют огромные площади. Они там ни зачем. Они просто закрыты барьером от посторонних глаз. 
   
   -- И вы забрались туда без разрешения? 
   
   Вместо ответа Нэфри вдруг хитро подмигнула. Веги не решилась улыбнуться, хотя эта взрослая тётенька сейчас больше походила на сорванца, некогда задумавшего и осуществившего шалость. 
   
   -- А что было бы, если бы вас схватили охранники? 
   
   -- Я бы сейчас тут не сидела. Но нужно знать, когда и куда лезть. 
   
   -- Как вы узнаёте, когда? 
   
   -- Хм... Ты в хороших отношениях с братом? 
   
   -- Как вам сказать?.. -- Веги задумалась; и правда, в каких они отношениях с Нойро? В общем и целом, в неплохих. Он её понимает, они с мамой за ним чувствуют себя защищёнными. А она мало знает о нем и редко задумывается, что он из себя представляет -- брат и брат, никуда от него не денешься. -- В обычных... Иногда ругаемся, придуриваемся... Как у всех, наверно... 
   
   -- Ну, если в неплохих, то он, если посчитает нужным, сам расскажет тебе, как узнавать, когда пора, а когда лучше повременить, -- открестилась Нэфри. 
   
   -- А что, если на этом... заводе... узнают, что вы туда забирались? 
   
   -- Да они уже узнали. Но на месте раскопок они меня за руку не поймали. А скандал им не нужен: ведь если общественность узнает, на чём они сидят... 
   
   -- Разве нельзя добиться от них разрешения? Это ведь нечестно с их стороны... 
   
   -- Веги, Веги, в нашей жизни это "нечестно" -- капля в море других нечистот. Тебе ещё придется столкнуться с этим. Просто надо быть готовой. Всему своё время. Гм... я хотела спросить... 
   
   Нэфри немного замялась. Веги оторвалась от шкатулки и внимательно посмотрела на неё. Это подстегнуло девушку: 
   
   -- Чем увлекается твой брат? 
   
   -- Вы же знаете, он журналист. 
   
   -- Нет, я хотела узнать, что он любит делать. 
   
   -- Не знаю... Наверное, ездить на лошадях... Они ему сильно нравятся. Я тоже их люблю. Мы с ним часто были на конюшне у Заводи, но последние года два он совсем зашился в своей работе. 
   
   Нэфри слушала со вниманием, и это вдохновило девочку: 
   
   -- Он всегда ездил на Всполохе... 
   
   -- На Всполохе? 
   
   -- Конь такой. Ненормальный, бешеный. Но брат его сильно любил, тот рос у него на глазах. Нойро за ним ухаживал, убирался в деннике, чистил, целыми днями пропадал на конюшне -- тогда папа еще был жив... Папа говорил, что у Нойро сердце лошадника. Однажды Всполох понёс его и умудрился сбросить, хотя Нойро трудно выбить из седла. Он действительно хороший наездник... И как назло конь скинул его прямо на бурелом. Нойро переломал себе все ребра, но долго это скрывал -- боялся, что Всполоха отправят на бойню, и так постоянно грозились избавиться. На этого коня даже конюхи не садились, такой норовистый был... 
   
   -- А сейчас этот Всполох на Заводи? Жив? 
   
   -- Я не знаю. Давно уже там не была. Очень далеко... 
   
   -- Хотела бы? 
   
   Глаза девочки засияли: 
   
   -- Да! 
   
   По губам Нэфри скользнула быстрая улыбка. Она поднялась, убрала шкатулку на место и, не оборачиваясь, на полувыдохе спросила: 
   
   -- А Нойро... у него есть... кто-нибудь? 
   
   -- Кто -- кто-нибудь? -- не поняла Веги. 
   
   Девушка поёжилась, но поворачиваться не торопилась, протирая пыль в одном и том же месте на полке. 
   
   -- Девушка... -- нехотя пояснила она, стараясь говорить непринуждённо и от этого говоря ещё более скованно. 
   
   -- А! -- Веги без всякой задней мысли махнула рукой. -- Не знаю. Раньше были, я их всех и не вспомню. Он только с одной полгода продержался. У него талант находить самых стервозных стерв, -- это уже явно была реплика взрослого человека, скорее всего, матери. -- Эта на лицо ничего была, Нойро её даже красоткой считал. Не помню, как её звали. Она до сих пор иногда звонит, его домогается. Брови в ниточку, губы надует, только кнута не хватало. Противная она до жутиков, и мне всякие гадости говорила, когда его рядом не было. Но мы с мамой не вмешивались. Они сами разобрались. В одно прекрасное утро я проснулась и почувствовала в нашем доме свободу и свежесть... До сих пор терпеть не могу запах тех духов... Тогда мы с ним в последний раз ездили на конюшню. Даже Всполох в тот день был смирным... 
   
   Девочка присматривалась к Нэфри и не могла понять, слушает ли та её. То, что певица была взволнована, не могло укрыться от наблюдательного подростка. Но чем взволнована? 
   
   -- Нэфри... -- Веги осторожно подошла к ней, склонила голову к плечу, посмотрела в глаза; голос упал до шепота: -- Нэфри, у вас что-то случилось, да? 
   
   -- Я не хотела портить тебе новогоднее настроение... Собиралась сказать утром... -- голос Нэфри дрожал, когда она тщательно подбирала слова. 
   
   Девочка прикрыла рот ладошкой, отшатнулась, понимая, что сейчас та скажет что-то страшное для неё. 
   
   -- Нойро сильно ранен, Веги. Но, подожди, ты что, он жив, жив! Слышишь?! 
   
   Веги сдавленно вскрикнула и ткнулась лбом ей в грудь. Нэфри погладила её по спине: 
   
   -- Ему уже намного лучше. Это правда. Он в хороших руках, его спасли... 
   
   -- А что, что с ним было? 
   
   -- На него напал зверь. В сельве. Повредил, но Нойро спасся. Он у самого лучшего на свете врача, клянусь тебе... Только не плачь! Пожалуйста, не плачь! Он скоро вернется, уже совсем скоро. Он молодой, сильный, он восстановится, как будто ничего и не было... Ты только не плачь. Оплакивать надо усопших, и тех недолго. С живыми нужно радоваться, Веги! 
   
   -- Он жив? -- Веги пытливо заглянула ей в глаза. 
   
   -- Да. Ложись, уже скоро начнет светать... Я посижу с тобой... 
   
   Девочка улеглась в постель, ни на секунду не выпуская руки Нэфри. 
   
   -- Нэфри... -- раздался шепот, когда девушка уже подумала, что Веги заснула. 
   
   -- Что? 
   
   -- Нэфри, если бы не Нойро, меня бы не было на этом свете... Мне об этом рассказала мама несколько дней назад. Был вечер и сильный ливень... Нам обеим было страшно... Она не понимает, как он узнал, что при рождении я могла задохнуться -- меня душила пуповина, она была слишком длинной. В тот вечер она мне рассказала всё это, мы плакали... Когда это произошло с ним, Нэфри? 
   
   -- Тогда же, только ранним утром по тому времени... -- девушка, уже всё понимая, погладила её пальцы. -- Поспи. Сегодня ведь праздник. Нойро не обрадуется, узнав, что всю новогоднюю ночь ты оплакивала его, как мертвого... 
   
   -- Хорошо, я посплю... Только вы никуда не уходите, ладно? 
   
   -- Я здесь, здесь... 

*** 
   
   Нэфри подошла к спящей девочке и вгляделась в её лицо, освещённое утренним солнцем. Они почти не похожи с братом... Только этот характерный изгиб губ, будто они в любое мгновение готовы к улыбке. Только склад ума, чуть ироничное отношение к себе и жизни... У Веги более интересная внешность, чем у Нойро, в ней есть какая-то неправильность, живость, необычность. Через несколько лет расцветёт и станет красавицей. Её брат более типичен, словно театральный статист: точёные черты лица, не придраться, но ничего выдающегося. Не этим он берёт, не этим... 
   
   Девушка слегка потрясла Веги за плечо. Та не сразу разлепила глаза, долго что-то бормотала и пыталась спрятаться от Нэфри и от солнца под подушку. 
   
   -- Веги! Веги! Звонила твоя мама. Мне сейчас нужно уезжать, я подброшу тебя! -- прошептала девушка, наклоняясь к её уху. 
   
   Веги оттолкнулась руками от кровати и резко села, едва не зацепив головой вовремя уклонившуюся Нэфри. Ничего не понимая, уставилась на неё. Да, заметно, что ребёнок впервые ночует вне дома... 
   
   -- Привет. Узнала? 
   
   Девочка окончательно проснулась и доверчиво потянулась к ней. Они обнялись, но Нэфри уже не терпелось заняться своими делами. Она едва сдерживала импульсы: не будь у неё гостьи, давно бы уже мчалась по трассе в город. 
   
   Веги оказалась умницей и собиралась недолго. 
   
   -- Ты когда-нибудь ездила на мотоцикле? 
   
   -- О-о-ой... 
   
   По растерянному виду девочки стало понятно, что нет. 
   
   Встречный воздух казался упругим, вязким, осязаемым, а иногда пронзительно-сухим. Веги было страшно, она изо всех сил обнимала талию Нэфри, прижавшись к её спине всем телом. Но девушка не замечала ничего. Сейчас в этом мире существовали только она, ветер и скорость. Это всё, что ей подчас бывало нужно. Только так притуплялось томление, навеянное дорогой, когда хочется поскорее ворваться в водоворот событий. Одна гадалка предсказала ей смерть от скорости, другая -- от моря. В Узлакане было много "доброхотов", и никого из них Нэфри не слушала. Она могла умереть сотни раз, сброшенная степными скакунами, сбитая встречным лихачом, захлебнувшаяся в волнах -- а волны были для неё любимым состоянием моря, иначе девушке было просто скучно. Ей постоянно приходилось скрываться под маской благоразумности, но временами это так надоедало... И лишь на дороге, лишь верхом -- на лошади ли, на мотоцикле -- она могла себе позволить стать собой. 
   
   -- Ну, до встречи через выходные? -- Нэфри протянула ей ладонь, удивляясь, почему Веги такая бледная, глаза у неё стеклянные, а руки ледяные и трясутся. 
   
   Та лишь мелко покивала, затем бегом ринулась к подъезду. Нэфри пожала плечами и, только сев на мотоцикл, поняла, что всю дорогу ни разу не догадалась взглянуть на спидометр. Потому Камро и не позволяет ей садиться за руль в своём присутствии... Хорошо хоть в институте пока не догадываются о её слабостях, наивно обольщала себя девушка, забывая истину о шиле в мешке. 
   
   Мотоцикл влетел на стоянку близ института, вспугнув водителя чинного семейного автомобильчика, который вывернул руль и шарахнулся от неё в сторону, провожая красноречивым взглядом. 
   
   Портал парадного заканчивался двумя лестницами, полукругом выходящими из центра -- небольшой, выложенной серой плиткой площадки. Здание было старым и солидным. Учебная часть -- собственно, сам археологический институт -- находилась в филиале, к нему нужно было идти по взбирающейся на холм аллее. Здесь, в старом корпусе, располагались лаборатории, исследовательские центры и кафедра. Признаться, в последнее время Нэфри доводилось бывать больше здесь, нежели в учебном заведении. 
   
   В прохладном тёмном вестибюле было малолюдно. Едва завидев аспирантку, какой-то мужчина резко изменил траекторию и поспешил к лестнице чёрного хода. 
   
   -- Мэтр Латорис! -- крикнула Нэфри, и эхо радостно подхватило звук её голоса, унося его куда-то под своды холла. 
   
   Мужчина оглянулся, кашлянул, сделал вид, будто только что её заметил, а потом неспешно пошёл девушке навстречу. Нэфри вихрем налетела на него: 
   
   -- Мэтр Латорис, доброе утро! 
   
   -- Доброе, доброе, -- он снял и протёр очки. -- Какими судьбами снова к нам, госпожа Исет? Сегодня ведь всё-таки праздник... 
   
   -- Да, с Новым годом вас, -- не желая замечать намёков, торопливо поздравила она и тут же переключилась на более интересную ей тему: -- Есть что-нибудь новое из лаборатории? 
   
   -- Но вас ведь обещали уведомить по окончании исследования... 
   
   -- Скажу вам по секрету, я не могу ждать. На мне висит кандидатская и... 
   
   Латорис повесил очки обратно на нос с широким раздвоенным кончиком, продолжая молчать. Вторую причину, оправдывающую подобную назойливость, Нэфри так и не нашла. 
   
   -- И что ещё не даёт вам спать в посленовогоднее утро? 
   
   -- Всё... Ведь шкатулка была исследована достаточно быстро, почему же шары... 
   
   -- Госпожа Исет, шкатулка была подвергнута лишь радиоуглеродному анализу. Это дорогостоящий, но не столь долгий процесс, вы должны это знать... 
   
   -- Конечно. Я знаю, -- она мятущимся взглядом смотрела на собеседника, словно в его силах было сейчас пойти и поторопить экспертизу. -- Я знаю, что их исследуют различными методами... Но шары находятся у вас уже пятый месяц, и я боюсь... 
   
   -- А вы не бойтесь. Сколько нужно, столько и будут находиться. Или вы боитесь за их сохранность? 
   
   Она опустила глаза. Латорис двинул бровями: 
   
   -- Вы не очень-то вежливы, госпожа Исет, -- сухо заметил он. -- Я попросил бы вас спокойно дожидаться результатов у себя дома и заниматься своими учебными делами. Уверяю, артефакты, которые вы предоставили, находятся в надёжном месте... 
   
   Нэфри поняла: он намеренно выставляет её дурочкой. Эти отговорки она слышала уже не в первый раз. Уверения матери, что всё правильно и так бывает всегда, действовали на неё недолго. Возвращаясь из Рельвадо, девушка весь перелёт надеялась на какой-нибудь, пусть малейший, прогресс в исследованиях. Но оказалось -- ни малейшего сдвига... Покоя по-прежнему не было. 
   
   Мэтр Латорис, отодвинув её со своего пути и не прощаясь, пошел к дверям. Она смотрела в пол, терзая ногтями обшлаг кармана на брюках. С ним разговаривать бесполезно. Лада сегодня не будет, Мартиус не в курсе. 
   
   Садясь в машину, Латорис пробормотал под нос что-то вроде: "Бешеная!", -- завёл мотор и, едва не задев бампером мотоцикл Нэфри, выехал со стоянки. 

*** 
   
   Две следующие недели Веги провела в ожидании поездки на Заводь. Даже уроки теперь не столь владели её мыслями и разумом, как раньше. 
   
   Написание реферата продвигалось с трудом. К тому же и Датти попросила её помочь со своей работой, что означало фактически полное составление ещё одной темы. Подруга надавила на неё, взывая к совести за бездарно проведенный Новый год, так что Веги, утомлённая нытьём, сдала позиции и согласилась. 
   
   В классе начали происходить странные вещи: мальчишки, которые прежде и не глядели в сторону Веги, внезапно принялись набиваться ей в друзья. А причина оказалась простой -- Датти раструбила по всей школе, что подружка встречала Новый год дома у певицы "Демиургов", и Веги в мгновение ока стала популярной личностью. Даже Ланко-Лан снизошёл до вопроса, какие они не на сцене, но девочка сделала вид, что он пустое место. А Ювар, приятель Датти, почти не скрываясь от своей подруги, которая сердилась и ревновала, преследовал Веги Сотис по пятам, выпрашивая майку с логотипами группы и автографы музыкантов. 
   
   -- Я с тобой за это куда хочешь схожу! Три раза! -- честно обещал он. 
   
   -- Даже в ботсад? -- съязвила девочка. 
   
   Он испугался, подумал, огляделся и, убедившись, что никто не слышит её условий, отчаянно пообещал: 
   
   -- Куда скажешь. 
   
   -- Знаешь, я на днях уже приглашена в ботсад. Клавишником "Демиургов". Его Птах Айни зовут, он такой лапочка. У него вот такущие мышцы и вообще он красавчик. Если ты сможешь так же накачаться, я и с тобой схожу. За майку с его автографом. Как, ничего? Идёт? 
   
   -- Да кому ты нужна! -- разозлился парень и отстал. 
   
   -- Зато за "ботаника" не примут, правильно, -- одобрила его маневр Веги, а он убрался восвояси. 
   
   Дома девочке тоже не было покоя. У них целыми днями заседала соседка. Веги терпеть её не могла и не понимала, как мама может столько лет с нею "дружить". Когда у Сотисов всё было в порядке, тетя Гинни упорно распространяла о них всякие гадостные слухи, буквально клокоча от зависти. А умела она это делать в совершенстве, так что весь двор потом долго оглядывался им вслед. Это притом, что в бешеном столичном ритме никому ни до кого не было дела. Но стоило в данном семействе случиться какой-нибудь беде -- умер отец, заболела бабушка в Табисе -- и она тут как тут со своими слезливыми утешениями. Вот и теперь, после известий о несчастье с братом, она просто не выходила из их квартиры. Ей причитания даже крепившуюся поначалу маму приводили в состояние ступора, который затем, по вечерам, частенько выливался в истерику. Приводились в пример калеки, получившие когда-то "такие же травмы", и теперь, мол, доктора на них плюют, не в состоянии вылечить, потому что наша медицина оставляет желать лучшего. Откуда, интересно, Гиениха могла знать, какие именно травмы у Нойро? Нэфри сказала, что у него всё заживёт, а Веги не находила оснований не доверять очевидице. Рассказывались случаи о несчастных, у которых вроде бы всё срасталось и налаживалось, но через несколько лет старые шрамы начинали болеть, доставляя массу мучений и преждевременно загоняя их в могилу. Правда, эти параллели проводились так аккуратно, что подтекст замечала лишь Веги, ненавидевшая соседку всей душой. Замечала она также, что тетя Гинни испытывает странное наслаждение, медленно вводя мать в чёрный омут страха. Для чего ей это нужно, девочка не понимала. Но в сознании всплывал образ какого-то кровососущего создания с чёрными щупальцами, которое прилипает к жертве и пьёт из неё жизнь, причем жизнь не безоблачную, а предварительно осквернённую. Веги, бывало, встречала и других людей, подобных этой женщине, видела, что все они действуют по такой же схеме. Это было непонятно, отвратительно, грязно. Девочка непроизвольно бежала от них прочь. Но как удрать, если оно сидит в твоём доме и на твоих глазах обескровливает родного тебе человека? 
   
   Веги помнила, как несколько лет назад -- как раз после инфаркта и смерти папы -- Нойро, довольно терпеливый с людьми, не выдержал. Они вернулись с кладбища, едва держась на ногах, а тут нагрянула тетя Гинни со своими двусмысленными утешениями. Дважды она пыталась "прилепиться" к Нойро, и Веги ясно замечала, как он уворачивается. Не добравшись до сына, Гиениха сунула свои "щупальца" к убитой горем матери. Тогда Нойро взял её под локоть и вывел в коридор. Спрятавшись за дверью своей комнаты, тогда еще маленькая -- семилетняя -- Веги подслушала их тихий разговор, который отпечатался в её памяти навсегда. Вернее, говорил в основном брат: 
   
   -- Гинни, я учусь с восьми до часу дня. Приезжаю домой в половине второго, а в два уезжаю на работу до восьми. Будьте так добры помнить этот распорядок дня. 
   
   -- Зачем? -- полюбопытствовала глуповатая тётка. 
   
   -- Если мою маму устраивает общение с вами, у вас есть время с восьми до часу и с половины третьего до восьми. В промежутках я хотел бы знать, что вы достаточно далеко отсюда. Да, и не забудьте, что в выходные я могу появиться в своей квартире когда угодно, так что делайте выводы. Моё объяснение достаточно чётко? 
   
   -- Как ты можешь? -- горестно воскликнула соседка и патетически всхлипнула, но раздался какой-то шорох, вследствие которого она перешла на шёпот. -- Я нянчила тебя вот с такого возраста! 
   
   -- Меня нянчили мои мать и отец. С похорон которого мы, кстати, только что вернулись. Нам сейчас очень хотелось бы остаться втроём. Если вы не поняли сами, мне приходится вам это разжёвывать. Я не желаю, чтобы вы тянули из моей мамы последние силы. Поэтому хотя бы сегодня избавьте её от своего присутствия. 
   
   Дверь хлопнула. Маленькая Веги почувствовала несказанное облегчение и была так благодарна брату, что подарила ему потом свою любимую игрушку -- коня. И никого эта Гиениха не воспитывала -- ни Нойро, ни её! От неё и собственные-то дети сбежали при первой подвернувшейся возможности... 
   
   С тех пор соседка побаивалась Нойро и не нарушала установленного "режима". Мать его осуждала за негостеприимство и жёсткость, но брат на компромисс не шёл, сразу пресекая все разговоры о Гинни. За шесть лет конфликт сгладился, Гиениха сделала вид, что не держит зла на дерзкого юнца и даже здоровалась с ним при встрече во дворе или на лестничной площадке. Нойро на приветствие отвечал, однако в дальнейшие разговоры не вступал ни при каких обстоятельствах. Так же старалась вести себя и Веги. 
   
   Но теперь злобная карга, с елейным сочувствием помогавшая матери оплакивать живого сына, являлась сюда в любое время суток -- и жалела, жалела, жалела... Веги поняла, что ещё немного, и они с мамой удавятся от этой беспредельной жалости. В квартире стало сыро и спёрто, ещё хуже, чем во время обитания здесь той самой пассии Нойро, которая ухитрилась вскружить ему голову и несколько месяцев подряд точно так же выкачивать жизнь. Девочка помнила, как он выглядел, общаясь с той женщиной. Нет, наверняка это действительно какой-то хитрый механизм -- вначале паразит затуманивает жертве разум, затем седлает его и впивается невидимыми щупальцами в самое сердце... 
   
   Явления соседки, её попытки потянуться заодно и к девочке, в конце концов вынудили Веги сбегать из дома и бесцельно бродить по пыльному городу, чтобы затем, когда пройдут все мыслимые и немыслимые сроки, звонить из таксофона и слышать мамин заплаканный голос: "Малышка, ты разве не дома? Мы с тетей Гинни печём пирог. Когда ты приедешь?" Веги издавала грудной стон и бросала трубку, причём мама тут же напрочь забывала о звонке дочки и оборванном разговоре. Девочке иногда казалось, что она не помнит даже о её существовании. Будь Веги чуть глупее, и она возненавидела бы брата за то, что его любят и о нём беспокоятся больше, чем о ней. Но что-то подсказывало, что Гинни и надеется вызвать у неё такие эмоции. 
   
   В субботу вечером, накануне обещанного приезда Нэфри, Веги, сбив себе ноги босоножками, с мрачным видом приплелась домой и нарочно погромче спросила: 
   
   -- Мама, а тетя Гиена ещё здесь? По телеку её любимое ток-шоу началось -- пропустит... 
   
   Мать выглянула в коридор. Раньше её причёска была старушечьей, но хотя бы опрятной. Теперь казалось, что она не заглядывала в зеркало несколько дней. Глаза ввалились и были уже не ярко-голубыми, а тускло-серыми, окружёнными потемневшей сморщенной кожей. 
   
   -- Она только что ушла смотреть... Всё время забываю вызвать телемастера, не до телевизора... Кстати, почему ты назвала её Гиеной? Это очень некрасиво... Порядочные девочки так о взрослых не отзываются... 
   
   -- Порядочные девочки, -- пробурчала Веги, -- имеют возможность спокойно сидеть дома и делать то, что им нужно делать... 
   
   -- Что ты там бормочешь? -- по уже закрепившейся традиции мать не слушала её. 
   
   -- Я говорю, что не надо телемастера... -- <а то Гиениха отсюда вообще не уйдёт -- хотела добавить девочка, но удержалась>. -- Мам, я кушать хочу... 
   
   -- Кушать, кушать... -- наверное, чтобы не забыть, затараторила себе госпожа Сотис и, как зомби, направилась в кухню. -- Малышка, ты сильно похудела... Кушать, кушать... 
   
   Веги плюхнулась за компьютер брата и тупо уставилась в монитор. Заниматься рефератами не было ни малейшего желания. Так и до неудовлетворительных отметок скатиться недолго... Скорей бы уж наступило завтра... Завтра с нею будет огненная Нэфри, завтра будет Заводь. Только бы певица не передумала, только бы не перенесла поездку! Ой, нет, не надо об этом даже думать: всегда, как назло, случается именно то, чего больше всего боишься... 
   
   За столом Веги была задумчива, мама же, которая чуть-чуть опомнилась после визита Гиены и стала приходить в себя, расценила эту задумчивость по-своему: 
   
   -- Не переживай, ты напишешь свой реферат и экзамены хорошо сдашь... 
   
   -- Да что такое! -- это была последняя капля терпения Веги; она в отчаянии бросила вилку, слёзы налились в глазах. -- Почему все считают, что я могу думать только об этих дурацких рефератах и экзаменах?! 
   
   -- А о чём же ещё тебе думать?! -- растерялась мама. 
   
   -- О том, что Нойро был прав, когда попросил Гиену убраться отсюда! Она тебе совсем голову заморочила! 
   
   -- Нельзя так говорить о старших, Веги! -- стальным тоном заученно бросила госпожа Сотис. -- И откуда тебе знать, прав он был или не прав? Твой брат -- сорвиголова. Если бы он думал о нас, то с ним сейчас было бы всё в порядке... 
   
   -- Что?!! -- девочка вскочила. -- Что?!! МАМА!!! ОПОМНИСЬ!!! Слышишь? Ты о ком говоришь? Что она тебе подсыпала? Он же сын твой, мама! Он же вкалывает ради нас, как сумасшедший! 
   
   Веги схватилась за голову. Надо срочно что-то делать. Как? Что? У кого спросить совета? 
   
   Грудь мамы возмущённо вздымалась, но глаза стали проясняться. 
   
   -- Веги, почему ты повышаешь голос? Не смей кричать! 
   
   -- Я кричу потому, что скоро она потащит тебя заказывать венки и памятник. То-то Нойро обрадуется, когда вы с Гиеной встретите его в аэропорту с траурными лентами и крышкой от гроба! 
   
   Мать изо всех сил ударила рукой по столу, отбила ладонь, вскрикнула от боли, побагровела: 
   
   -- Закрой рот! Закрой! Закрой! -- и ещё несколько раз стукнула ноющим кулаком по скатерти. 
   
   -- Да я могу и вообще уйти, если мешаю вам с Гиенихой... 
   
   Веги кинулась в свою комнату, а там не выдержала и разрыдалась во весь голос, как маленькая. 
   
   Мама робко, как чужая, заглянула к ней не раньше, чем через четверть часа. Веги лежала на животе и, упираясь подбородком в подушку, крутила на пальце серебряное колечко. Все мыслимые и немыслимые способы сведения счетов с жизнью за эти пятнадцать минут она перебрала. Её маленький, но доселе устойчивый мирок, в котором она знала всё наперёд, непоправимо пошатнулся. 
   
   -- Веги... -- госпожа Сотис присела рядом и погладила дочь по спине. -- Ты плохо себя чувствуешь? 
   
   -- Нет. Я в восторге... 
   
   Девочка даже не пошевелилась и не взглянула на мать. 
   
   -- Прости, я накричала на тебя... Ты тоже наговорила чепухи... Мы обе хороши... Прости, малышка... 
   
   -- Ты позволяешь другим питаться собой, мам... -- тихо, размеренно и совершенно неэмоционально -- все чувства уже иссякли -- проговорила Веги. 
   
   -- Ах... Я всё время забываю, что ты уже выросла, что ты уже почти взрослая... Может быть, твои срывы связаны с влюблённостью? Ты влюбилась в кого-нибудь, да? 
   
   Веги закрыла лицо руками. В какую бы стену постучаться лбом ещё? 
   
   -- Мам... Тебе когда-нибудь казалось, что среди нас ходят люди, которых не устраивает радость, счастье других? 
   
   -- Таких много, Веги... 
   
   -- Ты меня не поняла, ма... Я вижу, что ты меня не поняла... 
   
   Нойро бы понял. Но его нет рядом. Остаётся Нэфри. Только бы она не передумала! Веги задохнётся здесь... Она не может подобрать нужных слов, чтобы объяснить маме свои страхи. Эти чужие люди... с непонятными устремлениями... Как всё запутано... 
   
   -- Мам, ты любишь нас? 
   
   Госпожа Сотис заплакала. Веги обняла её, мать прилегла рядом. Так они и заснули. 
   
   Утро ознаменовалось приходом тети Гинни. Веги подавленно забилась в угол своей комнаты и попыталась читать, каждые полминуты глядя на часы. Она была полностью готова для поездки на Заводь. Внутри всё трепетало в ожидании. 
   
   Когда раздался звонок, девочка стрелой помчалась к двери, налетела на косяк, больно стукнулась плечом, но не заметила этого и рывком распахнула дверь. 
   
   -- Нэфри! 
   
   Её крик, как взрыв, разлетелся по всему подъезду. Девушка невольно отступила и недоумённо посмотрела на Веги. Та втянула голову в плечи, хлопнула себя по губам и засмеялась от неловкости. 
   
   -- Входите! 
   
   -- Привет, -- Нэфри перешагнула порог. -- Готова? 
   
   На крик выскочили мама и Гинни. Нэфри подняла подбородок, глядя на них поверх головы Веги. Девочка обернулась: 
   
   -- Мам, это Нэфри... 
   
   -- Здравствуйте, -- с некоторой настороженностью сказала госпожа Сотис, изучая гостью. 
   
   Но что сделалось с Гиеной! Она впилась взглядом в Нэфри, ноздри её крысиного носика плотоядно раздулись и опали. А девушка, которая ростом была ниже неё, смотрела на соседку спокойно и слегка свысока. Веги показалось, что они обнюхивают друг друга на расстоянии. 
   
   Красивые тёмные брови Нэфри немного дернулись, словно она что-то отметила про себя. Соседка скрестила руки на груди, будто защищаясь. 
   
   Всё это происходило в течение нескольких мгновений, но для Веги они необъяснимо растянулись и заняли гораздо больший промежуток времени. Казалось, ситуация повисла в чем-то тягучем, недобром. 
   
   -- Проходите, Нэфри, -- прервала мама этот странный беззвучный диалог. 
   
   Соседка очнулась и отстранилась от приблизившейся к ним девушки, то ли пропуская, то ли пытаясь уберечься. Нэфри уже не смотрела в её сторону, но Веги вдруг ощутила, что вокруг гостьи создалось какое-то очень сильное, невидимое для глаз поле, и оно, это поле, выдавливает Гиену из прихожей, направляя к двери. 
   
   И будто в подтверждение этого Гинни внезапно спохватилась: 
   
   -- Гайти! У меня же там жаркое на плите! Пригорит! Как же я так?! -- а в следующую секунду выскочила из квартиры. 
   
   Веги не знала, чего ей теперь больше хочется -- удивляться, пытаясь понять увиденное и прочувствованное, или благодарить Нэфри, поклявшись быть отныне ей признательной до самой смерти. 
   
   Девушка казалась спокойной и безмятежной. От той, огненной, Нэфри, что разжигала пламя, не сходя со сцены, что, не видя ничего вокруг, летала на мотоцикле, что еще несколько секунд назад стояла на пороге во всей своей красе, сейчас не осталось и следа. Сама рассудительность. Нет, Веги, наверное, ошиблась в своих предположениях о её роли в устранении Гиенихи, и у соседки действительно пригорело жаркое... 
   
   Мама расспросила Нэфри о сыне, но девушка поведала ей ни больше и не меньше, чем до этого Веги. Госпожа Сотис безуспешно пыталась пробиться к незнакомке, чтобы изучить; Веги же видела по лицу матери, что ей это не удаётся. 
   
   Поговорив ни о чём -- какие у них еще общие темы? -- женщины распрощались. Веги почти вприпрыжку сбежала по ступенькам, Нэфри же чинно спускалась следом, сохраняя на губах загадочную покровительственную улыбку взрослого человека, который наблюдает за детскими шалостями. 
   
   Не переменилась она и в машине. Веги даже соскучилась по ней, прежней. Эта тётенька за рулём была для неё слишком взрослой, в отличие от родной и забавной Нэфри. За эти две недели девочка, конечно, успела многое про неё придумать и романтизировать созданный в воображении персонаж, но самого главного она не придумывала. И сейчас этого "самого главного" в Нэфри не было. 
   
   Девушка сидела в вальяжной позе, одной рукой ведя тот самый старый шестиместный автомобиль, а другую высунув в окно и прихлопывая по дверце в неопределённом ритме. 
   
   -- Как у вас получилось выгнать Гиену? -- наконец решилась спросить Веги, устав от молчания. 
   
   -- Гиену?! -- не поняла её Нэфри. 
   
   -- Эту тётку, соседку... Мы с Нойро так называем её, потому что она... какая-то мерзкая... 
   
   -- А почему ты решила, что её кто-то выгнал? Тем более, я? 
   
   -- Не знаю... 
   
   Девушка засмеялась. В глазах проблеснула искорка. Возвращается! Ура! 
   
   -- От Нойро не было известий? -- спросила она. 
   
   Веги омрачилась: 
   
   -- Нет... Я боюсь... 
   
   -- Не надо. Через неделю он прилетит. 
   
   -- Правда?! 
   
   -- Правда. 
   
   -- Телефон не стихает: ему всё время трезвонят с работы, спрашивают, куда он запропастился... Надоели... Ещё и Гиениха от нас не выходит... У меня реферат висит... Скоро экзамены. У меня голова лопается... Нэфри, я, наверное, с ума схожу? 
   
   -- Да нет... Весной всегда так, -- Нэфри шкодливо подмигнула: -- Погоди, вырастешь -- то ли ещё будет! 
   
   -- А я знаю, -- Веги тоже расслабилась и стала подыгрывать, чтобы вернуть насовсем ту, прежнюю, Нэфри, -- вам мой брат понравился... 
   
   -- Ого! Вот это ты круто подметила! 
   
   Они расхохотались, как две подружки. А может, они уже и правда подружки? Веги очень хотелось бы на это надеяться. 
   
   Нэфри опустила все стёкла в автомобиле, давая свободу буйному ветру, включила магнитофон. 
   
   -- Вы всё время разная, -- крикнула ей Веги под свист горячего воздуха и музыку песни. 
   
   -- А это плохо? 
   
   -- Нет. Это здорово! 
   
   -- Надо говорить: прикольно. Ты чего такая правильная, Веги? -- баловалась Нэфри, и Веги едва не пищала от необъяснимого восторга. Они свободны, они летят туда, где скачут по лугам самые красивые создания на свете! 
   
   Машина неслась за городом; проскочила пустынный участок, на котором кое-где еще топорщились полузасохшие пальмочки, росли кусты пыльных колючек, тянули к небу свои ветвистые рога придорожные кактусы; и вдруг нырнула в оазис. Только что были плавившиеся от зноя пески, и вдруг -- р-раз! -- прохлада и зелень! А вдалеке изгиб обмельчавшей к лету реки -- одного из рукавов Лань. И ещё -- невысокие постройки конюшни Заводи. 
   
   -- Смотрите -- вон, в повозке, конюх. Его зовут Танур, -- Веги указала на запряжённую осликом тележку, которую они тут же обогнали, съезжая с пригорка на небольшой скорости -- Нэфри постоянно придерживала ногой, обутой в высокий сапожок из очень тонкой кожи, педаль тормоза. -- Здрасьте, мэтр Танур! 
   
   Конюх -- пожилой смуглый мужчина с выгоревшими добела курчавыми волосами -- наверняка даже не понял, кто это с ним поздоровался. Он проводил глазами автомобиль и лениво шлепнул ослика поводьями. За его спиной горой высилось сено. 
   
   -- Красиво тут, -- призналась Нэфри. -- Сколько живу в Киаре, ни разу не довелось здесь побывать... 
   
   Вдалеке по заливной лужайке гарцевало несколько лошадей. 
   
   -- А раньше вы жили не в Киаре? 
   
   -- Нет, раньше я жила в Са-Аса. 
   
   -- Это Узлакан? 
   
   -- Ага. Провинциальный красивый городишко... А когда мне исполнилось десять лет, мама привезла меня сюда. И, знаешь, тут больше жизни... 
   
   -- Табис тоже спокойный город. Там бабушка живёт... 
   
   -- Давай, рули! -- Нэфри внезапно бросила руль, а Веги, хоть и не ожидала ничего подобного, вцепилась в него и выровняла ход. -- Я не знаю, куда ехать... 
   
   -- Ой, вы меня напугали... Я же не умею... 
   
   -- А что там уметь? Рули, да и всё... -- девушка сложила руки на груди, продолжая нажимать на педали. 
   
   Веги старательно смотрела на дорогу, с асфальта свернувшую в накатанную колею. Ей стало смешно. Так баловаться с нею умел только Нойро... 
   
   Они подъехали к большим деревянным воротам. Нэфри затормозила машину и вытащила ключи из-под руля. 
   
   -- Молодец, -- сказала она, оценивая "вождение" спутницы. 
   
   Вся земля вокруг была покрыта затоптанной копытами соломой и конскими экскрементами. За чистотой в окрестностях конюшни по-прежнему следили не слишком рьяно. Мягко говоря... 
   
   Сразу за воротами был небольшой, обитый досками и засыпанный песком выгон. Здесь учились держаться в седле самые маленькие клиенты. Юных наездников контролировали не менее юные, чумазые и серьёзные, внештатные служащие конюшни -- дети и внуки конюхов. Они с братом в своё время успели побывать в шкуре и первых, и вторых: чистенькими любителями и засаленными, пропахшими потом лошадей, профессионалами. Взрослые по желанию могут отказаться от инструкторов и за небольшую плату на несколько часов арендовать лошадь, выезжая за пределы комплекса. При этом они всегда подписывают типовую бумагу о том, что конюшня снимает с себя ответственность за их жизнь и здоровье, а любые повреждения -- у людей либо у животных -- и, соответственно, возмещение ущерба, остаются в ведении клиента. Бумага была снабжена всеми необходимыми реквизитами, печатями, подписями юристов и страховщиков. 
   
   Нэфри первым делом испросила такой бланк, и они с Веги подписали его. На самом деле девочке, как несовершеннолетней, конечно, делать этого было нельзя, однако она вписала в нужную графу номер своего свидетельства, которое и ей, и Нойро еще много лет назад выдали после обучения в школе верховой езды. 
   
   -- Скажите, пожалуйста... -- Нэфри остановила первого попавшегося конюха -- коренастого парня в дырявой серой майке и вылинявшей фуражке. -- Меня интересует конь по кличке Всполох. Он жив? 
   
   Конюх нагловато окинул её взглядом, как облизал. Веги это очень не понравилось, она тут же взяла Нэфри за руку. 
   
   -- Что ему сделается? -- парень сплюнул сквозь зубы, заставив девочку поморщиться. -- Это только он всем кровь портит... А вас как звать, красавицы? 
   
   -- Кайл! Отвяжись от клиентов! Там сено привезли, иди... -- крикнули ему из пристройки, ютившейся справа от основного здания конюшни. 
   
   -- Вон, денщик есть, у него спрашивайте... -- недовольно буркнул Кайл, ещё раз сплюнул, теперь чуть ли не под ноги Нэфри, повернулся и ушел к воротам. Веги проводила его взглядом исподлобья. 
   
   Обтирая руки тряпкой, к ним подходил сухопарый высокий старик в синего оттенка комбинезоне. 
   
   -- Прожжо! -- обрадовалась Веги, и потянула за собой Нэфри, торопясь ему навстречу. -- Нэфри, это Прожжо! Здравствуй, Прожжо! 
   
   -- О-о-о, кто пришёл! -- воскликнул голубоглазый денщик и распростёр руки для объятий; смеялся он хорошо, по-доброму. Девочка обняла его за пояс и улыбнулась Нэфри. Та протянула старику руку. -- Оп... да я весь в саже... 
   
   Нэфри это не остановило, и Прожжо, ласково обняв мозолистыми руками её маленькую ладонь, покивал. 
   
   -- Прожжо, это Нэфри! Я благодаря ей приехала! Как вы тут? 
   
   -- Да порядок... С фуражом вот договорились, к концу месяца обещались... Новых коньков парочку прикупили, племенных... Хотите посмотреть? Необъезженные, правда... А где братишка-то твой? Где потеряли? 
   
   -- Ой, Прожжо, с ним беда... Но он скоро поправится, -- бросив взгляд на Нэфри, тут же уверенно добавила Веги. 
   
   -- Заболел, что ли? -- нахмурился старик. 
   
   -- Да... Травма... 
   
   Прожжо понял, что ей сейчас не хочется об этом вспоминать, и перевёл разговор на Нэфри: 
   
   -- Родственница ихняя вы? 
   
   -- Мы дружим, -- улыбнулась девушка, а Веги благодарно взяла её за руку. -- Прожжо, мне очень нужна одна лошадь. Точнее, жеребец. 
   
   -- Смирный, покладистый... -- с понимающим видом принялся было перечислять старик, но Нэфри лукаво покачала головой. 
   
   -- Боюсь, это вряд ли. Всполох. 
   
   -- Вспо-о-олох? -- протянул Прожжо, попутно меряя клиентку взглядом, будто пытаясь узнать что-то новое, чего не заметил в первый момент. -- Вы уверены? Хорошо подумали? 
   
   -- Нэфри! -- испуганно шепнула Веги, которой показалось, что Нэфри не представляет всей опасности. -- Может быть, не надо? 
   
   -- Хорошо подумала, -- кивнула та, кладя ладони девочке на плечи и притягивая её к себе; теперь Веги, прислонённая к ней спиной, могла видеть только Прожжо, а от Нэфри чувствовать лишь уверенность. 
   
   -- На него, кроме ейного братишки, никто не садился... -- продолжал отговаривать денщик. -- Всполох уже года два под седлом не ходил... 
   
   -- Бедный, -- согласилась Нэфри, посмеиваясь. -- Совсем, наверное, одичал... 
   
   -- Да, и он иноходец... 
   
   -- Очень люблю иноходцев. 
   
   -- Ну, смотрите, госпожа! На свой страх и риск... -- всё ещё сомневаясь, Прожжо двинулся к конюшне, но, опомнившись от изумления, остановился: -- Веги! А тебе кого? 
   
   -- Ну как всегда! Ты разве забыл, как мы ездили?! 
   
   -- Акулу мы сейчас пока не гоняем. Она жеребая. Уж на сносях, почитай... 
   
   -- Снова вам Всполох удружил? -- подмигнула Веги. 
   
   -- Ты ещё сомневаешься? Помнишь, какая у них любовь была? Даром, что лошади... Уже семь лет подряд -- чисто рыжие жеребята, -- пояснил он для Нэфри. -- Другого она к себе не подпустит... 
   
   -- Тогда выводи Метеора, -- вздохнула Веги. -- Уж он-то, надеюсь, не жеребый? 
   
   -- Хотел бы я на это посмотреть... Ох, шутница! 
   
   Он погрозил ей пальцем и скрылся в здании. Веги повернулась к спутнице: 
   
   -- Почему Всполох? Вам, разве, не страшно? 
   
   -- Пока нет. 
   
   -- Но Всполох -- он... такой ненормальный... 
   
   -- Хочу посмотреть на мир глазами твоего брата. 
   
   -- А мне за вас страшно. 
   
   -- Я уже подписала бумагу. Пути назад нет. 
   
   Ну и объяснение! Как будто в бумаге было проставлено, что подписавший имеет право ездить только на Всполохе... Признала бы лучше, что влюбилась в Нойро, а теперь чудит, было бы правдоподобнее... Ничего, вот сейчас она увидит этого рыжего бандита -- и сама отречётся от своей неразумной идеи... 
   
   Денщик появился минут через десять, неспешно ведя под уздцы двух жеребцов. Один был ярко-рыжим, как огонь, на него сразу бросается взгляд. Такой масти больше ни у одной лошади на свете не встретишь. Постоянно поддёргивает морду кверху, дрожит от возбуждения, водит дикими лилово-красными глазами, стрижёт ушами -- как всегда, настоящий Протоний во плоти! Второй -- грязновато-серый в едва заметное "яблочко". Этот пониже, смирный, хотя тоже красивый: ноги тонкие, стройные, брюхо поджарое, шея лебединая. Полуплеменной рысак. Этот равнодушно взирает на всё происходящее из-под длинных светлых ресниц, а во влажных черных глазах читается почти человеческое: "Как же вы все мне надоели со своими дурацкими развлечениями"... Иногда встряхивает длинной, зачёсанной на одну сторону гривой и вздыхает. По-боевому остриженному "ёжиком" рыжему было не до вздохов, ноздри его раздувались в предвкушении воли. 
   
   Нэфри пошла к рыжему. Тот вскинулся, повёл бешеным глазом, устрашающе зафыркал. 
   
   -- Ну, Дейтерий вам в помощь, раз вы такая смелая, -- благословил Прожжо, наблюдая за ними. 
   
   Веги знала, что он оценит ситуацию и ни за что не отпустит Нэфри на Всполохе, если что-то пойдёт не так. А "не так" пойдет наверняка: рыжий мало кого из своих подпускает к себе, не говоря уже о чужаках. 
   
   -- Метеор, Метеорчик! -- девочка ткнулась лицом в плечо серого и вдохнула неповторимый, почти сказочный конский дух, который будоражил в ней что-то скрытое, что-то от древних предков; не только у Нойро было сердце лошадника. 
   
   Метеор спокойно выждал, когда она взберётся в седло. Этот конь себе на уме, всегда проверяет наездника, даже если хорошо знает. Вот и теперь, испытывая Веги, он опустил морду и стал разнюхивать что-то на земле под копытами. Пыль фонтанчиками разлеталась от его дыхания. 
   
   -- Ну-ну! -- Веги дёрнула поводья и прикрикнула: -- Нечего дурить! 
   
   Серый понял, что не вышло, и апатично замер, слегка кивая головой и притворяясь дремлющим. Веги посмотрела на Нэфри со Всполохом. 
   
   Там разворачивался целый спектакль. Отворачивая корпус, рыжий жеребец совал морду навстречу руке девушки, не подпуская к седлу. При этом он то ли обнюхивал её, то ли норовил укусить. 
   
   Покружившись с ним, Нэфри внезапно обняла коня за шею и что-то зашептала ему на ухо. Всполох топнул передним копытом и тихонько, всхрапывая, заржал, как будто отвечая. Прожжо и Веги переглянулись, засмеялись, потому что картина получилась забавная. 
   
   Нэфри что-то скормила ему с ладони. Всполох, пощекотав её руку бархатными губами, поддёрнул голову, будто кивнул, на что-то соглашаясь. Но девушка отошла от него. Конь прял ушами и не сводил с неё взгляда. Нэфри протянула к нему развернутые ладони. Оба ждали. Ждали и Веги с денщиком, не сводя глаз с хрупкой девушки и мощного коня. Прожжо одобрительно кивал. Действительно, такому же ритуалу подвергал Всполоха и Нойро, прежде чем сесть в седло. Каждый раз словно по-новому приручал и объезжал упрямца... Иногда "приветствие" у них затягивалось минут на двадцать. 
   
   Девушка не шевелилась. Жеребец согнул заднюю ногу и упёрся в землю остриём копыта, ритмично поводя боками и сверля взглядом претендента на его седло. Прожжо чуть двинулся в их сторону, намереваясь вмешаться в любой момент. Такая поза коня не говорила ни о чём хорошем. А это был не просто конь, это был Всполох. 
   
   Рыжий подумал ещё, поставил ногу в прежнее положение, качнулся и подошёл к девушке. Со скоростью кошки она, презрев стремена, взлетела в седло -- это выдало в ней сноровку всадника, учившегося сидеть на свободной спине лошади. Веги перевела дух: значит, она знает, что делает. Но всё-таки это же Всполох! 
   
   Рыжий подпрыгнул и с визгом брыкнул сразу обеими парами ног. Она удержалась, но после того, как он обрушился на землю, тут же воткнула стопы в стремена. Нойро делал не так. Он сначала усмирял питомца, готовый каждый момент спрыгнуть. 
   
   Без всякого разбега, с места в карьер, Всполох полетел к воротам. Метеор тут же "проснулся" и инстинктивно, по закону табуна, рванулся было следом, однако Веги тут же осадила его и направила нужным ей аллюром. Не на того напал! 
   
   На свободе рыжий бесновался недолго. Один раз ему всё же удалось сбросить Нэфри. Та не выпустила поводьев, спружинила о землю и в ту же секунду забросила назад в седло своё ставшее почти невесомым тело. Веги залюбовалась: это действительно было очень красиво. Хотя дух у неё всё ещё захватывало. 
   
   Наконец Нэфри присоединилась к ним. Кони пошли бок о бок, только Метеор скакал рысью, а Всполох передвигался плавной иноходью. Девушки переглянулись. 
   
   -- Вы классно держитесь, -- сказала Веги. 
   
   -- Спасибо. Зря ты Всполоха ругала, теперь я понимаю твоего брата... 
   
   -- Не знаю, не знаю... 
   
   Всполох играл лопатками, вынося вперед по очереди то две правых, то две левых ноги. 
   
   Они держали путь к реке, в долину оазиса Заводи. Веги забыла обо всём на свете -- о доме, о противной Гиенихе, об уроках, даже о Нойро. Ей было просто хорошо. Но Нэфри явно чего-то не хватало. Наконец она не выдержала, пришпорила Всполоха и взлетела на взгорок. Там рыжий встал, и девушка долго смотрела куда-то за реку, в пустыню... 
   
   Поднимая за собой клубы пыли, между скалистых уступов вдалеке ехала крохотная машинка, постепенно удаляясь, пока не скрылась в раскалённом мареве. 
   
   -- Может, к реке? Там не так жарко... -- предложила Веги, поравнявшись с ними. 
   
   По её лицу, как и по лицу Нэфри, градом катился пот. Трудно представить, каково Нэфри, если даже девочке, которой не пришлось укрощать свирепую лошадь, было несладко. 
   
   -- Давай. Догонишь? -- и Нэфри пришпорила Всполоха. 
   
   Рыжий того и ждал. Во весь опор они влетели в рощу. И тут по одному движению Всполоха Веги догадалась, что он задумал, хоть и прикидывался укрощённой овечкой. 
   
   -- Нэфри! -- крикнула она вслед девушке. -- Нэфри, прыгайте сейчас! 
   
   Лучше пусть теперь, чем там, где хочет он. Эта рыжая бестия не стал тратить время на изобретение новых козней и решил повторить старый трюк. И если даже брат потом недели две не мог ни дохнуть, ни охнуть, то что будет с... 
   
   -- Нэфри! Прыгай же! -- надрывалась Веги, а тот во весь опор нёс наездницу под деревьями. 
   
   Точно так же он держал путь именно под перегородившим дорогу на уровне солнечного сплетения всадника суком. Это верная смерть... 
   
   -- Нэфри! -- что есть мочи заорала девочка. 
   
   Пролетая под суком, Всполох на радостях даже взбрыкнул. Но Нэфри, отпустив поводья и воткнув носки сапог ему под мышки, всем туловищем откинулась на круп коня, пройдя всего в нескольких фалангах ниже ветки. Так же сделал тогда и Нойро, отделавшись испугом и ссадинами от пупка до подбородка. 
   
   Нэфри сгруппировалась; как пружина, поймала ритм; воспользовавшись удобным толчком, распрямилась, схватила узду, и -- о, ужас! -- снова пришпорила коня. 
   
   -- Нэфри! -- кричать бессмысленно. Эта женщина ищет свою смерть... 
   
   Она висела над седлом на полусогнутых ногах. Они были одним целым с мчащейся лошадью. Смерть клубилась над ними, тянула черные щупальца... 
   
   Сейчас Всполох взовьётся над затянутым ряской болотцем, перемахнёт поваленную пальму, изменит направление прямо в полёте... А затем, едва коснувшись земли... 
   
   Едва коснувшись земли, рыжий жеребец подмахнул задними ногами, а выбитая из седла Нэфри полетела на торчавшие во все стороны сучья бурелома. Веги завизжала и, бросив поводья, закрыла лицо руками. 
   
   Злобное ржание Всполоха, глухие удары копыт по валежнику... Метеор стоял, как зачарованный. 
   
   Девочка отвела ладони от глаз. Нэфри вела рыжего под уздцы к тропинке. Он был растерян и покорен. Её щеки и руки полосовали царапины, но глаза по-прежнему горели. А Всполох будто потух и косился на свою всадницу с недоумением в лиловых глазах. В кроне деревьев суетились потревоженные птицы. 
   
   -- Тогда он сделал то же самое? -- счастливо спросила Нэфри, обнимая морду коня, а тот даже не сопротивлялся. 
   
   -- Вы... Ты его шпорила... -- заикаясь, проговорила Веги. -- Я видела, ты его ещё и шпорила... 
   
   -- Да... У твоего брата чудный мир! 
   
   Весь вечер они провели дома у Веги. Нэфри листала книги Нойро. Они с Веги поочерёдно проходили кусочки его игр на компьютере, смотрели старые фотографии. Девушка перебирала струны на его гитаре. Она казалась Веги абсолютно счастливой... 
   
   "Пусть она останется с нами!" -- загадала девочка, глядя вслед её удаляющемуся автомобилю. 

*** 
   
   Вымысел и история... История и вымысел... Вечная дилемма, вечные и неразрешимые загадки мироздания. Ты находишь один ответ -- и тут же открывается новая бездна вопросов... Ты веришь, что познал наконец законы Вселенной -- и в результате теряешься в бездне вселенных, каждой со своими законами... 
   
   Ещё восемь лет назад она думала, что тонкий мир -- лишь сказка, придуманная малохольными фантазёрами, не умеющими жить в реальности. Ещё восемь лет назад она была здесь и сейчас, как эта девочка. Думала, что всё в этой жизни подчинено законам логики, причём её законам логики. И вдруг всё опрокинулось вверх тормашками, стало понятно, что этих законов -- мириады, что они противоречат друг другу больше, чем чёрное и белое, что они взаимопроникают и отталкиваются. Это было непосильным испытанием для разума. Казалось, здравый смысл растворяется в вихре невозможного. 
   
   Она поняла, что Нойро никогда не видел гибели другого существа там, в той реальности. Он ещё слишком романтически воспринимал "третье" состояние, словно приятный пикничок, где можно летать, нарушая законы гравитации, где можно смотреть на то, чего никогда не увидел бы, будучи здесь, где можно получить такие яркие ощущения, что после них физические переживания кажутся лишь бледной тенью. 
   
   Она -- видела. 
   
   Смерть следила за нею с самого первого "выхода". О ней Нэфри не стала рассказывать ему тогда, в домене археологов. Это было ни к чему. Может быть, когда-нибудь потом... 
   
   Едва отделившуюся, напуганную, растерянную, Нэфри забросило в чужой мир. В чужой, но очень похожий на наш... Она наблюдала агонию женщины, автомобиль которой был сбит на трассе громадным грузовиком. Эта женщина поразительно напомнила Нэфри её саму, сильно повзрослевшую... 
   
   Видела она не только "оболочку". Никого и ничего не замечая вокруг, истинная суть умирающей яростно пыталась забиться обратно в тело, ибо не знала, что ей делать теперь, куда уйти, спрятаться. Девушка и сама была недалека от паники, а тут ко всему прочему такое зрелище... Сущность кружилась рядом с местом аварии, и в каждый момент соприкосновения с физическим телом его конвульсии возобновлялись. Нэфри закричала, позвала на помощь. Та, что умирала, заметила её, бросилась к ней, плача и стараясь о чём-то попросить, но не умея, -- теперь Нэфри знала, почему не получался контакт: женщину никто не научил общаться по законам этого пространства, смерть застала врасплох. Её губы двигались, как в осязаемом мире, но ни слов, ни мыслей не было. Был один только страх, такой, пред которым страх самой девушки мерк, словно свеча во вспышке молнии. 
   
   Нэфри выдернуло назад. Она не знала, что стало дальше с той женщиной. Будь повреждения тела иными, девушка могла бы обмануть себя проблеском надежды. Но пострадавшей размозжило голову, смяло череп... До сих пор при воспоминании о том зрелище -- окровавленного лица, её собственного лица -- Нэфри начинало выворачивать наизнанку, а ведь позже она видела смерти и пострашнее -- вплоть до встречи с Учителем... Благословен Нойро, если до сих пор судьба не окунала его в пламя... Её благословение другого рода. У неё свой путь... 
   
   Машина летела по ночному Киару, десятки раз избегая даже более вероятных столкновений, чем у той несчастной. Нэфри уже давно научила себя не думать об этом. Если думать, можно сойти с ума. Если не смотреть в лицо своему страху, он убьёт тебя гораздо быстрее, и осмотрительность здесь не помощник. 
   
   Да, когда-то Нэфри боялась скорости. Боялась высоты. Боялась воды. Боялась темноты. Ещё задолго до первого "выхода" она неосознанно пугала свои страхи, воплощая в этой жизни то, чего боялась, и утрируя его, пока это не стало для неё смыслом существования. Это безумие, которое всем казалось тягой к смерти. Для Нэфри это было единственной возможностью выжить. Парадокс, каких хватает в одной этой Вселенной... 
   
   -- Нэфри, ты? -- спросила мать из глубины гостиной, едва Нэфри перешагнула порог дома. 
   
   -- Да. Ты ещё не спишь? 
   
   -- Жду тебя, -- госпожа Исет сидела в своём кресле с книгой в руках. -- Ты совсем загуляла... Тебе письмо... 
   
   -- Какое письмо? -- Нэфри повесила ключи от машины на крючок у входа, заглянула в зеркало, что висело в прихожей, и провела пальцем по ссадинам на лице. 
   
   -- Из лаборатории. Результат. 
   
   Девушка вихрем влетела в гостиную. Мать сдвинула очки на кончик носа, наморщила лоб и указала на стол, где лежал большой белый конверт. 
   
   -- Читай-ка вслух, что там накопали... 
   
   -- "Уважаемая госпожа Исет! На Ваш запрос от 12 декабря 1976 года лаборатория исследований при кафедре естественных наук КИА уполномочена ответить следующим. Предоставленный Вами материал в виде пяти предметов сферической формы диаметром 2 фл был подвергнут химическому, спектральному и радиоуглеродному анализам. Спектральный класс сплава веществ, из которых состоит исследуемый материал, по большей части можно отнести к металлам, но способ их соединения современной науке не известен. В составе выявлены: медь, алюминий, олово, молибден, ртуть. Остальные вещества идентифицировать не удалось, соответственно, они отсутствуют в естественных условиях и могли быть получены лишь искусственным путём (схемы молекулярных решёток в приложении). Следов органики в сплавах не наблюдается. Исходя их этого, можно заключить, что показания радиоуглеродного анализа весьма неточны. Данный материал мог быть создан в промежутке от 8 до 12 тысяч лет до начала новой эры. Сплав исключительно прочен, и в нынешних условиях воссоздать его на каком-либо оборудовании не представляется возможным. Практическое назначение артефактов также не установлено. Материал отправлен в исследовательский центр при кафедре археологии КИА для дальнейшего изучения. С уважением..." Так-так, подписи-дата-печати... Всё как всегда ещё больше запутывается. Ну и что делать дальше, мам? 
   
   -- Поздравить себя с почином, -- мать откинула голову на спинку кресла. -- Привыкай. Этим заканчивается большинство исследований наших находок... 
   
   -- Но я хочу знать! 
   
   -- Ты неподражаемо оригинальна. Все остальные до тебя, конечно, этого не хотели... 
   
   -- С какой целью сделаны эти шары? Почему их возраст и возраст шкатулки так различается? 
   
   -- Заметь, приблизительный возраст. Точный тебе всё равно никто не сможет указать... 
   
   -- Их пять. Они все разные. Значит ли это, что они были созданы с какой-то одной целью? Или каждый сам по себе? 
   
   -- Ты ещё не устала за сегодня? -- поинтересовалась госпожа Исет, протягивая руку и гладя дочь по щеке. -- Вся исцарапалась... Тебе противопоказано садиться на лошадь, милая моя... Что тебя гложет? 
   
   -- Я не знаю, мам... Что-то внутри мне подсказывает, что эта шкатулка с шарами привела нас на порог какого-то необычайного открытия... А иногда я кажусь себе дурой, меня пугает, что в этом ничего нет. Как говорится в учебниках, это предназначено не для науки, а для искусства. Религиозная атрибутика, языческий культ, который нам не понять. Пять шаров -- что это? Аналог чего? 
   
   -- Когда это попадёт в руки ученых, они что-нибудь придумают, не волнуйся... 
   
   -- Вот именно. И в учебниках по истории мы прочтём, что погруженные в пучину невежества древние народы поклонялись круглым богам, за что и увековечили своих идолов в этих шарах... Ведь написали же про Радугу, что пещерные люди поклонялись богам радуги и потому разрисовывали её изображениями стены пещер... 
   
   -- А ты всё-таки думаешь, что это была твоя Радуга? 
   
   -- Это не моя Радуга. Это общая Радуга. На ней можно помнить. На ней можно становиться самим собой... 

*** 
   
   Нэфри вынырнула на ближний уровень. Только бы получилось! Сегодня её так влекло туда! Сегодня так не хотелось смертей... 
   
   Пространство сопротивлялось, возмущаясь тому, что она сделала столь дерзкий замах на огромное расстояние. Всё слилось в мелькающий калейдоскоп... 
   
   Здесь только что рассвело. По верхушкам деревьев на холмах крались первые лучи солнца, небо походило на спеющий персик. Сельва просыпалась и оживала. Как это странно, словно побеждаешь само время. Здесь ещё сегодня или уже завтра? 
   
   Силы были на исходе: слишком, слишком далеко... Только бы не выбросило обратно! 
   
   Камни, река, домен близ берега... Туда! 
   
   Она ещё держится... Благодаря Веги, благодаря Всполоху, благодаря тем книгам, благодаря предметам, которых когда-то касались его руки... Если бы сегодня Нэфри не пережила всего этого, она уже давно очнулась бы в своей постели за миллионы шагов отсюда, за океаном, лесами, пустынями, горами, морями, реками... 
   
   Учителя нет, искать его некогда. Он сам найдёт её, когда понадобится. Она здесь не за тем... 
   
   Нэфри осмотрелась в странном, незнакомом помещении и скользнула в дальний угол. На косульих шкурах, в миге до его и своего пробуждения она успеет увидеть... 
   
   Темные ресницы затрепетали, улыбчивые губы слегка дрогнули. Будучи там, он ещё может чувствовать её присутствие... Легкая серебристая паутинка неизбежно втягивается в грудь, перемотанную повязками, пальцы свободной руки слегка движутся, будто во сне он касается чего-то или кого-то. 
   
   -- Я поняла тебя сегодня... -- передала ему свою мысль другая паутинка, которой сейчас была Нэфри и которая колыхалась у его лица. 
   
   Солнечный зайчик прошёл сквозь неё и пощекотал губы спящего. Улыбку она уже не застала... 

*** 
   
   Госпожа Исет не любила завтракать в одиночестве. А Нэфри любила поспать, особенно если перед этим несколько дней не смыкала глаз. И поэтому мать невозмутимо пила кофе, беседовала со своей кошкой и посматривала на часы, не торопясь возвращать дочку на эту грешную землю -- пусть подремлет. 
   
   Нэфри вышла на кухню, взъерошенная и полусонная. Кивнула матери, выпила воды и угрюмо поплелась в ванную. Госпожа Исет проводила её насмешливым взглядом. Вся в бабушку, те же повадки... 
   
   -- Выспалась? -- спросила она, когда дочь наконец накрыла на стол и села напротив неё. Выглядела девушка уже бодро и, что самое главное, казалась безмятежной. Обмануть госпожу Исет было сложно: она знала умение дочери "отводить глаза" людям и прикидываться степенной, в то время как внутри бушевало пламя; теперь это пламя стало ровным и спокойным... 
   
   -- Угу... -- Нэфри уплетала за обе щеки и словно довольная кошка щурилась в окно. -- Мамуль, можно задать тебе глупый вопрос? 
   
   Госпожа Исет пристально посмотрела на неё, усмехнулась: 
   
   -- Ты намекаешь на то, что обычно задаёшь умные? Что ж, попытайся... 
   
   -- Почему ты не хочешь научиться "выходить"? Ты ведь много об этом знаешь, это не вызывает у тебя отторжения, недоверия... Почему? 
   
   -- Почему? Ну, к примеру, я считаю, что в семье достаточно и одного "выходца"... Или "выходимца" -- как лучше звучит? 
   
   -- Мамуль! -- укоризненно попросила Нэфри. 
   
   -- Дитя моё родное... Мне достаточно этого мира. Если бы мне нужно было оказаться там, жизнь вытолкнула бы меня. Как это и произошло с тобой... Я знаю, что твой путь будет нелегким... Но такой уж ты родилась. И, знаешь, на твоём месте я уделила бы побольше внимания этой реальности... 
   
   -- А я не уделяю? 
   
   -- Ты создаёшь для себя иллюзию, что уделяешь. Так не живут. Так сгорают. Но сгорать тоже нужно с умом, понимаешь, о чём я? 
   
   -- Не совсем... 
   
   -- Нужно заслужить право сгореть. 
   
   -- Это как? 
   
   -- Родиться либо стать гением. Ты родилась не без талантов, но до гения тебе очень далеко. А ведь только они могут преуспевать сразу в нескольких отраслях, сжигая себя не понапрасну. То, что делаешь ты, не гений, но легкомыслие... Я не раз говорила тебе это, однако ты меня не слушаешь... 
   
   -- Так что прикажешь делать? -- насупилась Нэфри: критику она переносила с трудом, болезненно, даже от матери. 
   
   -- Выбрать. Не ощетиниваться -- мол, обижают понапрасну, -- а выбрать. Только и всего. 
   
   -- Только и всего... Конечно... Легко сказать... 
   
   -- На самом деле, не легче, чем сделать. В тебе много пыла, но мало знаний и умений. Ты рассеиваешься по пустякам, вот о чём я всегда говорю, когда ворчу на тебя с твоими балбесами-музыкантами... Поверь, я вовсе не перетягиваю тебя в область своих интересов. Здесь я не обольщаюсь. Мне приходилось видеть студентов и поспособнее тебя... А вот в музыке задатки у тебя имеются... Займись серьёзно ею, пусть ты станешь родоначальником новой профессиональной династии в нашей семье. Громко звучит, правда? Но, по-моему, красиво... 
   
   -- А если мне интересно и то, и другое? Если я буду чувствовать себя ущербной, обделенной без одного из этих занятий? 
   
   -- Это юность. Всё правильно, всё так и должно быть. Но я как родитель могу тебя -- лишь чуть-чуть -- направить, а выберешь ты сама. Это придёт. Фанатизм -- удел молодых или идиотов. У большинства он проходит с годами... 
   
   -- Я не хочу ничего терять, -- упрямо повторила девушка. 
   
   -- Я говорю не о рамках. Поверь, я прошла через всё это. И когда-то мы так же сидели и разговаривали с твоей бабушкой, а это был исключительный случай, потому что её характер ты помнишь... 
   
   -- Немного... 
   
   Госпожа Исет-старшая запомнилась Нэфри как жёсткий и категоричный человек, совмещающий в себе и мужские, и женские качества: решительность, настойчивость, волю, авантюризм и в то же время чувствительность, отзывчивость, способность безоглядно любить, не требуя взаимности, просто любя. Может быть, поэтому в их доме никогда не было мужчин? 
   
   -- Работай, -- сказала мать, поднимаясь из-за стола. -- Работай -- и найдёшь ответ... 
   
   -- Ты куда-то собираешься? 
   
   -- Съезжу в город за билетами. Соскучилась по Гуанаго. Увы, горы -- моё призвание. Видишь, сколько лет мне понадобилось, чтобы понять это?.. Тебя подбросить? 
   
   -- Нет. Пожалуй, ты меня убедила. Пойду засяду за диссертацию... 
   
   -- Очень хорошо. Но предварительно не мешает провести раскопки вокруг твоего компьютера. Этому тебя учить не нужно? 
   
   Они засмеялись, госпожа Исет обняла сидящую дочь, и та прижалась щекой к её животу. Мать провела рукой по тёмно-каштановым блестящим волосам Нэфри: 
   
   -- Ты славная девочка. Мне кажется, у тебя всё сложится, как надо. Иначе, чем у нас с твоей бабушкой, но всё равно хорошо... 
   
   -- А вы с нею довольны своей судьбой, мам? 
   
   -- Да, Нэфри. Довольны. 

2. Ставок больше нет? 
   
   Веги с тревогой прислушивалась к объявлениям. В зале для ожидания было шумно, обилие звуков создавало хаос и нагнетало тревогу. Свист и грохот самолетных двигателей на аэродроме, гул голосов, обрывки неуместной здесь музыки, голоса диспетчеров... 
   
   Мать сидела в неестественной и напряжённой позе. Гиениха не казала к ним носа с того самого дня, как у них побывала Нэфри, но Веги догадывалась, что матери ещё не удалось до конца избавиться от её влияния. Девочка почти читала её страшные мысли, состоявшие из опасений насчёт авиакатастроф... 
   
   Брат звонил вчера из Франтира. Такого измотанного голоса Веги не слышала никогда в своей жизни, хотя он успел лишь сообщить номер рейса и время вылета. Сбивчивое дыхание заглушало отдельные слова, казалось, он едва сдерживает стон. Хорошо, что с ним говорила она, а не мама. Девочка проплакала полночи. 
   
   Но самое главное, что ни один человек из редакции не изъявил желание помочь встретить сотрудника. И Веги поняла, что взрослая жизнь полна безрадостных откровений. 
   
   Аэропорт столицы Кемлина к своему позору походил на загаженную барахолку. Полицейские перегоняли с места на место бродяг, те прятались под кресла, распространяя вокруг невыносимую вонь, еще более тошнотворную в жаре и духоте: половина кондиционеров в зале попросту не работала. Под палящее солнце не хотелось никому. 
   
   -- Дамы и господа! -- наконец прорвалось долгожданное объявление. -- В аэропорту Киара успешно произвёл посадку рейс 1313 "Франтир -- Киар". Просьба встречающим пройти в правое крыло секции А... Повторяю... 
   
   Диспетчер произнесла то же самое на государственном языке Рельвадо и отключила микрофон. 
   
   Веги схватила под руку маму и поволокла её в поток людей, устремившийся к правому крылу. Бледная, близкая к тепловому удару, госпожа Сотис едва переставляла отёкшие от жары ноги и страдала от одышки. Девочка останавливалась и обмахивала мать газетой, но потом тащила её дальше, боясь не успеть. 
   
   Прибывших долго держали на таможне, а сесть в секции А было некуда. Мама прислонилась к колонне и была близка к обмороку. Веги бегала от неё к зеркальным дверям, заглядывала через плечи входящих и выходящих работников аэропорта. Наконец оттуда потянулся людской ручеёк. 
   
   Они не сразу узнали Нойро. Какой-то незнакомый, осунувшийся, повзрослевший парень хромал на костыле, разыскивая глазами кого-то в толпе. Мать скользнула взглядом мимо, вернулась, замерла. Губы беззвучно прошептали его имя. Веги бросилась навстречу брату, обняла за талию, прижалась к груди, заплакала от боли и радости. Он стиснул костыль, удерживая равновесие, чтобы потереться щекой о макушку сестрёнки -- иного способа выразить свои эмоции у него не было. Веги подняла к нему лицо, встала на цыпочки, расцеловала. 
   
   -- Привет, привет... -- ласково шептал он, отвечая на поцелуи. -- Привет, родная моя... 
   
   -- Колючий... -- улыбнулась она сквозь слёзы и потёрла пальцами свою исколотую щёку. 
   
   Мать едва доковыляла до них, им пришлось удержать её от падения. Люди оглядывались на странную троицу, в которой пожилая женщина рыдала почти в голос, а искалеченный мужчина и девочка-подросток тщетно пытались её успокоить. 
   
   -- Мам, не надо... Слышишь? Пойдём! Пойдём... -- увещевал Нойро, едва не шатаясь от изнеможения. 
   
   -- Мы не смогли найти машину... -- высморкавшись, смогла связно говорить госпожа Сотис. -- Гинни с мужем в размолвке, машину он не дал... 
   
   -- Да не нужна нам их машина! -- вспыхнула Веги. -- Мы поймаем такси... Садись, мам. Мы сходим... Ой, я схожу, ты тоже садись! 
   
   -- Пойдём вместе, -- решил брат, усаживая мать в кресло. -- Я в порядке... Рассказывай, как вы? 
   
   Веги возмущённо поведала ему о Гиене, перескочила на Нэфри. Глаза Нойро засияли, он выпрямился, ожил, жадно слушая сбивчивый рассказ сестры. 
   
   -- У тебя есть её телефон? -- всё же не выдержав, перебил молодой человек. 
   
   -- Да. И у неё наш... Она такая... такая... 
   
   -- Она сдержала своё обещание... Святой Дейтерий, как же я рад... -- с облегчением вздохнул он. -- Даже не представлял, как буду разыскивать её в этих повязках... 
   
   -- Ты тоже... -- загадочно улыбнувшись, подметила Веги. 
   
   -- Что -- тоже? 
   
   -- Ничего! 
   
   -- Ну, говори! 
   
   -- Ни-че-го! -- она решила не признаваться, чтобы не сглазить, показала ему язык и побежала в багажное отделение, размахивая квитанцией. 

*** 
   
   Нойро уже давно знал примету о том, что когда сидишь и пылишься, ты никому даром не нужен, но стоит тебе запропасть, в твоём существовании становится заинтересованной масса людей. Знать-то он знал, а вот на своей собственной шкуре прочувствовал впервые. 
   
   На пятнадцатом вопросе типа "Ты в порядке?" молодой человек начал всерьёз сожалеть, что не провалился сквозь землю или не приобрёл невидимость сразу после пересечения порога родной фирмы. И ещё. Он до слёз был благодарен даме из рекламного отдела, по своей традиции не соизволившей одарить его приветствием при встрече в лифте. Правда, облегчение длилось недолго: едва он набрал первые цифры номера Нэфри, по параллельному телефону его пригласили в кабинет шефа. 
   
   Нойро только у двери вспомнил, что не прицепил к карману рубашки бейджик со своим именем и должностью. А начальство журнала, насколько он понимал, относилось к этому весьма строго. 
   
   Прислонившись к стенке в коридоре, журналист тщетно пытался вставить зажим в карман. Прищепка упорно выворачивалась из его пальцев, карман извивался, костыль уже дрожал под мышкой, а сам Нойро тихонько поругивался, углублённый в своё занятие. 
   
   -- Давай помогу! -- это была Пепти, которая бежала от лифта. 
   
   -- Привет! -- он поистине обрадовался, увидев и услышав её. 
   
   Спортобозревательница быстро навела порядок в его внешнем виде, ловко растрепала и пригладила ему отросшие льняные волосы, улыбнулась, склонив голову к плечу: 
   
   -- Привет! Я с интервью. С приездом тебя! -- глаза однофамилицы Нэфри скользнули по привязанной к туловищу руке Нойро, опустились на костыль, на неловко вывернутую раненную ногу, опечалились. -- Я слышала, у тебя неприятности... Сочувствую... Если чем-то могу быть полезна... 
   
   -- Неприятности только начинаются, -- пообещал Нойро, кивнул ей в знак признательности и поковылял к шефу; Пепти проводила его долгим взглядом. 
   
   Юлан Гэгэус сумрачно наблюдал из-за монитора своего ноутбука за передвижением подчиненного через весь кабинет. 
   
   -- Ну-с, и как прикажете это понимать, господин Сотис? -- вопросил он и откинулся на спинку кресла, целенаправленно не приглашая журналиста присесть. 
   
   Нойро усмехнулся: ничего иного от "любезного" мэтра Гэгэуса он и не ожидал. 
   
   -- Вы улыбаетесь? -- тут же подметил директор. -- Вам, значит, весело?! -- он быстро побагровел. -- Вы отдаёте себе отчёт, что едва не сорвали выход прошлого номера?! 
   
   -- Виноват, -- Нойро с грехом пополам выдвинул стул и уселся на него без приглашения. 
   
   -- И это всё?! Лихо! -- начальник в одно мгновение ока вскипел, словно залитая в кислоту щёлочь. Неужели он рассчитывал, что журналист кинется перед ним на колени и начнёт каяться в совершённых злодеяниях? -- Вы на средства компании были отправлены в командировку! Так? Так! А посему извольте отчитаться и ответить, где вас столько носило! И что это за маскарад?! 
   
   -- Мэтр Гэгэус, если вам угодно выслушать по порядку, я вам сейчас всё объясню... 
   
   -- Мне ничего не нужно объяснять. Вы пропадаете куда-то на целый месяц, а затем заявляетесь весь в бинтах, как узлаканская мумия, смущаете своим видом сотрудников, да ещё и ведёте себя как ни в чём не бывало... 
   
   -- Наверное, любой человек, которого немного пожевал хищник, будет вести себя как ни в чём не бывало... Это ведь так естественно... -- пробормотал Нойро. 
   
   -- Вы вообще отвечаете за свои поступки?! Вас рекомендовал мне мэтр Эре как человека обязательного и серьёзного, но, на мой взгляд, он переоценил ваши достоинства... 
   
   Уставший журналист слегка удивился: оказывается, прежний начальник когда-то принял участие в его профессиональной судьбе... Никогда бы не подумал... 
   
   -- Я готов сдать статью прямо сегодня... -- пропустив мимо себя очередной смерч "конструктивной отеческой критики", утомлёно вымолвил Нойро; чем дальше, тем больше ему становилось безразлично, как закончится беседа с начальником; кроме того, молодому человеку уже приходилось стискивать зубы от нарастающей боли в ранах, и уже лишь эта борьба с собой и горячее нежелание показать Гэгэусу слабину заняла все его помыслы. 
   
   Начальник не слушал его: 
   
   -- Вы не только статью напишете -- вы принесёте мне объяснительную, где изложите все причины и обстоятельства вашего безобразного отсутствия! 
   
   -- Разрешите набрать её в электронном виде, мэтр? 
   
   -- Нет! -- похоже, Гэгэус заплевал себе весь монитор. -- Вы напишете её как положено, как это делают все, -- от руки! Или вы считаете, что законы не для вас писаны?! 
   
   Нойро безнадёжно взглянул на свою правую руку, примотанную к туловищу тугой повязкой, на Гэгэуса, тихо пробормотал: 
   
   -- Я всё уяснил, мэтр... 
   
   -- Что вы уяснили? -- снова выплюнул Гэгэус. 
   
   -- Что законы, предписывающие составлять объяснительные в письменном виде, придуманы именно для меня... -- без запинки отчеканил журналист. 
   
   -- Я счастлив. В конце дня объяснительная должна лежать на столе моего секретаря. А теперь убирайтесь! 
   
   -- Доброго вам дня, мэтр... -- Нойро с трудом поднялся на одной ноге, подпёр себя костылём и поковылял к двери. -- Благодарю за то, что выслушали... 
   
   Игнорируя его присутствие и сопя, Гэгэус стал протирать салфеткой стекло монитора. Нойро хотел подсказать ему воспользоваться специальным спреем, но догадался, что это будет уже перегибом. Да и кто знает -- может, для оптики директорского компьютера нельзя использовать спреи... 
   
   Журналист притащился в редакцию, рухнул на своё рабочее место и, вытащив чистый листок, угрюмо взялся за сочинение объяснительной. 
   
   -- Может, тебе кофе налить? -- спросила Пепти, которая за время его отсутствия как-то изменилась -- то ли повзрослела, то ли поумнела. 
   
   -- А? -- вскинулся он, оторванный от своих мыслей. 
   
   -- Кофе, говорю, налить? 
   
   -- Нет, спасибо... 
   
   Он как раз мечтал о кофе в сорокаградусную жару, причем именно в тот момент, когда карябал левой рукой служебную отписку о своём неудобоваримом поведении. И это при условии, что даже написанная правой, она вряд ли послужила бы образцом каллиграфии... 
   
   -- Тебе перед твоим приходом звонил какой-то парень, -- вспомнил ребусник Асо Курас. -- Обещал перезвонить позже... 
   
   -- Мне? -- дуэтом спросили Нойро и Пепти, каждый показывая на себя. 
   
   -- Тебе, тебе! -- Курас потыкал затупившимся карандашом в сторону журналиста. 
   
   -- Ладно. Господа, кто-нибудь собирается в ближайшее время на этаж Гэгэуса? Я уже не дойду... Выручайте... 
   
   Обозревательница спортивных новостей и ребусник красноречиво указали ему глазами в сторону замреда Самати, который, как всегда тише воды ниже травы, ковырялся в ящике своего стола. 
   
   -- Мэтр Самати! -- не глядя на него, сказал в пространство Нойро. 
   
   -- Слушаю вас, Сотис! -- холодно откликнулся замред. 
   
   -- Вы не захватите с собой мой пасквиль для мэтра Гэгэуса? Тот очень настаивал, но вот у меня что-то живот прихватило -- как раз сейчас я не в силах доползти... 
   
   Журналист нисколько не сомневался, что не видящий дальше своего носа заместитель редактора не в курсе, что там произошло с подчинённым в командировке. Соседка Нойро, та самая дама, что вела политические колонки, с видом одолжения передала объяснительную записку господину Самати. Замред брезгливо взглянул на бумагу. 
   
   -- Сотис, а вы уверены, что вам не нужно подлечиться получше? -- спросил он. 
   
   Нойро встретился с ним взглядом и внезапно ощутил, как его пригвоздило к креслу. Пригвоздило чем-то отчетливо чёрным и колючим, как тогда -- у хижины вождя Птичников, при встрече со свирепым Улахом-Шаманом... 
   
   -- А что... есть такая... возможность?.. -- сглотнув и не в силах отвести остекленевших глаз от Самати, отрывисто вытолкнул из себя он. 
   
   -- Не знаю, не знаю... Не уверен, что это вам поможет... Иногда ведь прививки от тропических заболеваний оказываются недейственными... Вы воздержитесь пока от пользования общей посудой. Если вас это не затруднит... 
   
   Почему, почему он не видел этого чёрного в Самати раньше?! Нойро опомнился. Да, ему стало не по себе, но лучше, если остальные ничего не заметят. Нужно как-то ответить странному старикашке. Так, чтобы в глазах других это выглядело, будто молокосос-подчинённый огрызается в ответ на мудрое замечание наставника. Да что там -- в глазах других? Другие не столь важны. Другие не поймут в любом случае. Важно, чтобы сам Самати ничего не заподозрил. 
   
   -- А что, нужно было сделать какие-то прививки, мэтр Самати? -- выпалил он первое, что пришло в голову. 
   
   Кудряшка Пепти тихонько прыснула и окунулась за свой монитор. 
   
   -- Не могли бы вы общаться потише, господа?! -- возмутилась политобозревательница. -- Мешаете сосредоточиться. 
   
   Замред собрал свои бумаги, взял двумя пальцами за самый краешек нацарапанную Нойро записку, а затем, подшаркивая, удалился из кабинета, при каждом шаге подёргивая головой -- так передвигаются по земле неповоротливые голуби. 
   
   Журналист сжал подбородок пальцами и откинулся на спинку кресла. Тревога, схватившая за самое сердце, медленно стекала в конечности, больно цепляя раненные места и оставляя за собой слабость. Он испугался. Это был шок, и очень сильный. Стоп-стоп-стоп! И Нэфри, и Элинор в один голос утверждали, что Улах проклял его неспроста. Сам Нойро уже никогда не забудет, каким взглядом пронзил и прощупал его шаман Плавунов. Он его именно изучил, проверил, идентифицировал -- можно называть как угодно, и всё скажет об одном: белокожего пришельца он возненавидел не меньше, чем когда-то давно Та Дюлатара, Кристиана Элинора, Незнакомца... А как смотрел при первой встрече Самати? Да никак. Казалось, он и не замечал нового кандидата на вакантное место... Особой неприязни к Нойро он не выказывал, просто сторонился -- до тех самых пор, пока не стало известно, что того отправляют в Рельвадо, причём отправляют не по его, Самати, рекомендации. Через его голову. Именно так и рассуждал Нойро после не то предупреждения, не то угрозы, которым напутствовал его перед поездкой замред. Вроде как некорректная ситуация, подозрения, будто шустрый журналист сам позаботился о командировке. Негодование, что пригрел на груди змею, воспитал карьериста, и теперь этот молодой наглец оттирает его, заслуженного работника культуры, на задний план. Всё это не противоречило логике и в то же время не стоило пристального внимания. Успокоившись тогда на этом заключении, Нойро и думать забыл о наущениях непосредственного начальника. А теперь... Теперь получалось, что Самати мог увидеть в нём нечто другое -- то, против чего вознегодовал Улах, спуская псов своего проклятия на белого чужестранца. Что, если старичок-замред способен был видеть что-то гораздо раньше, чем таковые умения проявились у Нойро? Журналист уже не сомневался, что эти колючие чёрные звёзды попадаются в его поле зрения неспроста... 
   
   Нойро на всякий случай покосился на свою престарелую соседку-политобозревательницу. Ничего, подобного ощущению от Самати... Асо Курас... Пепти... Нет, ничего... Данио... 
   
   В момент разглядывания коллеги у него под рукой затрезвонил телефон. Нойро по привычке дёрнул правой рукой, поморщился и, развернувшись всем корпусом, неловко прихватил трубку левой. Нет, в Данио он тоже ничего не заметил, всё как обычно... 
   
   -- "Вселенский калейдоскоп"? -- спросили из трубки раньше, чем журналист представился. 
   
   Нойро вернулся в реальность: 
   
   -- Да. 
   
   -- Редакция? -- продолжал уточнять мужской голос -- типичный, довольно невыразительный мужской голос. 
   
   -- Да. 
   
   -- Здравствуйте, я уже звонил, разговаривал с молодым человеком. Это были вы? 
   
   "Опять какой-нибудь чокнутый читатель", -- подумал Нойро, переводя взгляд с Пепти на Асо и подумывая, на кого бы "перевести стрелки". 
   
   -- Нет, не я, -- решил он соврать для начала. -- Я тут сторожем работаю... Перезвоните позже. 
   
   -- Минуточку! Просто молодой человек сообщил мне, что Нойро Сотис должен вот-вот подойти... Он, случайно, не подошёл? -- голос стал слегка взволнованным; Нойро не мог вспомнить, доводилось ли ему когда-нибудь общаться с его обладателем. 
   
   -- Подошёл... -- уклончиво сказал журналист. -- А с кем, простите, имею честь?.. 
   
   -- Тысяча извинений! Не представился! Рато Сокар! 
   
   Нойро не знал ни одного человека с таким именем. Как правило, звонки от незнакомых людей редко сулили что-то стоящее. Да и говорить сейчас ни с кем не хотелось. И он молча ждал, чем закончит свою сбивчивую, взволнованную речь невидимый собеседник. 
   
   -- Я никак не мог вас застать, господин Сотис. Вы смогли бы уделить мне час-полтора вашего времени? 
   
   -- Это служебный телефон, господин Сокар... 
   
   Собеседник засмеялся -- легко и добродушно: 
   
   -- Нет, конечно, нет! Я прошу о личной встрече! 
   
   -- С целью?.. 
   
   -- Это по поводу моей книги... 
   
   -- Какой книги? 
   
   -- Это очень важно! Я не могу вам рассказать всего по телефону. Уверяю, это действительно важно! Мы могли бы встретиться сегодня часов в семь вечера? Вам это удобно? 
   
   -- Нет, господин... Сокар... И я не понимаю, какая связь между мной и вашей книгой? 
   
   -- Вам это будет интересно. Но нужно встретиться! Может быть, завтра? В это же время? 
   
   Нойро гадал, кем может оказаться этот заполошный Рато Сокар. Ловкачом-коммивояжёром? Сумасшедшим? Или действительно носителем какой-то информации, которая, как он считает, будет Нойро интересна? 
   
   -- Где? -- уточнил журналист, решив, что в любой профессии бывают издержки: встреча может оказаться пустой, может стать обоюдно полезной и может быть пропущена; в последнем случае Нойро не узнает, какой она могла бы быть, но это не тот подход, которому следуют служители прессы. 
   
   -- В 19.00 у главного входа в Киарский музей... Я видел вашу фотографию и думаю, что узнаю вас вживую, не беспокойтесь... 
   
   -- Я не беспокоюсь, -- заверил Нойро словоохотливого Сокара и положил трубку. -- Завтра у нас что? 
   
   -- Суббота, -- сказала Пепти, снялась с места и, подойдя к нему, облокотилась на его стол. -- Ты был прав, -- шепнула она, приставляя ладонь щитком ко рту. 
   
   -- В плане?.. 
   
   -- Я не выдержала. Кажется, я выхожу замуж. Скоро. 
   
   -- Поздравляю. 
   
   -- Да вот я и не знаю, стоит ли поздравлять... Мы с ним в клубе познакомились, оба навеселе были. Граб мне понравился. А он во время второго танца возьми да и сделай мне предложение... 
   
   -- Пепти, ты мне-то зачем это рассказываешь? -- усмехнулся журналист. Эх, а он ведь опрометчиво подумал было, что Пепти поумнела и повзрослела... 
   
   -- Посоветуй, что мне делать? Я ума не приложу... 
   
   -- Сама решай, шутишь что ли? -- Нойро ушам не верил: неужели она его держит за подружку?! 
   
   -- Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! -- девушка сложила ладони и даже стала подпрыгивать от нетерпения на месте, горячо шепча, будто читала молитву. 
   
   -- Пепти! 
   
   В конце концов, она так настойчиво хотела замуж -- с какой стати теперь, когда всё идёт по плану, ей приспичило спрашивать чьего-то мнения? Тем более, его? Сколько ещё дурацких ситуаций уготовано ему на сегодня? 
   
   -- Что бы ты сделал на моём месте? 
   
   -- Позвал бы Гэгэуса шафером. Господа! Кто-нибудь в курсе, кто такой Рато Сокар? 
   
   Пепти разочарованно оттолкнулась от его стола. 
   
   -- Это писатель, -- откликнулся Курас. 
   
   -- И что он пишет? -- становилось уже интересно: значит, загадочный собеседник не солгал насчёт своей профессии и его имя известно публике. 
   
   -- Научно-популярные книги о новых открытиях в науке, сенсациях, малоизвестных фактах... Интересное чтиво, между прочим! Советую почитать на сон грядущий! -- зачирикал парнишка. 
   
   Если в возрасте Асо Кураса увлекаются такими книгами, это говорит лишь об одном: книги более популярны, чем научны. Но тут в разговор вмешался пожилой Данио: 
   
   -- Хорошо пишет, кстати. Не придерёшься. По нашему с тобой профилю, между прочим... 
   
   -- Н-да? 
   
   Выходит, есть шансы, что Сокар пишет лучше, чем говорит. По крайней мере, по телефону. 
   
   Нойро задумался. С какой стати успешному писателю искать встречи с заурядным журналистом заурядного журнала? Неужели повёлся на события трехгодичной давности? Ладно, неважно. Он сходит завтра в Киарский музей и лично всё выяснит с Сокаром. Если, конечно, Гэгэус ещё сегодня не сожрёт Нойро со всеми потрохами, не доставшимися хищнику из сельвы... 
   
   Журналист вспомнил, что так и не дозвонился до Нэфри, и снова набрал номер. Трубку взяла пожилая женщина -- наверное, та самая легендарная мама-археологиня. 
   
   -- Добрый день. Госпожа Исет, вас беспокоит Нойро Сотис, -- представился он и подумал, до чего же официально это прозвучало. 
   
   -- Да, слышала о вас... 
   
   По голосу было непонятно, то ли она усмехнулась, то ли была серьёзна. 
   
   -- Я могу услышать Нэфри? 
   
   -- Опасаюсь, что нет. Она до воскресенья в отъезде. Ей что-то передать? 
   
   -- Пожалуй, не стоит. Я позвоню ей на мобильный номер... 
   
   -- Что ж, смотрите... Я дома ещё час. Она просила уделить вам особое внимание, если вы позвоните, господин Сотис, -- теперь-то женщина точно усмехнулась, и в голосе послышались знакомые интонации: так иногда говорила и Нэфри. -- Вы удачно добрались? 
   
   -- Да. Благодарю вас. До свидания. 
   
   Нойро задумался. Уделить особое внимание -- хорошо сказала. Он набрал номер мобильной связи, но после нескольких длинных гудков электронный оператор сообщил, что абонент не отвечает. Звонить ещё раз госпоже Исет молодой человек постеснялся. Да и что передавать? Ему нужно увидеть глаза Нэфри, услышать её саму... 
   
   Нойро открыл текстовый редактор и одной рукой напечатал заголовок будущей статьи: "Удивительное путешествие во времени". Гэгэусу нравятся подобные экзерсисы. Та половина людей, которые и в руки не взяли бы журнал с более простыми и отвечающими содержанию материала заголовками, на подобную наживку попадётся и, хрустя воздушным маисом, хоть две-три строчки прочитает. Неважно, что далее серое вещество их мозга, которое у нормальных людей состоит в среднем из четырнадцати миллиардов клеток, наверняка откажется работать. А по большому счёту зря "Калейдоскоп" печатает своё издание на глянцевой бумаге. Будь оно помягче и в рулонах -- расходилось бы на ура. Причем наиболее активными покупателями тогда были бы те самые любители воздушного маиса с дефицитом "серого вещества". Да, кстати, на месте рекламных макетов по нижним модулям полос неплохо было бы провести дезодорированную перфорацию -- для особо придирчивых клиентов. 
   
   Нойро поймал себя на том, что его собственное "серое вещество" тоже отказывается работать: он никак не мог начать. Проблема "первой строчки", которая, как он думал, решится в рабочих условиях, по-прежнему стояла перед ним. Нойро должен был о чём-то сказать людям. И сказать так, чтобы поняли те, кому предназначен тайный смысл всего пережитого журналистом за этот месяц. Простым языком этого не скажешь никак, а сложный не поймут. Журнал -- не место для иносказаний. Может, плюнуть на всё да и обратиться за поддержкой к Асо Курасу -- недаром ведь он ребусы разгадывает... 
   
   Молодой человек вздохнул и вытащил из ящика маленькие наушники. Ценительница тишины, его соседка, запретила сотрудникам вовеки веков даже приближаться к магнитофону, и теперь неприкаянная техника пылилась в углу на тумбочке. 
   
   Нойро воткнул штекер в разъём, наушники сунул в уши. Надо отвлечься. Любым способом. 
   
   Он покрутил колёсико настройки. На одной из местных радиостанций крутили какую-то песню с откровенно "металлическим" привкусом, и Нойро попал прямо на середину -- на проигрыш. Поморщившись, он хотел было найти другую волну, как вдруг пальцы замерли. Запела женщина -- на чистом кемлинском, но ощущение было такое, будто слышишь древнюю песню экзотического народа. Голос был настолько сильным и красивым, что казался запредельным. С его диапазоном не мог соперничать ни один из современных исполнителей. 
   
   Бегущий, сумасшедший ритм, неровные строчки стихов, смысл которых уходил куда-то "в подкорку"... 
   
   Когда она -- легко, играючи -- тянула последнюю ноту песни, Нойро понял главный смысл всего услышанного. Он узнал девушку -- про эту музыку взахлёб рассказывала сестра, вспоминая свою первую встречу с Нэфри Исет. Когда оборвался последний аккорд под жизнерадостный комментарий ди-джея: "Это была наша группа "Демиурги" с хитом этого сезона "Розы на свалке", а теперь о погоде в Киаре на завтра...", журналист уже знал, как напишет свою статью. Совпадений не бывает... 

*** 
   
   Машина неслась по выжженной солнцем трассе. Открытый кузов не облегчал жизнь пассажирам: пыль и песок летели в лицо вместе с раскалённым ветром. Но всё же перспектива пляжа была лучше, чем репетиция в невыносимо душном гараже Камро. Море, находившееся в двух часах езды от Киара, манило обещанием свежести. В конце концов, завтра в Энку у них ещё будет возможность порепетировать перед выступлением. 
   
   Море показалось голубовато-белёсой полосой на горизонте и выглядело, как мираж. Камро и Птах обсуждали завтрашний слёт музыкантов в Энку, перекрикивая ветер и шум автомобиля. Нэфри с Ту-Элом сидели сзади и молчали, разморенные жарой. 
   
   Птах и Нэфри знали друг друга с детства -- с момента её приезда в Киар. Он был старше на год, они учились в одной школе, иногда дрались: в степях Узлакана Нэфри воспитывалась как мальчишка, играла в мальчишеские игры и всегда готова была задать трёпку любому обидчику. Лет с четырнадцати нашли общий язык -- именно из-за музыки. Сначала пели дуэтом, пугая соседских кошек. Затем у Птаха родилась идея группы -- тогда кажущаяся абсурдной и несбыточной. Отрочество плавно перешло в юность, Айни какое-то время был даже немного влюблён в свою подружку, но она дала отворот поворот, начались обиды, и приятели расстались на несколько лет, тем более что Птах переехал жить в другой район города. И только в восемнадцать Нэфри встретила его, выступающего вместе с парнем постарше, который и оказался Камро Ризом, уже более опытным и имевшим свой круг знакомых в мире "тяжёлой" музыки. Камро скептически отнёсся к идее принять в будущую группу девчонку, но Птах настоял на прослушивании. Прослушивание состоялось у него в гараже. К концу песни суровый Риз влюбился в голос Нэфри и уже не думал о другой кандидатуре вокалиста. Барабанщик, скромненький Ту-Эл Эгмон, мальчик из аристократической семьи, подвернулся сам собой: подошёл к ним в кафе, где они почти бесплатно выступали для публики, и попросил взять к себе. Так возникли "Демиурги", а управление группой принял на себя импульсивный Камро по молчаливому согласию остальных участников. Постепенно характеры молодых людей подстроились друг под друга: Птах стал эдаким "дамским угодником" себе на уме, но без крайностей; Нэфри изредка конфликтовала с лидером, однако оба ценили друг друга, а потому вынуждены были мириться с недостатками, вырастающими, как правило, из переизбытка достоинств; Ту-Эл находился как бы немного в стороне от их распрей и с улыбкой наблюдал за спорами, никогда не вмешиваясь -- чувствовал себя слишком молодым для роли арбитра... 
   
   Машина затормозила у края набережной со стороны пляжа для местных -- не оборудованного никакими удобствами участка, освоенного неприхотливыми аборигенами Энку. Море, песчаная полоса -- и ничего, что указывало бы на цивилизацию. 
   
   Запылённая команда высыпала из седого кабриолета и, подпрыгивая на обжигающем песке, бросилась к воде. Тучи чаек взлетели с мола и скал, перекликаясь, кружась над головами. Отдыхающие поглядывали на нарушителей спокойствия и тут же про них забывали. 
   
   Нэфри нырнула -- сразу началась глубина, показались разноцветные рыбы, необычайно красивый рельеф кораллового дна и подводных скал. Девушка плыла, сколько хватало воздуха. Смутный, еще с детства вросший в её сердце страх, слился с восхищением. Мощь морской природы отпугивала и влекла... 
   
   Она заплыла подальше, обогнула скалу -- здесь не было ни души -- и легла на поверхности, раскинув руки. Пусть завтра выступление на слёте, а нос и щёки обгорят на полуденном солнце докрасна. Чепуха! Зато как приятно нежиться в воде и смотреть в небо через закрытые веки. Ты одно целое с этим миром, ты чувствуешь это, и море покачивает тебя, как в колыбели, на слабых волнах, с лёгкими брызгами оставляя привкус йода и соли на губах. Погружённые в воду, уши непрерывно улавливают какой-то шелест -- течение перебирало песок на невидимом дне. Странно и тревожно представлять, что ты висишь сейчас над глубокой пропастью, а внизу проносятся стаи рыб, парят неспешные медузы, рождаются и гибнут обитатели этой планеты, своим неведомым путем движется жизнь, которой совершенно не интересно твоё существование и которая в то же время приняла тебя в свои объятья... 
   
   Рядом послышался всплеск. Нэфри открыла глаза, приподняла голову, слегка двигая руками и паря в воде. К ней плыл Ту-Эл. Надо же, какой он смешной с мокрыми волосами! Кажется ещё моложе, чем всегда... 
   
   -- Нэфри, -- он сплюнул воду и тоже завис над пропастью, -- нужно поговорить... Без ребят... Это касается тебя... 
   
   -- Давай, -- девушка снова легла, уже не так глубоко погружая голову. 
   
   -- Если что, тебя "простукивают"... 
   
   -- Кто? -- она раскрыла глаза; Эгмон был серьёзен. 
   
   -- Органы. 
   
   -- С чего ты взял? -- что-то нехорошее забралось под рёбра, очарование моря сразу куда-то исчезло. Люди вечно всё портят... 
   
   -- У меня дядя работает в госбезопасности. Он заезжал к нам на днях, мы с ним, как всегда -- обо всём да ни о чём... Но чувствую, хочет он меня о чём-то спросить. Мы с ним от родителей подальше отошли, тут дядька и поинтересовался, случайно не Исет ли фамилия у той Нэфри, что у нас поёт... А я вижу, что он и без меня твою фамилию прекрасно знает, просто так, для завязки разговора спрашивает. Да, говорю, Исет. "Как она?" Нормальная девчонка, отвечаю. А что, мол, случилось, в чём проблема? У него чин в органах маленький, хорошо хоть это знает. "Ею интересуются. Мои. Но это между нами, сам понимаешь. Ты мне скажи, что она из себя представляет". Я, конечно, тебя нахвалил, а сам думаю: может, ошибка какая-то? Может, дядя чего перепутал? Нет. Привёл кое-что из твоей биографии -- что в КИА учишься, что аспирантка, что мама у тебя доцент археологии... Потом успокоил -- бывают, говорит, такие случаи. Люди обычно о них и не узнают -- навели о них справки, да и всё... Но я решил тебе рассказать. Мало ли. Не будут человеком просто так интересоваться, если за ним грешков не водится. Тем более, собирать о нём такие вещи: как он чистит зубы, во сколько встаёт, что ест, с кем -- извини, конечно -- спит... 
   
   Нэфри усмехнулась: 
   
   -- Это тебе тоже дядька рассказал? 
   
   Ту-Эл смутился: 
   
   -- Да нет, обмолвился просто. Имён, само собой, не называл, но... Короче, мерзкая у них работа, но никуда не денешься... Лезть приходится повсюду... 
   
   Что ж, с её личной жизнью они наверняка потерпят фиаско: при таком бешеном графике, как у неё, о свиданиях можно забыть. Пусть пороются. Вряд ли Аторо Оламис будет способен сказать им хоть что-то о шкатулке: они расстались ещё года два назад, да и не посвящала Нэфри его никогда в свои профессиональные дела, другой уровень отношений. А в том, что интерес органов связан со шкатулкой древних кемлинов, девушка была почти уверена. 
   
   -- Спасибо за предупреждение, Ту-Эл, -- Нэфри благодарно коснулась плеча юноши, и он смущённо кивнул. 
   
   -- Сильно тебя расстроил? -- с виноватой ноткой в голосе спросил Эгмон, когда они поплыли к берегу. 
   
   -- Я бы так не сказала... Ты настоящий друг. 
   
   -- Да ладно тебе! 
   
   На самом деле Нэфри напряглась. Она в некотором смятении перебирала в уме имена близких людей, к кому можно было бы обратиться за советом. Ту-Эл не хотел вмешивать сюда ребят из группы. Что ж, его можно понять -- родственников ищеек всегда по умолчанию считают "стукачами", авторитет же Эгмона в этой команде пока и так не слишком велик; но мальчик любил своё занятие, любил их всех и дорожил создавшейся дружеской атмосферой в коллективе, а потому разрушать её не хотел. Нэфри подумала, что он действительно очень благородный человек, немногие решились бы на этот шаг в наши дни. С кем поговорить? Мама сегодня улетает в горы, они не увидятся теперь долго. Не обсуждать же с нею это по международной связи! Да и не рано ли она встрепенулась? Пожалуй, лучше выждать, а пока вести себя спокойно, не навлекая излишних подозрений. 
   
   Клавишник и гитарист валялись на песке. Камро сдвинул козырёк фуражки с лица, посмотрел на подошедших Нэфри с Ту-Элом и снова откинулся на спину. Нэфри потрясла над ним мокрыми руками, Эгмон окропил Птаха. Клавишник взбрыкнул ногами, пытаясь достать обидчика, но Ту-Эл увернулся и хлопнулся неподалёку. 
   
   -- Утоплю, -- пообещал Птах и лениво перевернулся на живот. 
   
   Нэфри пристроила голову на сложенные руки, растянулась поудобнее и стала наблюдать за читающей книжку черноволосой девочкой лет девяти-десяти, мама которой разговаривала с подругой под дешёвым зонтиком для пикников. Дамы беседовали о каком-то Тартасе, который задерживал на работе одну из них, не оплачивая ни слота сверхурочных. 
   
   -- Мама, -- подняла голову девочка. 
   
   Дамы отвлеклись от разговора. 
   
   -- Мам, куда деваются кометы? 
   
   -- Какие ещё кометы? 
   
   -- Тут написано: "В год, когда пролетела комета Валлеро, были сильные засухи и мор"... А куда они улетают? 
   
   -- Наверное, сгорают на солнце, -- небрежно бросила мамаша. 
   
   -- А если комета упадет на Тийро? 
   
   -- Они не падают на Тийро. Он окружен атмосферой. Кометы сгорают ещё в небе, -- даму начал утомлять этот разговор -- конечно, перемывать косточки начальнику было не в пример интереснее. 
   
   -- А на другие планеты кометы падают? -- продолжал допытываться ребёнок. 
   
   -- На другие -- падают. Наверное... 
   
   -- А сколько всего планет? 
   
   -- Слушай, Кэчи, почитай свою книжку, а! Ты же видишь: взрослые разговаривают! -- не выдержала мать, но тут вмешалась подруга: 
   
   -- Кэчи, планет у нас пять, -- объяснила она. -- Ясури, Тийро, Дигото, Орони и Сонно. У нашего Тийро есть спутник -- Юто. А воздух есть только на Тийро... 
   
   Нэфри вздохнула: девочке простительно, а вот подруге матери стоило быть в курсе, что Орони ближе к Тийро, чем Дигото. Госпожа Исет была бы расстроена, заметив, что Нэфри в девять лет не знает строения солнечной системы. Впрочем, если вместо того, чтобы уделять внимание мировосприятию дочери, она обсуждала бы с подругами мерзавца-начальника, так бы и получилось... 
   
   И тут девушку что-то зацепило в только что прозвучавших и уже переосмысленных словах. Пять планет солнечной системы... Серебристая Ясури, голубоватый Тийро, бронзовая Орони, зеленоватый Дигото и темно-серый, почти чёрный Сонно... Пять шаров похожих оттенков из шкатулки древних кемлинов... Нет ли здесь какой-то связи? Ясури... На ней шлейф из серебристо-серых туч, и учёные предполагают, что там существуют все предпосылки для относительно скорого зарождения жизни -- когда пройдёт несколько миллионов лет и жар от светила уменьшится. На Ясури есть атмосфера, но воздух пока ядовит... Тийро богат океанами и морями, из которых вышло всё живое. Из космоса он выглядит голубоватым. Орони изображают коричнево-красной или бронзовой, атмосфера на ней, как и на Юто -- никакая, тонюсенький незначительный слой. Но переизбыток действующих вулканов -- их пламя можно наблюдать в мощные телескопы. Орони в средневековье называли чертогами Протония, где отбывают муки грешники. В прошлом веке, на заре становления такой науки, как астрономия, предполагалось, что зеленоватый цвет огромного Дигото -- результат обилия на планете зелени. Однако впоследствии причиной такого оттенка оказались облака газов, заволокших Дигото плотным слоем. Мертвый чёрный Сонно не имел атмосферы вообще, был едва различим и изобиловал залежами различных металлов. 
   
   Ясури, Тийро, Орони, Дигото и Сонно... Серебряный, голубой, бронзовый, зелёный и чёрный... Странная радуга, как на крышке шкатулки... Нет ли здесь связи? 
   
   -- Нэфри! -- в третий раз окликнул её Камро. -- Ты что, спишь? 
   
   Девушка очнулась и оглянулась через плечо. Парни стояли, готовые уходить. Нэфри поднялась. 
   
   -- Пойдём, перекусим, -- сказал гитарист. -- Или ты сгореть захотела? 
   
   -- Сгореть?.. -- машинально переспросила она, глядя на него без всякого выражения. 
   
   Пляж пустел. Люди спасались бегством от полуденной жары. В этот момент в машине, позабытый на заднем сидении, пиликал мобильный телефон Нэфри. 
   
   Музыканты пообедали в небольшой забегаловке на набережной. Белокожий Птах слишком подрумянился и сообщил остальным, что больше он сегодня на пляж ни ногой. 
   
   -- Ну всё, тогда едем к Лико, -- решил Камро Риз. -- Перекантуемся до завтра у него, там будет видно... 
   
   Машина едва завелась -- ещё бы, простоять на такой жаре! Камро включил радио и вывернул на городскую трассу. Местные ди-джеи крутили их песню про розы на свалке. Птах принялся было подпевать, но Камро задушил его начинания в зародыше, попросив заткнуться и подкрепив невежливую свою просьбу замечанием о том, что у клавишника напрочь отсутствует голос. 
   
   -- Зато я вот так могу! -- Птах спорить не стал, а пробренчал пальцами на губах что-то вроде "блюм-блюм-блюм". 
   
   -- Вот, вот твоё истинное лицо... 
   
   Клавишник скосил глаза к переносице и оглянулся на Нэфри с Ту-Элом. Девушка не смогла сдержать улыбку, закрыла лицо рукой. Парни захохотали, причём не над кривлянием Птаха, а над её реакцией. Правда, смех Эгмона был слегка настороженным: юноша всё время поглядывал на Нэфри, словно силясь угадать, о чём она думает после его сообщения. Клавишник же веселил её, чтобы она легче перенесла скорую встречу с Лико. 
   
   Дом гитариста Лико, сменившего за свою жизнь множество групп, но нигде толком не удержавшегося более полугода, походил на большое замусоренное общежитие. Нэфри не любила здесь бывать и недолюбливала самого хозяина, который считал женщин существами вторичными и тупыми, а в доказательство постоянно держал при себе по три-четыре дурочки-поклонницы, меняя их, как перчатки: приезжая в Энку, "Демиурги" ещё ни разу не встречали у него прежних сожительниц. Будучи помоложе и повспыльчивее, Нэфри однажды опустилась, как она считала, до спора с этим тридцатисемилетним вечным подростком. Всё это вылилось в аргументы, мало относившиеся к предмету спора. Он довольно грубо высказался насчет того, что "бабы" -- курицы-мутанты, которые отлынивают от своей прямой обязанности нести яйца. Нэфри среагировала не лучше: "Ты их носишь всю жизнь, а ума тебе это не добавляет". Камро и Птах едва оттащили разъяренного Лико от дерзкой девчонки. С тех пор хозяин "ночлежки" и Нэфри держались друг с другом натянуто, но Лико больше не рисковал задевать женщин в её присутствии и даже делал некоторые попытки к примирению. Однако его дружба была девушке абсолютно не нужна. С Лико находил общий язык лишь Камро. 
   
   Самое лучшее, что было в "общежитии" гитариста, -- это компьютер. Нэфри и теперь, ополоснувшись под душем в его вечно грязной ванной, надев майку с шортами прямо на мокрое тело, потому что прикасаться к полотенцам желания не было (мало ли кто ими мог вытираться), и с отвращением выскочив в комнату, первым делом забилась в угол, к монитору. 
   
   -- ...А эта подлюка мне и говорит: "Лико, ты охренел!", -- громыхал из соседнего помещения хрипловатый бас хозяина. -- Нет, ты представляешь?! Мне!.. 
   
   Нэфри поднялась и громко захлопнула дверь. Лико сразу сбавил тон. Всё, это последний раз. Девушка дала себе слово, что в следующий приезд остановится в гостинице, пусть на это и уйдёт неприличная сумма денег: владельцы гнули втридорога, пользуясь курортной кредитоспособностью отдыхающих. Если Камро выгодно поддерживать связи с музыкальным миром в лице Лико, пусть поддерживает. Но без неё. 
   
   Нэфри набрала пароль и вошла в свой почтовый ящик. На эту дурацкую бесплатную "электронку" вечно сыплются целые горы всевозможных рассылок, но в такой ситуации, как сегодня, выбирать не из чего. Собираясь уничтожить очередное письмо, девушка уже занесла палец над клавишей "палач", но вдруг остановилась. Это не походило на рассылочного паразита. Отправитель -- некий Рато Сокар, и в этом имени было что-то знакомое. 
   
   "Здравствуйте, уважаемая Нэфри Исет! -- так начиналось письмо. -- Осмелился Вас побеспокоить в связи с тем, что собираю материал для своей новой книги. Вполне возможно, что Вы не знакомы с моими работами, и потому я оставляю на них ссылку... Простите за навязчивость, но мне необходимо встретиться с Вами в самое ближайшее время в связи с Вашей профессиональной деятельностью. Не сочтите за труд ответить или перезвонить вот по этому телефону... С уважением, Рато Сокар". 
   
   Нэфри поскребла пальцами висок. Неужели это какая-то ловушка? Раньше у неё и тени подобной мысли не мелькнуло бы, но в свете предупреждения Эгмона всё переворачивается с ног на голову. Это уже попахивало манией преследования. Стоять! 
   
   Он ведь дал ссылку! Протоний, как не хочется чувствовать себя обязанной Лико! Может, потерпеть до послезавтра и забраться в сеть с домашнего компьютера? Угу, а хватит его, терпения этого самого? Ладно, решила Нэфри, куплю ему потом карточку, чтобы не плакал... 
   
   Страничка Сокара в сети оказалась любопытной. Там были выложены уже опубликованные в печати книги этого писателя... Весьма нестандартный подход к научным догмам... Девушка со сверхъестественной скоростью пробегала глазами по строчкам его работ, по иллюстрациям, фотографиям... 
   
   Через четверть часа Нэфри набирала ответ, в котором назначала писателю встречу в "Артемизе" на восемь часов вечера в воскресенье. То есть, послезавтра. 

*** 
   
   -- И вы с такими травмами ходите?! -- ужаснулся "распеленавший" Нойро участковый хирург-травматолог и указал ему лечь на кушетку. -- Да вам как минимум месяц ещё нужно отлёживаться! 
   
   Его пальцы прошлись по свежим рубцам, краснеющим на теле журналиста. Нойро разглядывал серый от пыли потолок и морщился от боли, когда врач прижимал шрамы слишком сильно. 
   
   -- Это чудо, что вы не стали инвалидом! Кто вас оперировал? 
   
   -- А что, плохо зашили? -- уточнил пациент. 
   
   -- Зашили вас на удивление хорошо. Но ходить на работу и вообще много двигаться -- это неосмотрительно с вашей стороны... 
   
   -- У меня есть шансы на восстановление или... -- Нойро сделал жест, будто что-то смял и выбросил. 
   
   -- Гарантии вам не даст никто. Повреждены очень глубокие слои ткани. Подозреваю, что на бедре была разорвана артерия, а на месте её соединения, скорее всего, образуется рубец. Чем это грозит организму, я думаю, объяснять не требуется? Вам просто необходимо наблюдаться у кардиолога и в случае каких-то жалоб немедленно госпитализироваться... Немедленно! -- травматолог прочистил воспалившийся участок на плече, смазал его какой-то жгучей химической мазью, наложил повязку. 
   
   -- Вы имеете в виду опасность тромба? 
   
   -- Да. И это не шутки. В паху справа сильно воспалился лимфоузел, а это говорит либо об инфицировании, либо о переутомлении. Ваш организм сейчас работает на износ. Что называется, "в режиме красной лампочки"... 
   
   -- А можно как-то проверить, образовался или не образовался этот рубец? 
   
   Врач посмотрел на него, как на лепечущего всякие глупости ребёнка, и сбросил с пинцета использованный тампон. 
   
   -- Знаете, не нравится мне ваш случай... -- он стянул перчатки и сел за стол. -- Почему вы не хотите указать обстоятельства и причину такого ранения? Подобные повреждения может нанести лишь очень крупный зверь, скорее всего, из отряда кошачьих... 
   
   -- Сенокосилка не устраивает? -- Нойро поднялся и стал одеваться. 
   
   -- Как вам будет угодно. Я могу написать хоть "бензопила"... -- травматолог принялся строчить что-то на одной бумажке, на другой, третьей; давно застегнувшийся даже одной рукой журналист заскучал. -- Так, из фиксирующего корсета не вылезать... Ноге как можно больше покоя... Вот рецепт на необходимые вам препараты. Направление на рентген: рёбра у вас, на мой взгляд, срослись удовлетворительно, однако проверить не мешает... Сдадите кровь на лейкоциты и помеченные галочками инфекции... Прививку от столбняка настоятельно рекомендую, -- он значительно двинул бровями: -- Ваша бензопила могла оказаться и бешеной... 
   
   -- Да, доктор... -- вздохнул Нойро, прикидывая в уме, сколько времени и сил ему придётся потратить на поликлинику и как это совместимо с рекомендациями покоя. -- Таких бешеных бензопил я ещё не встречал... 
   
   -- Ну всё. До встречи во вторник. Результаты -- с собой на руках. Жду вас в половине восьмого утра, талоны в регистратуре лучше брать в шесть... 
   
   Нойро подпёр щёку ладонью, посмотрел на него с полминуты, взял ворох бумажек и, подтянув к себе костыль, поднялся. 
   
   -- У вас какие-то вопросы? 
   
   -- Доктор... Как вы думаете, почему я раньше обходил ваше заведение десятой дорогой?.. 
   
   Травматолог невесело усмехнулся: 
   
   -- Да, наверное, потому что до этого не имели дела с бензопилами... 
   
   Нойро тяжело вздохнул: 
   
   -- Кажется, я попал... До свидания... 
   
   -- Всего доброго. 
   
   Журналист вышел на улицу, надел тёмные очки и взглянул на часы. Визит к врачу растянулся почти на три часа, причём около двух ему пришлось просто просидеть в очереди. Проще дуло к виску, чем бегать на обследования... 
   
   Пора на встречу с Сокаром, благо, хоть музей находится через два квартала от поликлиники... 
   
   Нойро присел на скамейке у главного входа в тени пальм. Писателя ещё не было, электронное табло на фасаде показывало 18:55. Потревоженные хирургом раны исходили тянущей болью, в тугом корсете было очень жарко, больше всего на свете сейчас хотелось лечь. Наверное, правда "режим красной лампочки"... 
   
   Вокруг -- толпы туристов на замусоренной площади. Люди текут в подземные переходы метро, выныривают из них, спешат по своим делам или же неторопливо прогуливаются, фотографируя сомнительные достопримечательности обшарпанного района -- самого древнего района Киара... 
   
   -- Господин Сотис? -- окликнул Нойро уже знакомый бесцветный голос. 
   
   Журналист оглянулся. К нему спешил крепкий мужчина лет под сорок, небольшого роста, шатен, в очках. Несмотря на жару, поверх белой майки этот самый обычный и ничем не примечательный человек надел чёрную жилетку. Глядя на него, Нойро внезапно ощутил в душе что-то золотистое, стало спокойно, легко. 
   
   Они пожали друг другу руки. 
   
   -- Можно просто Нойро, -- сказал журналист. 
   
   -- А меня -- просто Рато, -- сравнял счёт писатель. -- Я хотел пройтись с вами по музею, но раз вы... -- он покосился на костыль и заметно смешался. 
   
   -- Тогда давайте пройдёмся, -- ответил Нойро, продемонстрировав, что его ещё рано записывать в калеки. 
   
   Они взяли билеты и отправились по залам. 
   
   -- Я кемлин, -- заговорил Сокар, разглядывая экспонаты, -- но живу с семьёй далеко отсюда, в Сузалу... У меня двойное гражданство. 
   
   Нойро намеренно не задавал вопросов относительно целей, преследуемых писателем в результате их встречи. Личное знакомство выявило, что Сокар гораздо более спокойный и уравновешенный человек, чем казался по телефону. Быть может, вчера у него был не очень удачный день... 
   
   -- Нойро, вы никогда не задавались вопросом, почему в сердце Кемлина нет почти никаких свидетельств, которые раскрывали бы тайны нашей истории? 
   
   -- А это чем не история? -- Нойро указал снятыми очками на череп, когда-то предположительно принадлежавший первобытному кемлину; голова древнего человека, который в незапамятные времена жил на территории нынешнего Киара, отличалась от остальных экспонированных в этом крыле черепов высоким лбом, симметричными пропорциями лицевых костей и правильным округлым затылком. Нижняя челюсть отсутствовала. 
   
   -- Это тоже история, но не совсем та, о которой я веду речь... Присмотритесь к этому черепу. Вас не смущает правильность его черт? Это существо каменного века ничем не отличается от нас с вами. А ведь ему не меньше трёхсот тысяч лет, -- Сокар прищурился и вгляделся в табличку под стеклом. -- Триста двадцать... 
   
   -- И о чём это говорит? 
   
   -- Обратите внимание на его соседей. Покатые лбы, выпирающие надбровные дуги, впалые глазницы, массивные челюсти... Это более привычно нашим представлениям о древнем жителе нашей планеты, не так ли? Этому двести пятьдесят тысяч лет, он найден в Узлакане. Этому -- триста тысяч, район близ нынешнего Энку... Эти люди существовали почти бок о бок... 
   
   -- И что же не так в этом самом черепе? 
   
   -- Он слишком правилен. Не говоря уже о том, что слишком утончён для обитателя пещер. Не удивлюсь, если при компьютерной обработке для воссоздания внешнего облика его хозяина окажется вдруг, что парень был высоким, стройным блондином, вашего, к примеру, роста и комплекции, с такими же голубыми глазами и осанкой. Походит ли такой портрет на эту картинку? -- он указал на табличке нарисованные этапы эволюции человека: обезьяна на каждом кадре распрямлялась, превращаясь в современника Сотиса и Сокара. 
   
   -- Возможно, тут какая-то ошибка, опечатка на ярлычке... Может, ему не триста двадцать тысяч лет, а, скажем, тридцать две или вообще три тысячи двести? 
   
   Сокар покачал головой: 
   
   -- Я задавался этим вопросом и обращался к специалистам. Ошибки нет. 
   
   -- Тогда в чём, на ваш взгляд, загвоздка? 
   
   -- Не знаю. Меня всегда смущала его изысканная правильность. Как у манекена, вы не находите? 
   
   -- Вы считаете, что это искусственное создание, типа биоробота? По-моему, это слишком фантастично... 
   
   -- Или просто человека иной расы, -- договорил Сокар. 
   
   -- Иной -- это чьей? 
   
   -- Светлые волосы и белая кожа у людей, живущих в жарких странах -- неужели это не противоестественно? А ведь кемлины сохраняли свой облик на протяжении многих тысяч лет, не меняясь. До вторжения войск Гофтенстаха, разумеется... Генетически в человеческом организме заложено стремление сохранить информацию ДНК более тёмных родителей, и со временем блондины исчезают, вытесняемые смуглыми брюнетами и шатенами, -- он усмехнулся и взъерошил свои волнистые каштановые волосы. -- Но в семьях кемлинов происходит обратное: чем больше проходит времени после нашествия северян, тем вернее облик нашего народа возвращается к первоначальному. Вот ни за что не поверю, что у вас в роду никогда не было северян! 
   
   -- Куда там! У нас даже есть семейное предание, будто мой прапрадед... или прапрапрадед... я уже и запутался... принимал присягу под знамёнами Гофтенстаха... 
   
   -- Вот видите. И я прихожу к мнению, что в кемлинах кем-то генетически и, не исключено, искусственно заложена информация о том, как мы должны выглядеть в идеале. Я не знаю, кому и зачем это нужно. Но ни в Узлакане, ни в Сузалу, ни на Рельвадо, ни в Северине, ни на Околе -- да, собственно, нигде больше вы не найдёте этот типаж. Если, конечно, это не иммигрировавший кемлин. 
   
   -- Тогда светловолосые белокожие кемлины, если следовать вашей теории, уже давно вытеснили бы с лица планеты всех черноволосых и смуглых представителей других народностей... 
   
   -- Да, но не стоит забывать, что кемлины также и неправдоподобно миролюбивая нация. Они всегда оборонялись, бывало -- междоусобничали, но никогда не вели захватнических войн. Что для зверя по имени человек весьма странно, верно? 
   
   -- Не знаю, что вам на это сказать... -- пожал плечами Нойро. -- Надеюсь только, что вы пригласили меня сюда не для того, чтобы на примере моего "типажа" рассказать о нашем этносе и его истоках? 
   
   Сокар широко улыбнулся: 
   
   -- Я вас таким и представлял, читая ваши статьи, -- ироничным скептиком со светлой головой. Светлой не в смысле пигментации волосяного покрова... 
   
   Нойро не поддался на лукавую лесть и продолжал вопросительно смотреть на собеседника, чуть приподняв бровь -- кстати, более тёмную, чем волосы, и этим самым немного искажавшую представление писателя о внешнем виде "истинного кемлина". 
   
   -- Давайте я просто вкратце сообщу, о чём собираюсь написать в своей новой книге. У меня есть непоколебимая уверенность в том, что прежде существовала единая древняя цивилизация. И её духовный, культурный, а не исключено также, что и технический центр вполне мог находиться здесь, в Кемлине. Вследствие каких-то природных либо искусственно вызванных катаклизмов на нашей земле произошло опустынивание... Прежний Кемлин не вымер, но переродился. Возможно, была волна миграций, и не одна. Со временем утратились знания о корнях нации, люди скатились в каменный век, всё пришлось начинать заново. И всё же кто-то позаботился о ростках, кто-то бросил семена роз в песок, чтобы когда-нибудь те проросли и вспомнили своё прошлое, вновь постигли знания древних предков, вернули человечеству утраченное... 
   
   Где-то Нойро уже слышал подобную аллегорию... Да уж, в фантазии об избранности, а также обо всём остальном -- эзотерическом и оккультно-мистическом -- Рато Сокару сложно отказать... Конечно, почему бы и не быть так, как он описывает, но вот где то, что можно "пощупать руками"? Без "наглядного пособия" все его слова -- лишь ноша для ветра. 
   
   -- И чем я могу помочь вам с "розами"? -- уточнил журналист. 
   
   -- Ваши работы привлекают внимание. Не могут не привлекать. В вас чувствуется дыхание Святого Дейтерия. Вроде как тот самый генетический код, который не вытравить никакими примесями инородного. Я перечитал почти всё, что вы писали, причём писали как очевидец, а не компилятор. И это невозможно не ценить. Вот он -- истинный профессионализм в моём понимании. 
   
   -- Это ещё не профессионализм... -- вздохнул Нойро, вспомнив, что послезавтра ему придётся общаться с Гэгэусом, и тот вряд ли погладит его по голове. -- Писать объяснительную левой рукой -- вот это профессионализм... 
   
   -- Объяснительную? 
   
   -- Да это я о своём, простите... Рабочие моменты... Итак, вы хотите, чтобы я написал о какой-то прошлой цивилизации, или... 
   
   -- У вас сохранились дополнительные материалы о Туллии? 
   
   -- Вас интересуют останки ящеров в ледниках? 
   
   -- Меня интересует всё. Меня интересуют также ваши поездки в Леллию, Окол, Варбато, Мозус... И, конечно, Рельвадо... 
   
   -- Вам известно о Рельвадо? До выхода статьи? Вы что, следите за мной? 
   
   -- Нет. Я не знал, что это тайна: мне сообщили, что вы в сельве, когда я звонил вам домой перед Новым годом... 
   
   -- Понятно. Но огорчу вас: в Рельвадо я занимался настоящим, а не прошлым. Насчёт прошлого -- не ко мне... 
   
   Сокар кивнул, соглашаясь: 
   
   -- Я позаботился и об этом. Причина и следствие, следствие и причина. Ваше настоящее мне так же интересно, как археологическое прошлое. Я нашёл и археологов, которые согласились помочь мне в моих поисках... Знаете, за что я очень люблю морские раковины? Не эти плоские ракушки, а настоящие, витые, словно бараний рог, и такие разнообразные... Каждый их виток -- это целая история. Каждый, если знать, как смотреть, рассказывает о приливах, отливах, штормах, похолоданиях... Но внутри раковины сидит моллюск -- такой, каков он сейчас, давно позабывший обо всех прошлых невзгодах. Он борется за жизнь в настоящем и не способен думать о будущем. Моллюск -- это мы, раковина -- следствие, а вот витки -- это причина... Неужели мы так и останемся моллюсками, неужели наплюем на знаки Святого Дейтерия, оставленные в самом нашем естестве? 
   
   -- С этого места, пожалуйста, поподробнее... -- приостановил живописание Рато Сокара журналист. 
   
   -- Я давно вынашиваю планы вторгнуться на территорию выстроенной на руинах древнего Киара корпорации "ЦЕЮ". У меня есть стопроцентная уверенность, что там мы найдём больше ответов на загадки и ребусы древних, которые постарались раскидать ключи к ним по всей планете. Похоже, они надеялись, что кто-нибудь начнёт рано или поздно подбирать эти подсказки. Не желаете мне в этом помочь?.. 

*** 
   
   Встреча с Рато Сокаром взбудоражила мысли журналиста. Его неосуществимая идея проникновения в сердце "ЦЕЮ" казалась и пугающей, и привлекательной. А ведь правда неспроста учредители этого комплекса облюбовали именно Агиз. Казалось бы, пустыня -- кому она нужна? Мёртвое, бесплодное царство: ни тебе полезных ископаемых, ни сельхозугодий. Для чего пресловутая секретность, словно на военном объекте? Откуда этот полумистический страх вокруг всего, что касается корпорации? Ведь даже Хаммон, друг Элинора, живущий на другом континенте, далеко-далеко на Востоке, и тот боялся разговоров о своём прежнем месте работы... Что-то тут не то... И всё сходится на одном перекрёстке: Элинор -- "ЦЕЮ" -- какой-то таинственный город древних кемлинов... 
   
   Но проникнуть туда, на эту ревностно охраняемую от чужих глаз территорию?.. Молодой человек прежде и не помышлял совершить столь дерзновенный поступок -- но вот его находит некто, встряхивает за шиворот, как котёнка, и в голове у добропорядочного гражданина Дейтерием забытой страны всё переворачивается. Почему? Почему он не имеет права знать, чем жил его народ, откуда пришёл, что делал в те незапамятные времена? Кому это мешает? 
   
   Нойро доплёлся до комнаты, разделся, расстегнул и со стоном содрал с себя стягивавший рёбра и плечи корсет. Тело дрожало от боли и усталости, правая нога отнималась, стреляя через нервные окончания прямо в сердце электрическими жалами. 
   
   Он закусил губы, сделал шаг до кровати, упал на постель. Слёзы помимо воли брызнули из глаз. Нойро полежал, свернувшись и обняв левой рукой плечо правой, выровнял дыхание, расслабился. Силы едва теплились в нём, все мысли сосредоточились на брошенном у двери пакете с лекарствами, на флакончике с обезболивающим. Проглотить таблетку и забыть обо всём... 
   
   Он коснулся ладонью рубцов на бедре. Мясо... Раскромсанное, уродливое, никчёмное мясо, угрожающее жизни... Свежие шрамы откликнулись отчаянной болью. Нойро вскрикнул. На память пришёл образ целителя, который с нечеловеческим терпением часами сидел над ним, беспомощным и растерзанным, мягко водил своими волшебными руками над этими же ранами, и пытка прекращалась. И если он, посторонний, видел в этом месиве из плоти часть его, Нойро, сущности, то как может сам Нойро с ненавистью смотреть на себя? Посчитай себя калекой -- и станешь калекой, даже если физически ты цел и невредим... 
   
   Вспоминая Элинора, молодой человек неосознанно провёл ладонью над бедром, повторяя движения целителя. Боль отодвинулась из-под его руки, как отодвигается волосатая гусеница, если её потревожить. Нойро слегка удивился, провёл ещё раз, ещё... "Гусеница" извивалась, покалывала в ранах своими волосинками, но уменьшалась в размерах. Ему так хотелось уничтожить её совсем, что журналист лишь через двадцать минут упорной борьбы с нею понял: такой концентрации сил и желания он не достигал ещё никогда в жизни. Боль почти стихла. Непонятно, куда она делась, непонятно, что он сотворил. "Гусеница" просто рассосалась. 
   
   Совершенно позабыв про таблетки, которых он жаждал ещё двадцать минут назад, Нойро приподнял подушку и сел, дотянувшись рукой до столика, где лежал пропущенный им номер "Вселенского калейдоскопа". 
   
   Полосы Нойро Сотиса, если не считать той статейки, которую он успел сдать ещё до отъезда в Рельвадо, были забиты всякой чепухой о нравах и обычаях, праздниках и ритуалах различных древних и современных племён, живших либо ныне живущих на планете. Конечно, Гэгэус поручил это Данио, загруженному и своими делами по горло, а тому ничего не оставалось, как накопать материал в сети и обработать -- конечно, грамотно, с проверкой достоверности, но не столь живо и колоритно, как оформлял свои статьи. Так действовали в бедненьком журнальчике "Тийро и космос", руководство которого не могло позволить себе высылать корреспондентов в командировки. Недаром Гэгэус плевался огнём -- всё-таки многие читают журнал именно из-за живописных мини-повестей Нойро, в которых видно, что он всё накопал своими руками, ощупал со всех сторон, пережил и перечувствовал. 
   
   Замред Самати выдал на гора длинную, явно заказного характера статью, претендующую на жанр "расследование". Правда, расследованием в ней и не пахло. Статья называлась "Уснуть и не проснуться? Факты и вымысел". Нойро что-то задело, непонятно, что именно (просто где-то на втором-третьем плане сознания вспыхнул и тут же погас ярко-алый символ, похожий на призыв к вниманию, восклицательный знак), и он задержался на тексте. 
   
   Череда таинственных смертей молодых и не очень молодых чиновников, бизнесменов, военных прокатилась по стране, будто отравленная волна. Поначалу, после гибели первых трёх-четырёх человек, никто не заметил никаких странностей: люди состояли на учёте у врачей, а потому их родным и в голову не пришло забить тревогу. Но дальше стали появляться вопросы, потому что засыпать и не просыпаться стали совершенно здоровые мужчины (женщины -- значительно реже). Врачебное заключение патологоанатомов "сердечная недостаточность" перестало удовлетворять родственников погибших. А что ещё могли написать врачи в графе "Причина смерти", если человек тихо и мирно, без особенных стрессов накануне, без приёма каких-либо препаратов, отходил ко сну, а утром его никто не смог добудиться? Недаром в циничной среде журналистов эта новость уже месяца полтора была известна как "смерти в кроватях". Бездушно, но ёмко. 
   
   Самати выполнил задание Гэгэуса, однако сделал это несколько туманно. У Нойро, мало знакомого с фактами, как и у любого стороннего, но любознательного читателя, осталось впечатление, что замред выстроил в своей статье одну большую загадку, предполагая в следующем номере развить тему. В принципе, законам жанра "расследования" это отвечало -- подогреть читательское внимание, распалить... Но это хорошо только в одном случае: если знаешь ответ. Знал ли ответ Самати? Возможно. Только никому об этом не говорил. Что ж, надо будет посмотреть продолжение материала... 

3. Дочь шамана 
   
   Исследовательская лаборатория КИА, 6 апреля 1977 года. Ни одного человека в столь поздний час воскресенья... На вахте дремлет охранник. 
   
   Шаги в пустом коридоре были чем-то противоестественным в это время, они нарушили сон вахтёра, и тот привстал, немного удивлённо выглядывая из своего стеклянного "загончика". 
   
   Их было двое -- сотрудник института и незнакомый мужчина с усталым лицом. Оба несколько недовольны. 
   
   -- Открой нам, -- мрачно сказал доцент Туас, по совместительству -- заместитель заведующего лабораторией -- и, соблюдая формальность, шлёпнул по стеклу своим пластиковым пропуском. 
   
   -- Вы к себе? -- уточнил охранник, снимая с пульта помещения, подотчётные Туасу. 
   
   -- Да. Он -- со мной, -- учёный кивнул на своего спутника, и оба прошли через разблокированную "вертушку". 
   
   Мужчины не разговаривали. Мэтр Туас отпер дверь в комнату, состоявшую из сплошных выдвигающихся секций. Его усталому попутчику здесь всё было в новинку, и тот без особенного интереса озирался по сторонам. Туас сверился с листочком в своей руке, пробежался глазами по номерам ячеек, набрал комбинацию цифр на замке. Второй мужчина ждал, не сходя со своего места. Доцент выдвинул секцию, заглянул и вспомнил Протония. Второй чуть нахмурился. 
   
   -- Их забрали отсюда. Теперь они либо в запаснике при музее, либо у кого-то с кафедры, -- объяснил Туас, раздражённым толчком загоняя пустой ящик на место. -- Если в музее, это полбеды: я там кое-кого знаю. А вот если у археологов, то с ними будет возни... 
   
   -- Их нашла девица, -- заметил усталый. 
   
   -- Да... но она вроде студентка или аспирантка... Так, вошка... Либо они у Лада, либо... 
   
   Но усталый гнул своё: 
   
   -- Девица аспирантка, но у неё мать -- доцент... Проверьте Лада, наши поговорят с девицей. 
   
   -- Господин Аанакор, я всё выполню. Один вопрос, который меня, как учёного и не вашего сотрудника очень заинтересовал в связи с этой работой: для чего они всё-таки предназначены? 
   
   Усталый не удостоил его взгляда, повернулся и вышел. 

*** 
   
   Нэфри вытащила подножку мотоцикла и бросила его во дворе, поленившись открывать гараж в отсутствие придирчивой мамы. 
   
   Ещё сегодня утром, в Энку, она и представить себе не могла, каким окажется этот вечер. Субботний слёт пролетел быстро, зрителей было много, жара и усталость не чувствовались. Нэфри была рада, что вместо возвращения к Лико парни решили отметить встречу в большой компании на пляже. Много говорили, много пели, вели философские беседы или болтали впустую, шутили и глупили -- всего хватало. Нэфри любила сборища, когда ничего конкретного не запоминаешь, всё сливается в общий ком, оставляя лишь впечатление от искр, рождённых столкновениями самых разных энергий -- это самая мощная подпитка людей друг от друга, когда не остаётся обиженных или обделённых; это, на взгляд девушки, было наиболее правильной формой обмена. 
   
   Но в этот раз всё пошло чуть-чуть по-другому. Нэфри поневоле запомнилось одно обстоятельство, слегка подпортившее настроение. Везло ей на "гадалок". Вот и на пляже к ней прицепилась подружка одного из энкских музыкантов, девица экзальтированная, из хиромантов-самоучек. Она буквально навязала Нэфри своё общество, рассорившись по какой-то пустячной причине с приятелем. Девушка делала вид, что слушает её болтовню, иногда отвечала на вопросы. В конце концов "гадалка", естественно, полезла разглядывать её ладонь, рассыпаясь в комплиментах вокальным данным и обаянию собеседницы. 
   
   -- Ты такая порывистая, -- сообщила она великую тайну, царапая ногтем по линиям на ладонях Нэфри. -- У тебя было много парней... 
   
   "Угу, целых двое, -- подумала та, но не стала разубеждать её. -- В общем-то Аторо Оламис вполне подходит под категорию "много"... После общения с ним даже я чувствовала себя как потерпевшая стихийное бедствие"... 
   
   -- Ещё у тебя много способностей в разных областях... 
   
   "Птах очень любит распространяться о наших школьных годах"... 
   
   -- Ты хочешь сделать что-то, что перевернёт этот мир... 
   
   "А кто этого не хочет? Тем более, если он такой порывистый и если у него было так много парней, как у меня"... 
   
   -- Ты спасла человека... 
   
   -- Почему ты так решила? -- независимо от Нэфри подключился её язык. 
   
   -- Линии такие. Вот, сама смотри... 
   
   -- И что? 
   
   -- Это говорит о каком-то очень сильном поступке, жизненно важном и переломном. 
   
   -- Так и говорит, что я спасла чью-то жизнь? 
   
   -- Мне так показалось. А что, ещё нет? Значит, вот-вот спасёшь. Это как раз текущий период времени, плюс-минус... -- "гадалка" понизила голос: -- Ты ведь умеешь?.. 
   
   -- Умеешь? Что -- умеешь? 
   
   -- Ну, сама знаешь... Покидать тело... 
   
   -- А ты? 
   
   -- Да, иногда. Я потому и верю во всё это. Сначала я смутно чувствовала разные странные вещи, но теперь начинаю постепенно разбираться, что есть что. Я смотрю на твою руку, и у меня проносятся в голове какие-то образы, символы. Иным я могу дать название, но чаще они необъяснимы. Всё-таки хиромантия -- великая вещь. Если умеешь в ней разбираться... 
   
   Нэфри уже забыла про всех остальных, они отошли с девицей подальше, чтобы слышать друг друга. 
   
   -- Извини, у меня вылетело из головы -- как тебя зовут? 
   
   "Гадалка" понимающе улыбнулась: 
   
   -- Жемми. 
   
   -- Ты давно умеешь "выходить"? 
   
   -- Куда? 
   
   -- Из своего тела... 
   
   -- В первый раз -- в пять или в шесть лет, точно не помню. Маленькая была. Испугалась до протоников, даже заикалась и не спала по ночам. Второй -- в десять. Потом ещё пару раз получалось. В последний раз -- в прошлом месяце. Я даже сквозь пол теперь проходить умею. Жалко, не видит никто... Интересно, а мы бы друг друга увидели, если бы пересеклись, Нэфри? Как думаешь? 
   
   -- Думаю, увидели бы... Так ты не по своему желанию "выходишь"? 
   
   -- Нет, случайно... А разве можно по желанию? 
   
   -- Да. Ты оставь мне свой телефон, Жемми. Я обязательно тебе позвоню. 
   
   -- Это здорово! -- обрадовалась "гадалка". 
   
   -- Сколько тебе сейчас лет? 
   
   -- Двадцать... скоро будет... -- Жемми снова взяла её руку. -- Подожди, дай ещё посмотреть. У тебя интересная рука, много всего появляется, ярко... 
   
   -- Ты не боишься прослыть сумасшедшей? 
   
   -- А чего мне бояться? Я и так ею слыву, -- засмеялась девушка и слегка изменилась в лице, но тут же постаралась принять непринуждённый вид. 
   
   От Нэфри не ускользнула её мимика: 
   
   -- Что ты там увидела? 
   
   -- Я... обычно не говорю такого... И ещё так ярко... 
   
   -- Что, неужто смерть от скорости или воды? -- усмехнулась та. 
   
   -- Нет. Это странная смерть. Её принесёт тебе мужчина. Твой мужчина, который тебе не будет принадлежать. Это как-то так... -- она покрутила руками с растопыренными пальцами друг вокруг друга, -- как-то так... запутанно... Тебе принадлежать не будет -- и в то же время твой... И эта смерть... -- Жемми раздумывала, продолжая совершать вращательные движения кистями. -- Ай, да не слушай ты меня! Я сама ничего не понимаю! Забудь! А то станешь мужиков бояться... 
   
   -- Ну и каким ты его себе представила? 
   
   -- Понимаешь, это один образ. Он сливается и со скоростью, и с водой, и с человеком... Вроде полёта на гребне волны... 
   
   Они одновременно проследили глазами за несущимися на досках по бурному морю спортсменами. 
   
   -- Что значит -- не будет принадлежать? -- уточнила Нэфри. 
   
   -- Ну что, что... -- Жемми слегка зарделась, -- что непонятного? Близки вы не будете, это и значит... 
   
   -- Почему же тогда -- мой? -- теперь уже Нэфри чувствовала, что навязывается ей со своими вопросами, но остановиться не было сил. 
   
   -- Да я не знаю! Я так чувствую! -- в отчаянии воскликнула горе-гадалка. 
   
   -- А как выражается странность моей смерти, которую ты ощущаешь? 
   
   -- Какая-то она... фантастичная... Вроде как... окончательная. Полная... 
   
   Нэфри встряхнула головой, показывая, что ничего не понимает. Жемми прикрыла глаза, пытаясь воспроизвести перед мысленным взором еще раз то, что промелькнуло несколько минут назад. Медленно заговорила: 
   
   -- Ну вот вроде как... считается... что у всех людей есть... душа... Да? И сколько бы раз они... не умирали... и не рождались снова... душа... она та же... Мы повторяем... прошлые ошибки... снова и снова... Потому что не помним ни Протония... И так живём... по кругу... Но живём -- долго, всегда... Никто не знает, где начали и где закончим... Вроде того, понимаешь?.. А вот тебя -- тебя... я теряю... Как будто ты... исчезаешь из этого круга... 
   
   -- Хм... 
   
   Такого Нэфри ещё не говорили. И если ещё полчаса назад она считала Жемми надоедливым треплом, то теперь её мнение сильно изменилось. Девица говорила туманно, но как-то слишком уж нестандартно. Так говорят всегда, когда пытаются пояснить реально увиденные образы или вспомнить действительно приснившийся сон. Ни то, ни другое трактовать чётко и ясно не получится ни у кого, всё слишком субъективно. И все эти обстоятельства заставили Нэфри поверить ей. 
   
   Девушки уехали домой к Жемми, проговорили полночи, обменялись телефонами, а вторую часть ночи Нэфри так и не смогла заснуть. Задремала лишь под утро, и ребята разбудили её, собираясь отъезжать обратно в Киар. 
   
   "Гадалка" была права: девушка и в самом деле стала поглядывать на мужчин с опаской, понимая при этом всю абсурдность своего страха. Даже при встрече с Сокаром первой мыслью было: "А вдруг он?" Теперь она поняла, что (но в точности до наоборот) чувствуют дамы, желающие выскочить замуж. И до тех пор, пока в беседе писатель не обмолвился о своей жене и детях, оставшихся в Сузалу, в мозгу занозой сидела тревога -- вдруг эта встреча и будет началом конца? 
   
   Одно утешало: чем больше проходило времени с момента "гадания", тем туманней становились воспоминания о пророчестве. Голова и сердце переключились на новые события, что-то, что будет ещё не скоро, отходило на второстепенные планы и растворялось перспективой. 
   
   Нэфри выскочила из "Артемиза" уже часов в десять вечера. Сокар с улыбкой отказался от её предложения подвезти и показал на скромный прокатный автомобильчик, притулившийся с краю стоянки. Девушка помахала ему рукой и унеслась на мотоцикле в ночь. 
   
   Теперь она сидела за компьютером в своей комнате и пыталась завершить вводную часть своей диссертации. Разрозненные куски фактов, изложенных в её работе, начинали бесить не только её научного руководителя, но и саму аспирантку. Чтобы слепить всё это в целостную скульптуру, не хватало чего-то внешнего -- видимо, пинка... 
   
   -- О, Святой Дейтерий! -- вскрикнула девушка, до смерти напуганная вспрыгнувшей на стол чёрной кошкой мамы. 
   
   Старая Ведьма (чрезвычайно подходящее имя для этого зеленоглазого зверя) в бытность дома хозяйки и носа не казала из её комнаты, а если и появлялась в гостиной, то лишь на руках у госпожи Исет. А вот одиночества Ведьма не выносила. 
   
   -- Ты до сих пор не сдохла? Давно тебя что-то не видела... Ну-ну, Ведьма! Ведь-ма-а-а! Убирайся-ка ты со стола! 
   
   Кошка промурлыкала что-то невразумительное, спрыгнула Нэфри на колени и боднула её в сгиб локтя крупной чёрной головой. 
   
   -- Ладно, сейчас покормлю, -- смягчилась дочка хозяйки, наскоро погладила её (Ведьма трепетно выгнула шелковистую блестящую спину, задрожала от урчания, задрала хвост трубой). -- Всё, иди, иди! 
   
   Кошка хрипло мяукнула под непрекращающийся рокот своего собственного мурлыканья, словно советуя поторопиться, и спрыгнула на пол, оглядываясь и обтираясь о ноги Нэфри. 
   
   -- Зануда ты, Ведьма, между прочим! -- сообщила ей девушка. 
   
   Кошка чинно уселась внизу и воззрилась на неё двумя немигающими ядовито-зелёными шарами. В них было столько немого укора и жалостливой просьбы, что Нэфри засмеялась, провела стопой по изящно изогнутой спине животного и вскочила на ноги. 
   
   -- Ну пошли, пошли! 
   
   Ведьма тут же вприпрыжку сдёрнула за нею. Сколько ей лет? Кажется, тринадцать... А носится, как котёнок... 
   
   Работа над диссертацией, как всегда, перенеслась на завтра. Нэфри легла в постель, намереваясь "выйти" и пообщаться с Учителем. Она уже неделю не была в "третьем" состоянии и порядком соскучилась по этим ощущениям. Кошка, словно привидение, проникла в её комнату и бесшумно запрыгнула на кровать, урча, умываясь и тем самым отвлекая девушку от её занятия. 
   
   -- Сейчас ты будешь выгнана, -- предупредила Нэфри. 
   
   Ведьма остановилась, раскрыла глаза и взглянула на неё -- пристально и вопрошающе. Девушка воспользовалась моментом затишья, расслабилась и очутилась на "перекрёстке". 
   
   Учителя не было. То ли её неумелый "призыв" был слишком слабым и его попросту не услышали, то ли у Учителя было много своих дел -- этого Нэфри не поняла. Она отряхнулась от "стражи" -- уже куда успешнее, чем делала это раньше, -- набросила на себя "scutum" (так Учитель называл защиту) и заскользила лёгким пламенем к Радуге. Та переливалась вдали, в тумане, за Барьером. 
   
   Нэфри сосредоточилась, мысленно прорезая для себя прореху в мембране. Но Барьер остался невредим. Девушка удивилась: опыт преодоления этой преграды у неё был уже достаточно большим. Отпустила мысль с тем, чтобы повторить приказ, внимание открылось и обратилось сразу во всех направлениях, подавая сигналы о том, что происходит вокруг, а также вверху и внизу неё. И тут же уловила тревогу: из тумана за нею наблюдали. 
   
   Нэфри вспыхнула, усилила "благословение", нацелилась на источник опасности -- вся её суть завибрировала ощущением угрозы. И тут "scutum" треснул, словно пустячная скорлупка, сквозь него прорвался мощный импульс: "КО МНЕ!" Презрительный, словно брошенный жалкой собачонке. Девушка не смогла устоять или хотя бы залатать "защиту". Сознание помутилось, померкло. Осталось лишь ощущение бесконечности и безначальности Вселенной, лишь чувство движения в никуда. Не было даже страха, ибо не за что было бояться -- её, Нэфри, не существовало, она растворилась в "призыве"... 
   
   С громким всхлипом втянув в себя воздух, девушка открыла глаза и дёрнулась всем телом вверх -- физическим телом. Черная Ведьма сидела у неё на груди с внимательным видом, навострив уши вниз, и осторожно, часто-часто трогала лапкой щёку Нэфри, словно играла с фантиком. 
   
   По всему телу бегали холодные иголочки. Вместе с проясняющимся сознанием в мозг ввинтилась мысль: если бы кошка не вмешалась со своим дурацким порывом поиграть, Нэфри могла и не найти обратную дорогу в оболочку. А ведь старая Ведьма не баловалась уже много лет... 
   
   Что-то свербело в душе. Девушка прислушалась. Да, муторное ощущение чего-то нехорошего, ещё и ускользавшего из памяти, как ни бейся. Видимо, о чём-то таком говорят пьющие люди, когда не могут вспомнить, что с ними было накануне, во время возлияний. Чувство какой-то вины за неправильное, нелепое поведение. Страх, что сделал что-то непоправимое. Дезориентация... Наверное, и они испытывают всё это по утрам... 
   
   Нэфри столкнула с себя Ведьму, села. Что это было? Кажется, здесь часы убежали не больше, чем на пятнадцать минут с момента погружения и "выхода". Там, подсказывали ей чувства, она пробыла века, тысячелетия. Туманные обрывки "той" памяти несли сигнал о повреждениях. Может, и не повреждениях, но нужного, точно характеризующего это состояние слова в кемлинском языке не существует... Что-то было, и это "что-то" было враждебным вмешательством... 
   
   Преодолеть страх. Смотреть ему в глаза... Только так, иного не дано... 
   
   -- Посторожи, -- попросила Нэфри Ведьму. 
   
   Та протяжно хмыкнула и с грациозной расслабленностью завалилась набок у ног девушки. 
   
   Нэфри снова легла и вызвала у себя состояние "выхода". И если раньше вкрадчивый голосок подсознания, которое должно было отвечать за самосохранение, был тих и нерешителен, то теперь эта область включилась в полной мере. Нэфри не пускала саму себя. Состояние, похожее на "выход", случилось, но в доступе было отказано. "Хочу!" -- требовала одна Нэфри; "Ни в коем случае!" -- отвечала Нэфри другая. "Всё будет в порядке, мне помогут!" -- уговаривала прежняя Нэфри; "Уже помогли", -- глумилась Нэфри новая. Девушка взмокла, устала до изнеможения. Нет, это уже ни в какие ворота не лезет! "Тебя просто кто-то напугал, идём!" -- молила она саму себя; "Вот и правильно сделали, нечего там делать", -- отвечала сама себе она. 
   
   Пришлось встать, пройтись по комнате. Ну как же это? Она ведь почти с самого первого внетелесного опыта умела отбрасывать страхи и идти вперёд, а её нынешние умения не шли ни в какие сравнения с теми. Она могла бы "выйти" стоя, лёжа, сидя, прямо из сна -- да чуть ли не на ходу. И вот -- пожалуйста: она сама ставит себе препоны, как последняя слюнтяйка, трусиха... 
   
   Это как отказ в доступе к программе на компьютере. Раздражает, особенно если раньше эта программа всегда работала без сбоев, а ты в компьютере смыслишь только на уровне слабенького пользователя... 
   
   Ещё раз... Ещё... 
   В доступе отказано! 
   В доступе отказано! 
   
   -- Проклятье! -- Нэфри вскочила, оделась, сдёрнула с крючка при входе ключи от мотоцикла. 
   
   Ведьма потрусила было за нею, облизываясь, села на пороге перед захлопнувшейся дверью, словно хотела что-то сказать, но передумала. 
   
   Девушка неслась по ночному городу, думая, думая, думая только об одном -- что ей теперь делать? Её сломали, как какой-то хрупкий механизм. Им не составило ни малейшего труда сотворить это с нею... Им -- кому? Зачем? Как? 
   
   Она не сразу заметила преследователей на пустынной дороге. Два мотоциклиста в шлемах -- похоже, мужчины -- так же выжимали из своих моторов все силы, как и она. Нэфри посмотрела сначала в зеркала-обзорники. Едут, не отстают. Обернулась на мгновение. Один нарочно врубил свет дальних фар, ослепив её. Если бы впереди был поворот, это были бы последние мгновения в её жизни. 
   
   Девушка помчалась к кольцевой дороге, которая вернула бы её назад, в Киар. Что им нужно? Просто дорожные хулиганы или кто-то посерьёзней? В любом случае, они догоняют -- она должна убегать. Правила игры. Не останавливаться же на пустынной дороге с вопросом: "А вам чего, мальчики?" 
   
   Мотоциклы преследователей были помощней, чем её, старый и видавший лучшие времена. Они нагнали и стали зажимать её между собой. Похоже, в их планах задержать её. 
   
   И тут вспыхнул азарт, затмив страхи. "А попробуйте!" 
   
   Нэфри оценила свои возможности верно. Они мощнее, но она маневреннее. Поворот руля в удачный момент -- она выскользнула в сторону, и выиграв время, и почти прижавшись к бетонному заграждению, потому что впереди мигнула фарами запоздалая легковушка. "Загонщики" сбросили скорость, чтобы вписаться в промежутки между автомобилем и заграждениями. Нэфри уже проскочила по гравийной обочине вперёд, почти неотрывно глядя в зеркала. 
   
   Заграждение закончилось. Они наверняка поняли её маневр, так что теперь ехать к кольцевой по трассе -- это проиграть время: они пойдут наперерез. Нэфри свернула на обочину, нырнула в поле. Только бы резина выдержала и не слишком буксовала на песке! 
   
   Преследователи проделали то же самое. Но всё-таки у девушки мотоцикл полуспортивного типа, на нём хоть акробатические трюки выполняй, а их машины тяжелее. Нэфри было куда проще помогать себе ногами, если её заносило. 
   
   Наконец кольцевая. Девушка выскочила на трассу и снова выжала из своего старичка предельную скорость. Воздух стремился раздавить лицо, хлестал по защитным очкам и голым щекам какой-то мошкарой, песчинками. 
   
   Вдалеке показался мост над Лань. Большой мост, аэропортовский. Движение на дороге усилилось. Хулиганы бы здесь отстали. Вот и проверим, что вы за фрукты... 
   
   Но либо эти парни слишком увлеклись преследованием и азарт не давал им оставить победу за девчонкой, либо в их планах было что-то другое. 
   
   Они зажали её между собой при въезде на мост. Ни вправо, ни влево, хоть кричи. Да и кто услышит? Редкие встречные машины проносились мимо, попутные остались далеко позади, полоса впереди была пуста. Преследователи подталкивали её друг к другу, притормаживая и заставляя Нэфри делать то же самое, чтобы не врезаться в кого-нибудь из них. Один тянулся к ней рукой, намереваясь перехватить руль. 
   
   В отчаянии девушка инстинктивно брыкнула его ногой. Мотоциклист чуть качнулся в сторону, избегая пинка. 
   
   В тот же момент Нэфри преднамеренно налетела на "загонщика" слева, толкая его под встречную грузовую машину. Чтобы избежать верного столкновения, преследователь вильнул еще больше вбок, но расстояние между бортом грузовика и ограждением моста оказалось слишком узким. Во все стороны полетели искры: это выхлопная труба чиркнула по металлу решётки моста. Мотоцикл потерял управление, врезался в бетонную тумбу между звеньями решёток и выбросил своего хозяина в реку. Какая здесь глубина, Нэфри не знала, да и думать об этом не собиралась. Второй "загонщик" отстал очень быстро, но девушка заметила его отсутствие только в городе. Сердце колотилось, в голове крутились растерянные мысли -- что делать дальше? Мчаться за помощью в правоохранительные органы? Помогут они, жди... Только неприятностей огребёшься... А вдруг её номер запомнили свидетели на дороге? Ладно. Не она нападала на этих парней. Что будет, то будет... 
   
   Совсем позабыв про свои неприятности с "третьим" состоянием, только что избежав смерти или изнасилования, Нэфри не поняла, как вернулась домой. 
   
   Во дворе особняка стояла машина частной охраны. Хорошо, что она при выходе автоматически нажала на кнопку и сдала дом на пульт! Для совпадений многовато на сегодня... Что ж, спасибо "трусливому" подсознанию... 
   
   -- Вы хозяйка дома? -- поинтересовался дежурный полицейский, спускаясь с крыльца. 
   
   -- Да, -- Нэфри протянула ему своё водительское удостоверение -- других документов при ней не было. -- Что случилось? 
   
   Мужчина кивнул, вернул ей "права" и повернулся к двери: 
   
   -- Получили сигнал о проникновении в ваш дом. 
   
   -- Ложный? 
   
   -- Нет. Вполне профессионально выставлено стекло на первом этаже... Но злоумышленники скрылись еще до приезда наряда. Распишитесь вот здесь... 
   
   -- А что мне теперь делать? 
   
   -- Вы одна живёте? 
   
   -- Нет, с мамой. Но она в отъезде. 
   
   -- В доме есть какое-нибудь оружие? 
   
   -- Да. 
   
   -- Разрешённое? 
   
   -- Да. Могу показать... 
   
   -- Не нужно. Закройтесь, приготовьте оружие на случай повторного вторжения, держите телефон под рукой. Номер помните? 
   
   -- Да. 
   
   -- Достаточно набрать номер, мы в течение двух минут будем здесь. Но, скорее всего, они не вернутся, так что постарайтесь быть спокойной. Лишняя предосторожность не повредит, но и паниковать не надо... 
   
   "А вдруг он?" -- промелькнула идиотская мысль где-то глубоко-глубоко, а Нэфри в это время смотрела в глаза полицейского -- довольно приятного на лицо мужчины лет тридцати пяти, с соломенными волосами, топорщившимися из-под фуражки. 
   
   Но полицейский не собирался предлагать ей своё общество, и девушка, обругав себя дурой, проводила взглядом отъехавшую машину. Лишь потом в её памяти повторно всплыли его последние слова: "С утра приедет бригада и за счёт организации починит окно". Сухой и неприступный. Женатый, наверное. Впрочем, Жемми ничего и не говорила насчёт того, свободен он будет или занят. Да и трудно представить, что полицейский нападёт на неё и убьёт, такие больше в кино встречаются... 
   
   Сон пришёл незаметно. Она летела на гребне волны, шипя, извиваясь и умирая, пока её не ударило о землю. Тело зазвенело, взорвалось. 
   
   Это звонили ремонтники. 

*** 
   
   Денёк у Нойро начинался весело. Гэгэус бесился, как буйнопомешанный. 
   
   -- Это что?! -- вопил он, прыгая вокруг Нойро с помятым листком бумаги в руке. -- Это что, я вас спрашиваю?! 
   
   -- Объяснительная... 
   
   -- Вот эти каракули -- объяснительная?! 
   
   -- Я вас предупреждал, что не умею писать левой... 
   
   -- А это что?! "Был дезактивирован вследствие покусания меня хищным животным"... 
   
   Журналист затрясся от едва сдерживаемого хохота. Увлечённый своей яростью, Гэгэус этого не заметил. 
   
   -- А это?! "Не смог сообщить о своём местоположении из-за лёжки в коме, а кроме того, по причине наличия отсутствия в сельве ретрансляторов для приёма сигнала мобильного устройства, в народе именуемого сотовым телефоном"... 
   
   Нойро расхохотался, постанывая и придерживая больное плечо. Зря он не прочёл объяснительную перед вручением Самати... Вслух, перед аудиторией... 
   
   -- Что?! Вы... Вы ещё и смеётесь?! 
   
   -- Мэтр Гэгэус, -- журналист мгновенно посерьёзнел, будто и не смеялся за секунду до этого, -- я не намерен подвергаться издевательствам. Если других это устраивает, я ничего против не имею. Сейчас я спущусь и наберу на компьютере заявление об уходе. 
   
   Он взял костыль и стал подниматься со стула. Директор бросил на стол объяснительную, поглядел на него и вдруг... ухмыльнулся: 
   
   -- Да сидите вы, Сотис! Ну наконец-то: хоть один здравомыслящий человек во всей этой молью поеденной конторе! Браво, к Протонию бюрократию... 
   
   Настала очередь Нойро недоумевать. Смена настроений директора была столь разительна, что невольно возникло сравнение с актёром в уличном театре -- снял одну маску и тут же надел другую. И при этом ни на секунду не показал своего истинного лица... 
   
   Гэгэус сел на место и налил воды -- на сей раз ему и себе. 
   
   -- Так вот, статья ваша о Рельвадо мне очень понравилась. Был приятно удивлён. 
   
   -- Угу... -- настороженно откликнулся Нойро, пытаясь представить, что взбредёт тому в голову в следующую минуту. 
   
   -- Угу, -- подтвердил директор. -- Я там внёс пару небольших правок. Потом взглянете, согласны или нет. Дело такое. У вашего Самати вчера тяжело заболела жена. Внезапно. Его не будет недели три. Вы ознакомились с его материалом в прошлом номере? 
   
   -- Да. 
   
   -- Возьмётесь? 
   
   -- За что?! 
   
   Гэгэус кашлянул и отхлебнул из стакана. 
   
   -- Тема получила неожиданное продолжение... 
   
   Нойро прищурился, отчётливо видя, как шеф старательно подбирает слова. Не такое уж и неожиданное, надо заметить. Особенно если судить по прочитанной вчера замредовской статье... 
   
   -- На нас обрушились звонки читатели с вопросом типа: "А дальше-то что?!" Итак, вы согласны вести этот месяц две рубрики? 
   
   -- Мэтр Гэгэус, вопрос, -- журналист расслабленно приподнял указательный палец. -- Что нужно для политики издания -- раскрытие этих преступлений, если это преступления, или изобретение красивой отмазки? 
   
   Гэгэус усмехнулся: 
   
   -- Ну и нахал же вы, Сотис! Скажу прямо: мне нужно раскрытие. Что там нужно политике издания, меня покуда не колышет. Вам этого достаточно? 
   
   -- Более чем. Разрешите удалиться? 
   
   -- А вы не хотите ознакомиться с деталями? 
   
   -- А что, есть детали, не освещенные в статье мэтра Самати? 
   
   Гэгэус что-то хмуро пробурчал, полез в ящик стола и выудил оттуда чёрную папку -- достаточно пухлую, чтобы понять: да, не освещенные детали имеются, и в избытке. 
   
   -- Не потеряйте, -- добавил шеф, толкая дело по полированному столу в направлении Нойро. -- А то свершится ещё какой-нибудь прецедент с покусанием... Кстати, вам нужен хороший хирург? Могу порекомендовать... 
   
   -- Нет, спасибо. Мне, скорее всего, пригодится хороший кардиолог... 
   
   Гэгэус нахмурился: 
   
   -- Что, всё настолько серьёзно, что ли? 
   
   -- Пока не знаю. 
   
   -- Что у вас с сердцем? 
   
   Журналист был не рад смене направления разговора. Объяснять про ожидающийся затор в артерии и опасность тромба не хотелось. 
   
   -- Разве вы не знаете наших врачей? Лишь бы по больницам погонять... -- он стал демонстративно листать подшивку в папке. 
   
   -- Вы с этим не шутите. Кхм... Если вам понадобится выезд к свидетелям -- звоните, будет машина... 
   
   Нойро кивнул и поднялся, зажимая под мышкой и папку, и костыль. Гэгэус покачал головой: 
   
   -- Поезжайте домой, с глаз подальше. А то всё здание скоро о вас заговорит. Три дня не появляйтесь... Идите, идите, -- он пренебрежительно отмахнулся от него одними пальцами, будто стряхивая со стола крошки. 
   
   -- Я уже отказался от больничного листа... 
   
   -- К Протонию эту вашу бюрократию. Я не хочу читать ещё один, -- он кивнул на объяснительную, -- подобный бред. Ступайте. 
   
   Выходя, Нойро краем глаза заметил, как шеф порвал его записку и выкинул в мусорное ведро. Да, то, что хотел написать травматолог в карточке, вызвало бы у Гэгэуса апоплексический удар... Лучше не надо... 

*** 
   
   Веги была в школе, мама, как всегда, болтала с кем-то по телефону и даже не заметила возвращения Нойро. Он проковылял к себе, улёгся, не раздеваясь, на кровать и принялся листать дело. 
   
   "Йкоро Пинерус, главный редактор государственного телеканала САФ. Обнаружен мёртвым в собственной постели утром 14 января 1976 года. Обращение в органы поступило от его вдовы на следующий день после похорон, 18 января. Причина сигнала -- аналогичный случай в семье её подруги, приехавшей на похороны. Смерть кузена Азни Фичет, Комо Колиуса, произошла шестью месяцами раньше, в городе Ифав на западе страны. Обстоятельства смерти идентичны. Трупы г-на Пинеруса и г-на Колиуса были эксгумированы. Повторное вскрытие не выявило никаких дополнительных заболеваний либо следов постороннего вмешательства, как то: отравление ядами или лекарствами, удушение, огнестрельные ранения и т.п. Эксперты подтвердили диагноз: "острая сердечная недостаточность". Комо Колиус состоял на службе при аппарате губернатора Ифава и прилежащей области. Супруга редактора САФ, г-жа Пинерус, а также родители чиновника из госдепартамента, г-н и г-жа Колиус, обратились в органы и прессу с требованием проведения дополнительного расследования обстоятельств смерти родных. Следствие ведётся, удовлетворительных результатов на данный момент не получено. 
   
   Товоло Рен, президент корпорации "Планета компьютеров", в прошлом спортсмен, призёр нескольких чемпионатов по парашютному спорту, 43-х лет, скончался у себя дома ночью 7 февраля 1976 года. Его семья -- вторая жена Берзи Рен и 16-летние сыновья от первого брака -- обнаружили умершего 8 февраля после возвращения из Табиса, где гостили у матери Товоло, г-жи Рен. Вскрытие также выявило причину смерти г-на Рена -- острая сердечная недостаточность. Вызывает нарекания один факт: Товоло Рен, как человек высшей степени организованный, следил за своим здоровьем и регулярно проходил медицинские осмотры. Данных за то, что у г-на Рена были проблемы со здоровьем и, в частности, с сердцем, не обнаружено. Врачи отрицают также симптомы инфаркта и инсульта"... 
   
   И так -- страниц сто, иногда с распечаткой фотографий трупов на месте их обнаружения, иногда с копиями больничных карточек, кардиограмм, еще каких-то медицинских документов. Затем -- протоколы бесед с окружением умерших. Друзья и враги, коллеги и недоброжелатели. Ничего. 
   
   Нойро всмотрелся в некоторые фотографии. Его вниманием завладело одно обстоятельство: трупы лежали в разных позах -- и вытянувшись на спине, и скорчившись на боку, один даже перевернулся на живот -- но все конвульсивно сжимали рукой грудь. Особенно тот, что умер вниз лицом. Положение его тела говорило о предсмертной борьбе, что врачи расценили как агонию. 
   
   Журналист постучал кончиком ручки по нижним зубам. Всё бы ничего. Всё можно было бы списать на глупое суеверие родственников и закрыть дела за недостаточностью улик. Скорее всего, в органах вскоре так и поступят. Но в последнюю неделю пребывания у себя Нойро целитель Элинор учил того одному "фокусу", который молодой человек никак не мог освоить до конца. Незнакомец называл этот приём "призывом", и действовать он должен был независимо от расстояния. При этом Элинор обмолвился, что использовать "призыв" можно лишь в самом крайнем случае, когда важность этого случая перевешивает этическую сторону отношений. А затем показал, почему... 
   
   -- Нойро? А его нет! На работе... -- мама проплыла с телефонной трубкой по коридору. 
   
   -- Мам! Я вообще-то дома! 
   
   -- Ай! Подождите! Оказывается, он уже приехал! -- она прикрыла микрофон ладонью и пониженным голосом высказала недовольство: -- Докладываться надо, тебе уже второй раз за сегодня звонят! 
   
   -- Ладно, ладно! Да? 
   
   -- Привет... -- послышался женский голос. -- Не узнал, конечно? 
   
   -- Нэфри?! -- обрадовался он, и в груди всё вскипело от радости, откуда-то взялось много сил. -- Конечно, узнал! 
   
   -- Как ты? 
   
   -- Хорошо, хорошо! Ты-то как? Я не мог до тебя дозвониться! 
   
   -- Я уезжала в Энку на выходные. Мы могли бы встретиться, Нойро? 
   
   -- Конечно! Ты приедешь? Ты ведь у нас была... 
   
   -- Я... не могу... Есть разговор, и лучше провести его на нейтральной территории. На то есть причины... 
   
   -- Я понимаю, понимаю. Где? 
   
   -- Тебе не будет сложно подъехать прямо сейчас в "Артемиз"? 
   
   -- Нэфри, ты о чём?! Сейчас буду... 
   
   -- Мне очень неудобно, но... 
   
   -- Нэфри! -- с укоризной перебил он. 
   
   В её голосе послышалась улыбка: 
   
   -- Спасибо. Я жду тебя... 
   
   Нэфри сидела за клубным столиком и крутила на скатерти бокал с минеральной водой. Заметив его, пытавшегося заплатить за вход, девушка помахала рукой кассиру: 
   
   -- Это ко мне, пропусти! 
   
   Нойро похромал к ней, сопровождаемый любопытными взглядами исподтишка -- тебя-то, мол, что сюда принесло из больницы прямиком? 
   
   Нэфри едва удержалась, чтобы не обнять его, и её порыв не прошёл незамеченным: Нойро улыбнулся, мягко привлёкая девушку к себе. Она облегчённо вздохнула ему в плечо, прикрыла глаза, осторожно погладила больную руку: 
   
   -- Я очень рада тебе... 
   
   -- Угу... -- шепнул он, не без сожаления выпуская Нэфри: сильно заболела нога. -- Давай сядем... 
   
   У неё мелькнула уже ставшая привычной за эти дни мысль: "А вдруг он?" И тут же растворилась: Нойро уже входил в тот круг людей, которых невозможно представить собственным убийцей. "Так и рехнуться недолго", -- в очередной раз подумала девушка. 
   
   -- Мне очень нужна твоя помощь, Нойро... 
   
   -- Да, да, я слушаю... 
   
   -- Заказать тебе чего-нибудь? 
   
   -- Нет. А ты здесь работаешь? 
   
   -- Не совсем. Я здесь пою. Иногда. 
   
   -- Собственно, об этом я и спросил. Я слышал тебя недавно. У тебя классный голос. Даже нет -- умопомрачительный... 
   
   Она забралась в свою сумку, висевшую на спинке стула. Нойро смотрел на неё, поражаясь переменам облика некогда серенькой и невзрачной археологини. Перед ним -- миловидная, даже по-своему красивая девушка со стройной фигуркой, высокой, пусть и небольшой, но крепкой грудью, бархатистой кожей с ровным нездешним загаром. Светло-карие, с искоркой, глаза -- те же, но в Рельвадо она не красилась, а здесь подчеркнула их красоту. По-мальчишески обгоревший с заострённым кончиком нос, полные, но не пухлые, а упрямо поджатые губы, экзотично высокие скулы. Не надо ей больше на "перекрёсток", повторного маскарада с серым камуфляжем после её сегодняшнего преображения Нойро не вынесет... 
   
   Нэфри положила ему на колени небольшой, но тяжёлый пакет, в котором явственно перекатывалось и постукивало несколько круглых предметов. 
   
   -- Что это? 
   
   -- Сейчас всё расскажу. Это нужно спрятать. Если, конечно, ты захочешь ввязываться в это дело... 
   
   Нойро недоверчиво улыбнулся и попытался заглянуть в пакет, но Нэфри придержала его руку: 
   
   -- Не здесь, ладно? 
   
   -- Отчего такие предосторожности? Игра в шпионов, что ли? 
   
   -- Ты можешь просто послушаться меня? Я всё тебе покажу, только чуть позже... 
   
   Она всё такая же золотистая, только бежевого уже меньше, чем огненного. И встревоженная не на шутку. 
   
   -- Что произошло, Нэфри? 
   
   -- Я всё же попрошу тебе хотя бы сока, -- Нэфри махнула официанту и что-то показала на пальцах. 
   
   Журналисту показалось, что она тянет время и не решается начать говорить. 
   
   -- Давай поедем в более тихое место, и ты мне всё спокойно расскажешь? -- предложил он. 
   
   -- Нет. Пока так. Дальше посмотрим по обстоятельствам... Я не могу "выходить". Это раз... 
   
   -- Подожди, стоп! Куда выходить? 
   
   -- Ну, "перекидываться", как ты это называешь, -- поморщилась она. -- Второе: вчера ночью меня хотели убить или схватить. Думаю, что причина -- эти шары. Я сейчас про них расскажу, всё по порядку... Третье: вчера же ночью в мой дом пытались залезть, вытащили стекло, но вовремя приехали охранники -- мы сдаём его на пульт... Четвертое: мною интересуются какие-то секретные службы. У меня начинается мания преследования. Но это к делу уже не относится... 
   
   -- Манию преследования я заметил. Как насчёт всего остального? 
   
   -- Сначала о "невыходе". Мне нужно было встретиться с Учителем. На "призыв" он не ответил: я плохо освоила это умение. Тогда пошла сама, надеясь его отыскать. Кто-то перехватил меня у Барьера, уничтожил мою "защиту", уволок за собой. Что со мной пытались сделать, я не знаю. Мне было очень плохо после этого. Вмешательство было злым, я точно уверена. Моё сознание подверглось какому-то воздействию. Наверное, я не нашла бы пути обратно, но моя кошка то ли почувствовала что-то плохое, то ли случайно забралась мне на грудь и вернула меня... 
   
   Дальнейшее повествование -- о заинтересованности её персоной спецслужб, о погоне на мотоциклах, о выставленном окне -- Нойро слушал, не сводя с Нэфри внимательных глаз, и девушка невольно отвлекалась, поражаясь их васильковой синеве и своей слепоте в сельве. Почему в Рельвадо она не обращала внимания на то, какие у него ясные и красивые глаза?.. 
   
   -- И с чем ты сама связываешь всю цепочку этих событий? -- спросил наконец журналист. 
   
   -- С этими шарами, -- девушка едва заметно указала взглядом на пакет, так и лежавший под скатертью на коленях у Нойро. -- И с тем, где я их раздобыла. В прошлом году, в конце осени, -- она перешла на шёпот, -- я пробралась в ЦЕЮ... 
   
   -- Куда? -- он наклонился к ней, думая, что недослышал. 
   
   -- Да, -- Нэфри согласно опустила веки. 
   
   -- Одна? 
   
   -- Ну неужели с двумя гвардейскими отрядами и четырьмя пожарными расчётами? -- она невесело усмехнулась. 
   
   -- Но как?.. 
   
   -- Тс-с! Подожди! 
   
   Девушка заглянула куда-то через его голову, и Нойро невольно обернулся. 
   
   Между столиками лавировал администратор -- об этом вещал бейджик, прикрепленный к карману его белоснежной рубашки. Ещё там было написано, что парня зовут Клэмом Хокасом. 
   
   -- Нэфри, у меня к тебе большая просьба! -- заявил Клэм и подозрительно улыбнулся журналисту; многозначительный взгляд Нэфри убедил Нойро в том, что он не ошибся относительно сексуальной ориентации администратора. Пришлось задействовать резервы сил, чтобы повлиять на внимание парня и убедить его, что Нэфри за столом одна. -- Сможешь выручить? Тут нас кое-кто снова подвёл... 
   
   -- Не сегодня, Клэм. Птах в отъезде, у Ту-Эла завтра экзамены... 
   
   -- Да?.. -- он выпрямился и с озабоченным видом побарабанил ухоженными пальцами по спинке свободного стула, характерно манерничая, но продолжая не замечать Нойро. -- А если мы пустим фонограмму? 
   
   -- Плохая идея. 
   
   -- Протоний! -- растягивая слоги, ругнулся Клэм, не боясь не понравиться якобы отсутствующему журналисту. -- А мы уже заявили на сегодня "живую" музыку... 
   
   -- Прости, ничем не могу помочь... 
   
   -- Нэфри, будь паинькой. Давай вызовем вашего Камро, вы вдвоём споёте три песни -- и все будут счастливы... На меня хозяин зол, если не будет артистов -- он мне... башку оторвёт... 
   
   Нэфри кашлянула и покосилась на Нойро. Тот покачал головой. 
   
   -- Звони ему сам. Уговоришь -- споём. Пока, Клэм. У меня важный разговор... 
   
   -- Да? С кем? 
   
   "Иди!" -- посоветовал Нойро, прорисовывая для Клэма траекторию движения прочь от их столика; уф, даже пот на лбу выступил... Но администратор, как кукла на ниточках, угловато переставляя ноги, пошёл к телефону. 
   
   Нэфри внимательно пригляделась к журналисту, вопросительно шевельнула губами. Нойро расслабился, отпустил Клэма. Девушка улыбнулась: 
   
   -- Ты не зря провёл время... Клэм совсем на шею нам сел... 
   
   -- Я так понял, он из "этих"... 
   
   -- Махровый. 
   
   -- Ой... 
   
   -- Вот тебе и "ой", -- как при прошлой встрече откликнулась Нэфри. 
   
   -- И что -- этот ваш... как его?.. согласится приехать? 
   
   -- Камро? Куда он денется... Официально мы, конечно, не зависим от "Артемиза", никаких контрактов не подписывали... Но портить отношения с руководством тоже не в наших интересах... -- она мрачно поглядела на отзвонившегося Клэма, и тот, довольный, показал ей большой палец. -- Оторвёт ему хозяин башку, как же... 
   
   -- Что, хозяин -- тоже?.. 
   
   -- Да пошли они... Дерьмо это всё и повсюду. Тошнит от них... -- на лице девушки было написано глубокое отвращение. 
   
   -- Забудь. Рассказывай дальше. 
   
   -- Угу... Мама часто упоминала "ЦЕЮ" в связи с городом древних кемлинов. Для меня это стало идеей фикс. Я просто потеряла покой, мне нужно было хоть какое-то доказательство того, что мои предчувствия -- не бред... Назови это хоть профессиональными, хоть личными амбициями... Наверное, они -- и то, и другое... Я стала искать пути, как подобраться к скрытому городу... Мне казалось, что если я найду хоть малейший артефакт, это заставит власти пойти на переговоры с монополистами корпорации... 
   
   -- А у них действительно монополия на эту землю? 
   
   -- Да. Сложившаяся исторически. Монополия на бесплодную и никчёмную площадь в пустыне, на которую заведомо не позарится никто. Но если доказать государственную важность того, что находится под землёй, то по нашему законодательству владелец обязан ограничить свои права и обеспечить допуск исследователей на свою территорию. Только это надо основательно доказать, безапелляционно, внушительно. Получается замкнутый круг, понимаешь? Мы не можем найти доказательства, потому что допуск закрыт, а допуск останется закрыт до тех пор, пока кто-нибудь из нас не найдёт доказательства... 
   
   -- И ты их нашла, как я понимаю... 
   
   -- Да. 
   
   -- И допуск разрешили? 
   
   -- Нет. 
   
   -- А в чём проблема? 
   
   -- Там было много проблем. Вначале корпоративщики пригрозили судом и потребовали вернуть артефакт. Наши учёные согласились на процесс, однако никакого разбирательства не последовало. И через месяц руководители "ЦЕЮ" отреклись от артефактов, сообщив, что знать не знают, что это за хлам и где его раздобыли псевдонаучные работники. Затем наступило затишье, и вот... 
   
   -- Теперь-то я могу взглянуть, что это такое? 
   
   -- Да. Только постарайся сделать это осторожнее. 
   
   Нойро вздохнул, согласился и опустил руку в пакет. Наудачу выловленный, шарик был чёрным. Журналист осмотрел его, достал следующий -- зеленоватый. 
   
   -- Их пять. Все они разных оттенков, -- заговорила девушка. -- Зеленоватый, черный, бронзовый, голубоватый и серебристый... Что они означают, я не знаю. Все пять лежали в каменной шкатулке с камеями... 
   
   -- Симпатичные... -- Нойро взвесил чёрный шар на руке. -- И увесистые... Из чего они? 
   
   -- Из сплава металлов... 
   
   -- Как ты проникла в ЦЕЮ? 
   
   -- Я нашла вход в "третьем" состоянии... Просто я очень хотела туда попасть, и тонкий мир показал мне "лазейку". Это было к западу отсюда... Зона, где охрана не так бдительна, как в районе главного корпуса... 
   
   -- Ты мне это можешь не рассказывать, я вообще не представляю себе внутреннюю зону корпорации. Так что пока это неважно... -- он всё ещё разглядывал загадочные сфероиды. 
   
   -- На следующий день в физическом теле я подъехала к Стене и нашла пролом, засыпанный песком. Он там был, как и в "третьем" состоянии. Проскочила через открытую часть двора, меня никто не заметил. Спрыгнула в канаву, огибавшую постройку, такую старую, что сама по себе могла претендовать на звание археологического памятника. Однако её сконструировали во времена Гофтенстаха, не раньше. И, вероятно, впоследствии использовали в качестве корпуса для охлаждающей установки... Всё это было вживлено в фундамент более древнего происхождения, это можно было определить с первого взгляда. Фундаменту, скорее всего, несколько тысяч лет. Я пробежала по канаве, нашла тоннель, расчистила входное отверстие. Передо мной был коридор с очень низким сводом. По мере моего продвижения он всё суживался и суживался. Я протиснулась в похожую на пещеру комнатушку, поплутала по лабиринту из нескольких ответвлений, вернулась в исходную позицию. Что меня вело, я не могу понять и теперь. Наитие, вдохновение -- назови это как хочешь... Оно натолкнуло меня на лаз, спускавшийся вниз под довольно крутым углом. Иногда приходилось откапывать засыпь лопаткой. Было видно, что здесь никого не было много веков. Я просто шла и шла, не зная, что меня ждёт в конце. Судя по холоду и спёртости воздуха, коридор вёл глубоко под землю. В стене высветился пролом. Я направила туда фонарик, но пролом оказался нишей, из которой когда-то выпала и разбилась каменная скульптура. Её обломки валялись всюду под ногами вперемешку с песком. Но тут я заметила с правой стороны в стенке ниши маленькое отверстие. Клаустрофобией я, конечно, не страдаю, но лезть туда было страшно. Правда, вскоре отверстие расширилось... 
   
   Нойро усмехнулся, всё лучше постигая сущность Нэфри: лезть ей туда было страшно, называется... 
   
   -- ...и я оказалась в очередной комнате. Здесь со стен почти полностью облетела облицовка, посередине стояли какие-то саркофаги -- правда, пустые... 
   
   Журналист прикрыл ладонью лицо: нет, эта девчонка неподражаема. Наверное, и у него бы там случился удар, а она так запросто заглядывала в саркофаги, одна, в темноте, на Протоний ведает какой глубине от поверхности... 
   
   -- ...На уцелевших панелях ещё виднелись раскрашенные рисунки и неизвестные письмена. Корабли с надутыми парусами, бамбуковые стволы и пальмы, волнистые линии моря, солнечные диски, светловолосые женщины и мужчины в застывших позах, звери, птицы... Я сделала несколько снимков, но получились они не очень удачно. Не перестаю удивляться, как среди всей этой разрухи мне удалось увидеть угол черной шкатулки. По-прежнему осталось ощущение, что мною кто-то руководил в тот момент... Как ещё объяснить такую зоркость? Я очень долго откапывала шкатулку, увидела в ней эти шары. В темноте они показались мне одинаково тёмными... 
   
   -- Ты считаешь, что шары и шкатулка чем-то ценны для корпорации? 
   
   -- Не знаю... Это моё предчувствие. Возможно, вначале в "ЦЕЮ" не подозревали о существовании этого зала, шкатулки и шаров. Но когда артефакты стали известны публике, они поняли, чем это может быть им полезно. Я рассуждаю так... 
   
   -- Но почему ты решила, что их интересуют именно шары? Почему твои преследователи не могли оказаться дорожными хулиганами, а воры -- просто высмотреть ваш с матерью отъезд из дома и сделать попытку поживиться в отсутствие хозяев? 
   
   -- Лад отдал артефакты маме с просьбой убрать их куда-нибудь подальше. Он неглупый человек. Сегодня мы встретились с ним, и он сказал, что за шарами -- не за шкатулкой, а за шарами! -- будут охотиться. Лад не стал меня пугать, но я знаю, что это он неспроста. И ночью к нам пытались залезть не из-за денег... 
   
   -- Хорошо, допустим... Кто в институте знал о твоей находке? 
   
   -- Многие. И в лаборатории, и на кафедре... 
   
   -- Как об этом узнали в "ЦЕЮ"? Твои коллеги побежали докладывать им об этом? 
   
   -- Нет, не им. Вам. Каким-то образом весть о моей находке просочилась в СМИ. В новостях был короткий репортаж, что-то вроде: "Молодая студентка КИА Нэфри Исет нашла на территории корпорации "ЦЕЮ" в пустыне Агиз доселе неизвестный науке артефакт -- каменную шкатулку, содержащую пять шаров"... 
   
   -- Значит, утечка произошла из ваших, научных, кругов. Больше неоткуда. Не могла же твоя мама привлечь к этому прессу и телевидение... 
   
   -- Конечно, нет! Просто странное стечение обстоятельств: сначала я встречаюсь с Рато Сокаром... 
   
   -- С Сокаром?! С писателем Сокаром?! 
   
   -- Ну да. Вчера вечером... 
   
   -- Я разговаривал с ним в субботу. Значит, это тебя он имел в виду, говоря о поддержке его идей археологами... 
   
   -- Каких идей? 
   
   -- Проникновения в "ЦЕЮ"... 
   
   -- О, Святой Дейтерий! -- Нэфри схватилась за грудь. -- Так это он меня так подставил! 
   
   -- Очень сомневаюсь. 
   
   -- Откуда у тебя такая уверенность? 
   
   -- Оттуда же, откуда и твоё наитие в поисках артефакта. Он... какой-то... Какой-то наш... 
   
   -- В смысле? 
   
   -- В смысле "золотистый", открытый. Это наш. Я придирчив к людям, а в последнее время начал ощущать их оттенки не только в "третьем" состоянии. Не знаю уж, с чем это связано, но Рато -- наш. Просто наш. 
   
   -- Ты думаешь, что дядя с доброй улыбкой не может оказаться сволочью? 
   
   -- По отношению к нам -- может. По отношению к себе -- нет. Мы ему не нужны, не преувеличивай нашего с тобой значения в мировых потоках. Он преследует свою определённую цель, как ты или я. Мы -- лишь инструменты в достижении его цели. Он -- в достижении наших, и не более того. Да, он обладает вот такущей харизмой. Да, он убедителен. Но он не стал бы тратить на нас силы, лишь бы подставить. Всё проще в этом мире. Забраться в окно, прижать на трассе, нанять убийцу, в конце концов -- это логично. Но использовать столь изощрённые пути -- это чересчур энергозатратно. Это хорошо для кино и детективов. Жизнь ищет коротких путей. 
   
   -- Хорошо. Ты тоже, между прочим, обладаешь "вот такущей харизмой" и тоже убедил меня. Тогда кто подстерёг меня на "перекрёстке" и зачем обрубил возможность для "выхода"? 
   
   -- Почему ты связываешь это с дальнейшими событиями? 
   
   -- Слишком всё насыщенно. 
   
   -- Я не узнаю Нэфри Исет из Рельвадо. Та Нэфри поучала меня насчет расплывчатости всего, что невозможно "потрогать руками"... Хорошо, пусть по-твоему. Давай притянем всё за уши. Ты бросаешь в лицо корпорации вызов. Корпорация реагирует на это достаточно равнодушно. Но затем отчего-то спохватывается (заметь, спустя почти полгода) и бросается на поиски похищенного добра. Кто-то начинает "простукивать" тебя по каналам органов, заочно знакомится с тобой -- где ты, кто ты, что тобою может двигать. Кто ты? 
   
   -- В смысле? 
   
   -- Просто ответь на мой вопрос. 
   
   -- Человек? -- (Нойро подбодрил её жестом). -- Аспирантка кафедры археологии? -- (то же движение рукой). -- Вокалистка музыкальной группы? Дочь доцента? 
   
   -- Отлично. Им всё это известно, можешь быть уверена. А что тобою движет? 
   
   -- Не знаю... Интерес... Амбиции... Желание... 
   
   -- А деньги? А слава? 
   
   Нэфри смутилась, словно её схватили за руку при ограблении магазина: 
   
   -- Я об этом пока и не думала... Возможно, и это... впоследствии... 
   
   -- Вот! -- Нойро улыбнулся и взмахнул в воздухе указательным пальцем. -- Вот этим ты и опасна! Ты не знаешь, чего хочешь. Тобою движет нечто эфемерное, но такое сильное, что ты готова рискнуть всем. Это им непонятно, это дезориентирует их. Они теряются, как к тебе подступиться -- подкупить? посулить всемирную известность? запугать обычными методами? Сама ты им не опасна -- ты, Нэфри Исет, аспирантка, вокалистка, дочь доцента. Для них опасно то, что внутри тебя... -- журналист почти коснулся её ключиц. -- Они не знают, кто ты. Да ты и сама этого не знаешь... 
   
   -- Что со мной сделали на "перекрёстке", Нойро? 
   
   -- Опять же -- кто сделал? Ты знаешь? Нет! Я тоже не знаю. Тогда как мы можем понять это? 
   
   -- Но ты мог бы посоветоваться с Учителем? 
   
   -- С Элинором? Да. 
   
   -- Странное у него имя... -- покачала головой Нэфри. -- Он говорил мне, но я не запомнила... Если бы он не был вполне живым и материализованным в Рельвадо, если бы не спас тебя, то при встрече в "третьем" состоянии я приняла бы его за коренного обитателя тонких миров... Он слишком... нездешний... Тебе так не показалось? 
   
   -- О-о-о... мне много чего показалось... Это разговор не на один день... 
   
   -- А ты куда-то спешишь? 
   
   -- Нет, но ты, кажется, да... -- Нойро, не оборачиваясь, слегка качнул головой назад. 
   
   К ним шёл широкоплечий темноволосый парень в чёрной майке с надписью "Демиурги". Нэфри махнула ему рукой и почти с мольбой посмотрела на Нойро. Он улыбнулся: 
   
   -- Я посижу и послушаю вас... 
   
   -- Спасибо! Привет, Камро! Знакомься, это Нойро, журналист, мой друг... 
   
   Гитарист пожал ему руку, глядя в упор и явно оценивая. 
   
   -- Камро, ты случайно не захватил лишнюю майку для меня? -- поинтересовалась Нэфри и поднялась со стула. 
   
   -- Случайно нет. В машине валяется Птаховская. Пойдёт? 
   
   -- Да уж... Мне она будет тесна. В коленях. 
   
   -- Не взыщите, девушка. Что тут у нас с этим голубым вампиром? Да, кстати, Нойро, ты уже знаком с нашим обожаемым душкой-Клэмом? -- Камро нарочно растянул слова, пародируя манеру разговора администратора. -- Советую держаться от него подальше. Даже если не облюёшься от его намёков, то наверняка станешь "донором". Так, как ноет он, не умеет ныть никто. Замучаешься утешать... Извини за изысканный слог. Ты журналист, тебе не привыкать. 
   
   -- Ну, спасибо, -- подыграл журналист, которому Камро понравился -- как часть мира Нэфри. -- Всё уже решили за меня... 
   
   -- А ты как хотел? Нэфри, пошли за синтезатором, у меня рук не хватит, -- мотнул головой брюнет и на ходу поспешно обогнул слащавого администратора, который кинулся было к нему с распростёртыми объятиями. 
   
   Нэфри развела руками, извиняясь перед Нойро за своё грядущее отсутствие, и пошла к выходу. 
   
   Камро вытаскивал из автомобиля инструменты. 
   
   -- Что у Нойро с рукой? -- спросил он между делом. 
   
   -- Несчастный случай. Что скажешь? 
   
   -- О чём? 
   
   -- О нём... 
   
   -- Да я его видел полминуты... Смотритесь вы хорошо... Как всякий раз говорит моя матушка, застав меня с очередной девчонкой: "Ой, вы такая замечательная пара! У вас будут красивые дети!" 
   
   -- Н-да... -- задумчиво протянула девушка, подхватывая синтезатор под мышку. -- Я его спросила всего лишь "Что ты можешь о нём сказать?"... 
   
   Камро всегда любил поговорить о себе. Даже если разговор начинался с кого-то другого... 
   
   -- Да что говорить? Такой же блондинчик, как твой Оламис, ничуть не хуже... 
   
   -- Нойро -- не "мой блондинчик", между прочим, -- слегка огрызнулась Нэфри. 
   
   -- Сегодня не твой, завтра -- твой. Дурное дело нехитрое. Ладно, пошли, хватит болтать. 
   
   Нэфри вздохнула. Она до сих пор не переставала поражаться своему коллеге... 
   
   Нойро послушал первую песню -- её, кстати, потребовала у "Демиургов" публика с криком: "Розы"! "Розы" давай!". 
   
   -- Да держи! -- ответил гитарист, и они в своем сиротливом составе принялись играть: Камро -- на гитаре, Нэфри -- на клавишных. Остальное дополнила фонограмма... 
   
   Журналист всё думал про те шары, которые до сих пор лежали в пакете у него на коленях. Посетителей стало так много, что столика Нойро совсем не стало видно со сцены. Тогда он осторожно протянул руку к сумке Нэфри, вытащил оттуда ключи от её машины и потихоньку поковылял за спинами танцующих к выходу. 
   
   Вести автомобиль с больной ногой и рукой было труднее, чем ему думалось. Однако в аэропорту он оказался довольно быстро, оплатил ячейку в камере хранения, положил туда артефакты, запер дверцу и спрятал ключ в карман. 
   
   Нэфри журналист застал поющей очередную композицию и одновременно ищущей кого-то растерянным взглядом по залу. Увидев его, девушка успокоилась, заулыбалась. Нойро слегка помахал ей рукой. Камро, уловив их безмолвный диалог, усмехнулся. 
   
   -- А эту старую-престарую песню Нэфри написала очень давно. Мы до сих пор всей группой бьёмся и никак не можем у неё узнать, что подвигло её на такой минор. Должно быть, школьная обида... 
   
   На фонограмме затрезвонили колокола. Зрители захлопали и засвистели. 
   
   -- "Двенадцать часов"! -- крикнул Камро в микрофон. 
   
   Нэфри заиграла и запела: 

В двенадцать часов 

Стоишь у окна. 

В двенадцать часов 

Светит луна -- 

И лунный свет упал в окно, 

Его ты ждёшь уже давно 

Один... 
   
   Ритм музыки был спокойным и действительно несколько минорным. Но вот в припеве мелодия словно воскресала: 

Огни Вселенной ждут тебя, 

Ты грезишь ими, свет любя -- 

Лети и кричи! 

Умчишься к ним за край земли, 

Отныне звёзды все -- твои! 

Об этом теперь молчи! 
   
   Нойро сидел и слушал, прикрыв глаза. Он знал, о чём она поёт. Это была их тайна... 
   
   С каждой следующей песней ему казалось, что он понял Нэфри. Но начиналась ещё одна, и ещё -- и в каждой душа её открывалась какой-то новой гранью. Столько, кажется, и не может уместить в себе человек... Это были песни о жизни и о смерти -- смерти глазами очевидца. Откуда она, двадцатитрёхлетняя девчонка, могла знать об этом?! Почему о любви пела с грустью, а над ненавистью потешалась, почему дразнила предателей, а героев высмеивала? Где ей удалось найти, вскрыть и выкристаллизовать такое количество человеческих пороков -- тех пороков, которые мы в нашей повседневной суете уже перестали замечать? 
   
   В музыке чувствовалось влияние различных зарубежных групп "тяжелого" направления, но это не портило её. Журналист слушал и удивлялся. 
   
   Наконец выступление закончилось. Музыканты снова принялись разбирать инструменты. Нойро ждал, мучаясь от боли в перенапряжённой ноге. 
   
   -- Я подвезу тебя... -- сказала Нэфри. 
   
   -- Если нам по дороге... 
   
   -- Нет... но... 
   
   -- Что? 
   
   Девушка села в машину, уже хорошо знакомую журналисту -- "движок" постукивает, перегревается, троит, аккумулятор подсел. Одно слово: женский подход к технике. 
   
   Автомобиль завёлся с третьей попытки. Нэфри, извиняясь, пожала плечами: 
   
   -- Не пойму, что ему надо... Я в машинах не смыслю, только мотоцикл немного освоила... Нойро... ты сильно устал? 
   
   -- Темно, не увижу ничего, -- объяснил он, посчитав, что она просит его посмотреть, в чём дело. 
   
   -- Ты о чём? Ах, да я не о машине, что ты! -- безнадёжно отмахнулась девушка. -- Я хотела попросить об одолжении... Ты... не остался бы сегодня у меня? Мне очень страшно одной, и дом бросать тоже боюсь... Это только для чувства безопасности, мне будет спокойней... Ты выспишься, у нас очень тихая гостевая спальня... 
   
   Нойро заскучал: 
   
   -- Ты выговорилась? 
   
   Они посмотрели друг на друга, всё поняли без слов и засмеялись. 
   
   -- Спасибо, -- сказала она в сотый раз за этот вечер. 
   
   Ведьма встретила их у порога. Нойро представил, как должно быть страшно женщине заходить в черный провал пустого дома. А потом вспомнил о коридоре под ЦЕЮ, который привёл Нэфри к артефактам... 
   
   -- Мя-а-а! -- сказала голодная кошка и растянулась у них под ногами поперёк прихожей. 
   
   С тех пор от гостя она не отходила, так и норовя запрыгнуть ему на колени, чтобы полежать на больной ноге. У Нойро никогда не было домашних животных, но кошки ему нравились. Даже несмотря на схватку в сельве. Он их понимал. 
   
   Они с Нэфри проговорили всю ночь. Об Элиноре, о "третьем" состоянии, о Всполохе и Заводи. А время бежало, неслось, сжигая минуты. И было жалко тратить его на сон, жалко обрывать ту волшебную ниточку, которая протянулась от собеседника к собеседнику... 
   
   Утро позолотило комнату. Нэфри смотрела на Нойро -- такого же, каким она застала его в домене целителя, спящим. 
   
   Всё преобразилось, стало каким-то сказочным, нереальным. Она лишь на секунду положила голову на валик дивана -- и сон засосал её в себя. И тут в мозгу вспыхнул образ пяти сферических предметов. Девушка подскочила. Гостя уже не было. 
   
   Она догнала его у остановки, окликнула и, ругнувшись на себя, попробовала завести заглохший двигатель. Нойро, ничего не говоря, открыл капот и неловко подкрутил что-то левой рукой. 
   
   -- Тут у тебя надо посерьёзней повозиться... -- заключил он, а потом уселся в машину. 
   
   -- Нойро, где шары? Мы оставили их в "Артемизе"?! 
   
   -- Нет. Я их спрятал, как ты просила. 
   
   -- Где? 
   
   -- Ты уверена, что хочешь это знать? 
   
   -- Ещё бы! 
   
   -- Тогда почему сама не спрятала их? 
   
   -- Я боюсь, что за мной следят... 
   
   -- Вот поэтому тебе совершенно незачем знать об их местонахождении. 
   
   -- Неужели тебе это нужно? У тебя ведь полно собственных проблем, Нойро! 
   
   -- Но это был мой выбор, -- улыбнулся он. -- И зачем ты поехала? Мне показалось, ты заснула... 
   
   -- Я вспомнила о шарах... 
   
   -- Святой Дейтерий... Ты ведь и правда одержимая... 
   
   Нэфри виновато покосилась на него: 
   
   -- Тебе... это сильно не нравится?.. 
   
   Нойро глядел на залитую солнцем пустынную загородную трассу. Глаза его были усталыми, но по-прежнему ясными. Нэфри безуспешно попыталась завести машину ещё раз и бросила это занятие. 
   
   -- Останься. Выспись. Здесь транспорт почти не ходит. 
   
   Журналист в душе послал всё к Протонию -- и визит к врачу, и разбирательство с делом умерших в кроватях. Очень не хотелось расставаться с этой девушкой. А потому они вернулись в дом. 
   
   -- Давай позавтракаем, -- порывисто предложила она, метнулась на кухню и принялась резать хлеб. 
   
   Нойро пришёл к ней. Развернул к себе, мягко освободил её руку от ножа. Нэфри смотрела на него снизу, затрепетав от приближения необыкновенного момента, которого тайно ждала столько времени... 
   
   Он погладил пальцами её волосы у виска. Нэфри замерла, подалась к нему, обняла за талию. Нойро осторожно прихватил губами её губы, постепенно стал настойчивей и в то же время ещё ласковей. Она слегка застонала -- и от желания, которое разлилось по всему телу горячей пульсирующей волной, и от своего бессилия удержать бег времени, ведь этот момент не повторится уже никогда... Горько-сладкое чувство, необыкновенное, заразительное, отсекающее прочь весь остальной мир... 
   
   В нём вспыхнуло всё то, что так явственно ощущалось последней ночью в домене археологов, -- и страсть, и безумие, -- но теперь с чем-то новым, с каким-то доселе неизвестным привкусом. Нойро сжал в ладони её грудь, Нэфри отвечала на каждое его движение встречным, словно в гармоничном плавном танце. 
   
   И вдруг он остановился, оборвал поцелуй, слегка отстранился и замер. Чувствуя его замешательство, замерла и Нэфри. 
   
   -- Что? -- прошептала она. 
   
   -- Я... не знаю... -- Нойро прислушался к себе. -- Не знаю... 
   
   -- Что-то случилось? 
   
   -- Я не знаю. Прости... -- он отступил. -- Мне лучше сейчас уехать... 
   
   Нэфри растерянно проводила его до двери, не найдясь даже, что сказать. 
   
   Нойро сидел в автобусе и пустым взглядом смотрел в окно. Он пытался объяснить себе, что произошло. Объяснить логически не получалось. Ну хорошо, пусть в его жизни уже очень много времени не было женщины, а пытать самого себя и Нэфри -- двигаться, будучи в этих бинтах и с постоянной болью в ранах -- было невыносимо. Но существуют десятки, сотни возможностей проявить перед другим человеком свой мир, свою нежность, свою любовь, и дело тут совсем не в повязках. Все подобные отговорки -- самообман. Как понять чувство, которое из тёплого, глубокого вдруг превратилось в ледяного чёрного ежа безысходности, заставив его оттолкнуться от Нэфри, ставшей уже такой близкой, своей, родной?.. Чувство, что если он дотронется до неё, то испачкает, осквернит... Чувство, что они несоединимы, как два полюса магнита, как огонь и вода... Безумие!.. 
   
   Нэфри медленно закрыла дверь. Смятение... Недоумение... Непонимание -- что же произошло? Тело не хотело отпускать сладкую истому, в голове всё сжалось в тяжёлый ком. А где-то посередине пролегла страшная пропасть, разделяющая её на две части. Что она сделала не так? Почему между ними внезапно и жестоко оборвалась связующая нить? Нэфри почувствовала этот обрыв в тот самый момент, когда его губы похолодели, а глаза стали как лёд, когда волна отторжения толкнула её в грудь за мгновение до того, как отпрянул он сам... 
   
   Девушка села на диван в гостиной и медленно сползла набок. Голова вновь опустилась на валик. Слёз не было, но душа плакала. Сон пришёл не как избавитель, но как захватчик. 
   
   Она стояла на берегу моря. Небо -- чёрное, но не потому, что ночь. Воздуха не было, звёзд -- тоже. Только страшная бесконечность спокойного и безмятежного моря, подёрнутого дымкой. И где-то там, за горизонтом, набирала силы смерть -- её смерть. Она катилась, нарастала... Больше, больше... 
   
   Стена воды высилась в чёрном небе. Ноги увязли в песке. Бежать некуда и невозможно. Море повсюду. Спасения не будет... 
   
   Нэфри закричала, не в силах отвести глаз от своей гибели. Громадная, взахлёст, волна высотой со стоэтажный дом сокрушала всё на своём пути. Откуда-то взялся корабль -- и был безжалостно опрокинут, закручен, уничтожен, будто детская игрушка. 
   
   -- Я люблю тебя, море! -- заклиная, кричала Нэфри. -- Я люблю тебя! Ты не можешь меня убить! 
   
   И стена обрушилась на неё со всей своей мощью. 
   
   Нэфри забилась во сне, тихонько скуля. Грудь вздымалась от мучительного прерывистого дыхания. Она боролась. Кошка безучастно смотрела на неё сверху, лёжа на спинке дивана. 
   
   Девушка сдавленно вскрикнула, на лбу мгновенно проступили капли пота. Проснулась с расширенными от ужаса глазами и ещё долго лежала, глядя в потолок и не видя ничего, кроме гигантской волны в убийственно-чёрном небе... 

*** 
   
   Нойро направил "призыв" и прикрыл глаза. Уверенности, что всё получилось как нужно, у него не было и в помине. Никогда до этого не получалось, а теперь Незнакомец и подавно за миллионы шагов от него. 
   
   "Перекинулся" на "серую пустошь", затянулся коконом защиты. Элинора не было. Нойро послал "призыв" отсюда. Нет, ничего. Даже в слабой форме, этот сигнал должен быть слышен тому, кто умеет слушать. Неподготовленный почувствует тревогу, слабость, может на мгновение потерять сознание в ответ на это. Нойро уже прошёл через свой первый "призыв", который Элинор послал ему однажды без всякого предупреждения. Всё помутилось тогда перед глазами. Преодолев страх и немощь, он смог выбраться в "третье" состояние и услышал повторный зов оттуда. "Там" он звучал уже в голове -- символом "Явись!" И будто на аркане перепуганную сущность потянуло к взывающему. 
   
   "Это была сотая доля силы", -- сказал тогда Элинор, а Нойро ужаснулся: каким же тогда будет "призыв" в полном объёме? 
   
   "Тебе лучше этого пока не знать. Поверь, ощущение, что из тебя заживо вынимают сердце, отнюдь не из приятных"... 
   
   Может быть, это и препятствовало молодому человеку в освоении нового навыка. Нанести вред своему спасителю было для него немыслимо. 
   
   Элинор так и не явился. Нойро вернулся назад ни с чем. 
   
   Он и хотел бы сейчас заснуть, но не мог. Нэфри не покидала его мыслей. Сейчас, после нескольких часов разлуки, то чувство отторжения улетучилось из памяти. Нойро забыл его и лишь удивлялся, как мог оставить девушку и уехать -- после всего, что вспыхнуло между ними. Наверняка это было помрачением рассудка, следствием бессонной ночи и непрекращающейся боли в ранах. Какой здравомыслящий человек поступит так, как поступил сегодня он? Тело стонало, что никакой, душа укоряла, мозг не мог успокоиться, словно три обделённые составляющие одного неисправного механизма. Образ Нэфри, которая трепетала в ожидании его прикосновений, вызывал бурю внутри него; здесь были ещё и негодование, и ненависть по отношению к себе -- словно он, совсем недавно такой целостный, стал чужим самому себе. Не просто чужим -- заклятым врагом. Почему, почему он не схватил со стола нож и не стукнул им себе в сердце в ту же минуту, как стал этим ненавистным чужаком?! 
   
   Голова гудела, а в горле стоял клубок тошноты. Нойро поднялся и, держась за стену, дополз до компьютера, не сознавая, что делает. Просто лежать было уже невозможно. 
   
   Компьютер пискнул, разгоняясь. Засветился монитор. Журналист ощутил чьё-то постороннее присутствие -- где-то за спиной и чуть сверху. Оно будто следило за ним, за тем, что он делает. Страх оглянуться стиснул его, и Нойро, ломая себя, пошёл наперекор незримой опасности. Сзади никого не было. Стало легче, но чувство слежки не исчезло. Спина покрылась холодным потом, затылок скололо ледяными иглами, приподнимая волосы. Затем всё прошло -- так же мгновенно, как и накатило. 
   
   Нойро перевёл дух. Надо всего лишь встать, выпить успокоительное и обезболивающее. Поспать, в конце концов. И ничего этого больше не будет. А выспавшись, позвонить Нэфри, извиниться, объяснить... Да что объяснить? Разве это объяснишь? Просто извиниться за то, что напугал, за то, что обидел. Психопат... 
   
   Руки сами собой набирали слова запроса в сеть, глаза пробегали ссылки, в которых не было ни одной, отвечавшей его требованиям. Перефразировка запроса... Снова масса ненужной информации... 
   
   Разум начал проясняться. Он всё делал не так. Нужно набрать "пустыня Агиз" в категории "Всемирная история". И ключ подошёл к нужному замку. Сеть выдала информацию. 

*** 
   
   XI-XII века Эры Объединений. Маленьким, кучкующимся близ знойного Агиза деревенькам никак не удаётся сплотиться и вырасти в город: едва караваны торговцев прокладывали себе путь к поселениям, что сулило дальнейшее развитие, откуда ни возьмись появлялись орды кочевников -- с запада, юга, из-за морей с севера и востока... Хлынувшая волна завоевателей опустошала всё, и будущим киарцам приходилось восставать из пепла, снова создавая жильё, общины, зачатки инфраструктуры... 
   
   Это тянулось уже много веков. Предания старцев гласили, что некогда на этом месте стоял прекрасный город и никто не мог посягнуть на него. Молодёжь тянулась из последних сил, утопия будоражила разум, не давала отчаяться. Вопреки всем законам истории кемлины не уходили из Агиза, упорно восстанавливали и восстанавливали разоренные деревни, ожидая лучших времён и беспрерывно боясь, боясь, боясь. Страх стал неотъемлемой чертой этих красивых светловолосых людей. Они никогда не зарились на чужие территории, но яростно оборонялись от постоянных набегов. Это стало смыслом их жизни. Царю Табиса, прежней столицы Кемлина, не было дела до провинциальных окраин. Он и знать не знал о притесняемых подданных на северо-востоке страны. А они узнавали о существовании правительства лишь в том случае, когда царские чиновники, пронюхав о периоде спокойствия в Агизе, приезжали в провинцию за сбором податей. Едва-едва зализавшие раны поселенцы и рады были бы ответить негодованием -- ведь со стороны царских войск им никогда не приходила поддержка -- но силы оказывались слишком неравными. Вступать в новое сражение будущие киарцы не решались, ибо от своих они могли пострадать больше, чем от чужаков, вплоть до полного уничтожения. Они платили дань, откупались, страдали от голода, обескровленные и бессильные. Сборщики податей удалялись, смерть забирала свой налог, но поселение снова оживало спустя несколько десятков лет. А в столице о них благополучно забывали -- до следующего набега, разорения, воскрешения, развития... 
   
   Так и продолжала тлеть жизнь в Агизе, претерпевая много боли, страдая от своих и чужих. И так тянулось до конца XII века, пока в одной из деревенских семей не родился мальчик с огненно-рыжими волосами, похожими на гриву льва. И так было до той поры, пока с каменоломен Табиса не сбежал в Агиз первый каторжник. Оба этих события слились по времени. 
   
   Преступников, а также просто неугодных царю Табис бросал на съедение зверям или в гранитные пещеры для работы в каменоломнях. Окрестности Табиса славились во всём мире своим необычайной красоты гранитом, служившим для облицовки зданий. Но добывать его было истинной каторгой. Правительство не сентиментальничало с правонарушителями. Казнь часто заменялась ссылкой в каменоломни, но преступники молили о смерти, которая в клыках у льва приходила быстро и легко, а в пыльных гранитных пещерах подкрадывалась медленно и мучительно. Царь поначалу был добр и снисходителен: за гранитом он отправлял лишь самых отъявленных головорезов и закоренелых расхитителей казны; остальные милосердно съедались зверями на ристалище, подбадриваемые воем обезумевшей толпы. Потом, когда рабов стало не хватать, в пещеры отправились и менее провинившиеся. Живыми с каторги не возвращались. 
   
   И был первый отчаянный, который предпочёл многолетней пытке смерть под палящими лучами в пустыне. Неизвестно, выжил он или нет, но его примеру последовали и другие. Пока, наконец, кто-то не дошёл до реки Лань, до маленького оазиса, населённого какими-то измождёнными простаками. Показываться жителям беглецы не решились и нашли пристанище в погребённых под песком развалинах древнего города. Там запросто можно было спрятаться и от солнца, и от песчаных бурь, и от погони -- постройки имели множество тайных ходов и лабиринтов. 
   
   Огненновласый мальчик вырос. Он стал первым правителем будущего города. Звали его Валторо. Сильный и умный, он понял, что из соседства с каторжниками можно извлечь выгоду для своего народа. И призвал жителей к сотрудничеству с беглыми преступниками. Так в пустыне Агиз основался незримый с поверхности земли город ремесленников, которые брали в качестве платы за свои изделия пищу и одежду у горожан. Свирепые подонки хоть и были пригретой на груди у мирных поселян змеёй, но исправно охраняли их, а в первую очередь -- себя, -- от кочевников, случалось также, что и от сборщиков податей. К тому времени власть Табиса очень ослабла, сопротивляться узаконенному грабежу стало несложно. Все эти предпосылки привели к возникновению еще одного города -- Верхнего Киара. Так и сосуществовали они бок о бок -- видимый и призрачный Киар. Никто не мог без разрешения ступить на территорию клана ремесленников, но этот запрет окупался сторицей: чужаки не посягали и на Верхний Киар без риска погибнуть от рук бывших каторжников. В результате симбиоза через несколько веков Киар стал столицей Кемлина вместо Табиса, который пал во время одного из восстаний. Рыжеволосого царя Валторо не забыли. Его называли львом. Лев же, переплетённый со змеёй, стал символом Киара. Оба животных навеки отлиты на гербе города. 
   
   С падением Табиса как столицы упразднилась и каторга в каменоломнях. Не получая преступного притока с юго-запада, ремесленники зажили своей обособленной жизнью. Постепенно рабочие Тайного Киара, потомки тех первых поселенцев, переродились в суровых, наследственно жестоких, однако неагрессивных соседей. Заречный Киар вздохнул свободнее, перестав чувствовать себя спящим на бочке с порохом. Киарцы не посягали на территории друг друга, но столица всё же побаивалась своего таинственного спутника из пустыни. Среди жителей, уходя корнями в глубокое прошлое, ходили легенды о древнем городе. Случались смельчаки и безумцы, которые предпринимали вылазки в обнесенный небольшой каменной стеной незримый Киар. Ни один из нарушителей не вернулся назад, добавляя ещё один колоритный штрих к мрачным мифам. Запретное стало догмой. Так повелели законы истории. За всё нужно платить. Но был ли обмен равноценным -- вот в чём проблема. Благодарить или рвать на себе волосы от досады за потерянный город? Думать, "что было бы, если бы не..." -- это так характерно для людей... 
   
   А затем, в начале XIX века случилась первая за все эти столетия война, в которой Заречный Киар пал. Это произошло во время похода северян под предводительством Бороза Гофтенстаха. 
   
   Ремесленники повели себя странно: вместо того, чтобы выступить вместе со своими собратьями-киарцами против захватчиков, они скрылись в своих катакомбах и затаились. И пока северяне портили кровь верхним жителям, об Агизе не было слышно ровным счётом ничего. Гофтенстах присоединил земли Кемлина к своей Объединённой Империи и лишь тогда заинтересовался тайным городом. 
   
   Хозяева Агиза пошли на переговоры. Схватки снова не последовало. Только с тех самых пор стена между двумя Киарами -- и духовная, и материальная -- стала ещё выше и толще. Ремесленники и пришельцы, что бы там между ними ни произошло, отделили свою территорию мощным каменным забором, возвели постройки, закрылись от всего мира. 
   
   И уже через полстолетия, ближе к ХХ веку новой эры, эти земли стали принадлежать мощной корпорации, которая якобы стала вновь работать на благо Киара, производя оптическую продукцию. 

*** 
   
   Вот и всё, что было в анналах отечественной истории. Просто памятная стела -- годы жизни и имена воителей, императоров, писателей и первооткрывателей... 
   
   Нойро открыл материалы о Гофтенстахе. 
   
   До самой своей смерти в ссылке, которая последовала за развенчанием его режима на родине, в Северине, диктатор ни разу не упоминал в мемуарах катакомбы Тайного Киара. При этом взятию столицы Кемлина он посвятил более ста страниц. Как будто его войска никогда не входили в город ремесленников, будто не было переговоров с головорезами... 
   
   Для того ли без малого тысячу лет ремесленники удерживали власть, по сути -- над обоими городами, -- чтобы в один чёрный день сдать их на милость победителям и исчезнуть в неизвестном направлении? Хотя... кто сказал, что головорезы куда-то исчезли? История, как и Гофтенстах, об этом скромно умалчивает. Что произошло за стенами пристанища беглых каторжников, теперь и не узнать. Полководец отхватил себе полмира за несколько лет. Почему бы ему и не забыть несчастный городишко грязных оборванцев? У него были слишком высокие цели, чтобы заострять внимание на сдавшееся без боя поселение. Заречный Киар немного сопротивлялся и снискал право на то, чтобы попасть в книгу воспоминаний о военных походах. Тайный Киар, видимо, нет... 
   
   А теперь можно поразмышлять о корпорации. Нойро сам удивился тому, как с каждой минутой прочищался мозг, разгонялись и струились по воспалённому руслу мысли, остывала голова. 
   
   Основатели "ЦЕЮ" не могли не учесть в выборе географического положения для своего предприятия тот суеверный страх, в котором жили соседи ремесленников -- добропорядочные киарцы. Если даже судьба войск Гофтенстаха скрыта туманом безмолвия, то кто ещё осмелится посягнуть на запретное? Лишь безумец, у которого отключилось спасительное чувство самосохранения... 
   
   Что же так отвлекает? Нойро стряхнул сосредоточенность. Ну конечно, голод. Не боль в ранах -- к ней он уже почти привык, -- а самый банальный голод. 
   
   Мать давно уехала в свой сад, Веги убежала в школу. Нойро нашел, чем перекусить, и во время еды решился на звонок Нэфри. Надо разобраться в этой ситуации, необходимо поговорить, уладить непонятную проблему. 
   
   Он перебрался в кресло, мысленно прокрутил возможный разговор, набрался решимости. Но едва молодой человек потянулся к телефону, волна удушья хлынула в грудь, сердце сжалось, в мозг впилось осознание верной смерти. Вспомнилось лицо врача, весть о рубце на стенках артерии... 
   
   Нойро дёрнулся, застонал, в агонии сжал грудь почти не управляемой рукой. Всё. Это всё... 
   
   ...И очутился на Радуге. Рядом клубился тёмный плащ Незнакомца, внутри грохотало: "Явись!" 
   
   "Ты звал", -- проник в голову тихий баритон. 
   
   Нойро никак не мог прийти в себя, пошевелиться, выставить "щит". 
   
   "Это... был "призыв"?" -- мелькнул у него вопрос. 
   
   -- Да. Полный "призыв". Теперь понимаешь, почему его используют лишь вполсилы? 
   
   -- П-понимаю... -- молодой человек отпустил грудь, посмотрел на свою ладонь, серебристую и прозрачную, словно капля воды. Да, он здесь. Он жив. Это не было смертью... 
   
   -- Я не мог прийти сразу, как ты позвал. Приношу извинения. У меня и сейчас немного времени, поэтому соберись и дай мне твои заботы... Откройся. 
   
   Нойро убрал "защиту". Как тогда, в столбе среди белых камней, Элинор швырнул в него удлинившуюся руку, начал раскручивать и перетягивать себе все события последних дней, только в обратном порядке. Это заняло у него несколько мгновений. Незнакомец, не вглядываясь, вернул ему воспоминание о странном поцелуе, остальное, пропустив через себя, тоже отбросил назад. 
   
   -- Ты помнишь свой воскресный "выход" на Пирамиду? -- спросил он наконец. -- Ты "благословлял" меня, когда я уходил за Нэфри... 
   
   -- Куда? -- Нойро окатило холодом. 
   
   -- Туда, откуда без нашей помощи она могла бы не вернуться. Её поработили "призывом". Да, теперь она долго не сможет "выходить". Но она жива... 
   
   -- Что с нею сделали? 
   
   -- Какая разница... -- сухо ответил Элинор. -- Не всегда удаётся даже отстоять человека. Я надолго потерял попутчицу, но её жизнь дороже... 
   
   -- Она ничего этого не помнит... 
   
   -- Они редко что помнят. Это страшное потрясение, еще более тяжкое оттого, что его невозможно предугадать... 
   
   Нойро вспомнил, как тяжело было творить "благословение" той ночью. Видимо, Незнакомец не преувеличивал значимости сил Нэфри. Стоило ей выпасть из круга попутчиков, синергизм едва удалось создать и поддержать. 
   
   -- Когда она вернётся, Кристиан? 
   
   -- Когда я позволю ей это. 
   
   -- Так это ты закрыл ей путь сюда? 
   
   -- В какой-то мере -- да. 
   
   -- Но она чувствует себя ущербной без этого. Это для неё... шок... 
   
   -- Лучше временная ущербность, чем вечная смерть. Ты считаешь по-другому? 
   
   -- Нет, конечно, нет! Но как можно запретить выход? 
   
   -- Как я могу объяснить тебе тригонометрическую задачу, если ты знаком лишь с азами математики? -- Незнакомец слегка двинул руками, спрятанными в широких рукавах. -- Это связано с сознанием и подсознанием. 
   
   -- Я могу ей сказать, что этому способствовал ты? 
   
   -- Будь оно тайной, ты об этом никогда бы не узнал... 
   
   -- Но... кому понадобилось лишать её жизни? 
   
   -- Нойро, ты всё знаешь в физическом мире? Всё можешь изменить мановением руки? 
   
   -- Разумеется, нет. 
   
   -- Почему ты думаешь, что здесь иначе? Здесь ещё более суровые законы, я уже объяснял тебе это однажды... 
   
   -- Это связано с её профессиональной деятельностью? 
   
   -- Полагаю, да. Возможно, её не хотели уничтожить. Но обезопасить, изуродовав разум, -- не исключено... И если вы сейчас попытаетесь авантюрно проникнуть в "ЦЕЮ", как она это уже сделала однажды, это будет самым глупым и последним шагом в вашей жизни. 
   
   -- Ты знаешь и об этом? 
   
   -- Нойро! -- голос стал укоризненным. -- Корпорацию в Агизе невозможно взять силой, обманом или ловкостью. Здесь нужен план, продуманный как шахматная партия, здесь нужны деньги, здесь нужна удача... 
   
   -- Тебе самому интересна эта корпорация? 
   
   -- Да. Только не ценой ваших жизней... Пойми меня, я не чиню вам препятствий, как это может показаться. Но я не святой, далеко, далеко не святой. Однажды мне пришлось дать клятву -- здесь, у вас, врачи не произносят её, прежде чем приступить к деятельности. А в моих краях говорили "Не навреди!" И для меня это не пустые слова, Нойро... Если я не могу помочь, то просто меняю тактику, избирая наименьшее зло... Увы, иногда жизнь предоставляет нам возможность двух путей -- зла великого и зла малого... То, что произошло два дня назад с Нэфри, -- наименьшее зло... Вам нужно начать понимать, что дни вашего детства в тонком мире закончились. Тогда вы могли резвиться и кувыркаться здесь, радуясь свободе и безнаказанности. Но вам и позволялись лишь крохи возможностей, -- светящиеся серебристые пальцы, столь же тонкие, гибкие, как и в физическом мире, отмерили малюсенький отрезочек, поясняя проявленную мысль. -- Теперь наступает зрелость. Вы сами поймёте это, когда вас начнут ломать, проминать, гнуть и корёжить странные, нелогичные, жёсткие законы этой реальности. Пока вы стоите на пороге. Выбор за вами. Вы должны отдавать себе в этом отчёт... 
   
   -- Я отдаю, -- Нойро протянул ему руку, и тепло ладони Незнакомца обволокло его кисть, заструилось внутрь, придавая сил и помогая избавиться от остатков перенесённого ужаса во время "призыва". -- Я не знаю, останется ли от меня хоть что-то, но... я чувствую, что готов... 
   
   -- Я рад. Тебе... тебе ещё придётся побороться за себя в том мире. Тебя "пробило" очень сильно. Больше, чем я увидел вначале... Ты отвёл ему глаза на время -- это было твоё ранение в сельве. Но оно не делось никуда, оно и здесь, и на ещё более тонких уровнях. Представь себе дерево, насквозь пробитое штырём -- через кору, древесину, через все годовые кольца... Это дерево -- ты... 
   
   -- Как мне бороться с ним? 
   
   -- Просто учись. Знай, что оно есть, терпи его до поры до времени. Ты сам позволил ему явиться, только сам и сможешь от него избавиться... И ещё... никто не предскажет тебе исхода этой битвы. У проклятых нет судьбы. Пока ты слаб для победы, но достаточно силён для того, чтобы жить. От тебя зависит, как качнутся чаши весов... Если бы я мог помочь тебе, я бы помог. Но в том и коварство этого проклятья, что только сам обречённый может справиться с ним. Или проиграть. 
   
   -- И как обычно качаются чаши весов? 
   
   -- Я не могу тебе лгать. Чаще -- проигрывают... 
   
   -- Кристиан, могу я спросить? 
   
   -- Ты уже спросил. Да. 
   
   -- Кто?! 
   
   -- Он же. Улах. 
   
   -- Но ты жив, на тебе нет шрамов... 
   
   -- Каждый сам побеждает. Или проигрывает. Таков один из законов. Всех не знает никто. Теперь тебе нужно возвращаться на "перекрёсток" и в своё физическое тело. Не медли. Я помогу. 
   
   Элинор легко скинул его с Радуги. 
   
   Нойро двинулся к Барьеру и ощутил приближение сотен чёрных щупальцев к своему сознанию. Некоторые, обжегшись о "щит", с шипением отскакивали, другие продолжали догонять и тянуться. Нойро понял, что проиграет в этой гонке, если... И вдруг, после этого "если", почувствовал себя в совершенно ином качестве. Он был лишь чистой энергией, огромной каплей воды, скользившей в тумане. Он был самой скоростью, не знавшей ни времени, ни пространства. 
   
   Барьер! Встретив препятствие, капля разбилась о него, серебристая волна легко перехлестнула через мембрану и понеслась дальше. Большинство слепых щупальцев врезалось в Барьер, застряло в электрическом поле, задёргалось, сгорело. Остальные преодолели заслон и уже погрузились в волну, выкачивая из неё струи сил. Скорость упала. 
   
   Нойро скорчился в каплю, разлился озерцом, растёкся отдельными лужицами, снова собрался, стараясь обмануть охотников. Ему показалось, что где-то неподалёку возник силуэт Незнакомца. На мгновение стало легче. Волна вновь набрала силу и рухнула куда-то вниз... 
   
   ...Дёрнувшись, Нойро очнулся в кресле. За секунду до "призыва" он тянулся к телефону. Теперь тело свисало через подлокотник, пальцы раненной руки намертво впились в грудь. Разжимая кисть, молодой человек заколотился от адской боли, закусил левую ладонь, чтобы не закричать. Кто-то, стоявший за спиной и чуть сверху, очень оживился, обрадовался, а в голове засосало, усиливая боль в несколько раз. Словно одно из щупальцев всё-таки проникло в эту реальность... 
   
   Святой Дейтерий, помоги! 
   
   Прошла вечность, прежде чем Нойро справился с болью. Всё, надо выспаться... Режимом "красной лампочки" он уже злоупотребляет. Зачем усугублять бессилие медицины? 
   
   Сон упрямо не шёл. Вместо этого Нойро несколько раз выбрасывало из тела. Сил бороться с собой уже не было. Журналист выругался, сел и схватил чёрную папку. Фотографии трупов -- все, как один, сжимали рукой грудную клетку. Светопреставление... 
   
   "Здесь нужен план, продуманный, как шахматная партия. Здесь нужны деньги и удача"... 
   
   Ум, деньги и удача... Может ли кто-то один обладать всем этим? В общем, может. Но вряд ли захочет рисковать -- своим умом, деньгами, удачей, связями, силой... И речь шла не о ком-то одном. Речь шла о кольце синергизма, но его нужно создать здесь, в физическом мире... Реально ли это, выполнимы ли данные условия? 
   
   Нойро набрал номер телефона старого Хаммона из Шарупара. 
   
   -- Да? -- послышался из трубки надтреснутый старческий голос. 
   
   -- Это Нойро. Вы помните меня? 
   
   -- Угу. Истинный потомок древних кемлинов... И что пригорело юному дарованию в полночь? 
   
   Взгляд Нойро метнулся на стрелки часов. Три пополудни. Он совсем забыл о разнице во времени с Восточной Окраиной. 
   
   -- Ой, простите, Дейтерия ради! Я вас разбудил? 
   
   -- Да какое там! У меня старческая бессонница... С твоей болтовнёй даже веселее коротать ночку. 
   
   Журналист явственно представил, как Тут-Анн подмигивает после этих слов. Забавный старикан. 
   
   -- А чего хотел-то? 
   
   -- Спросить о вашей прежней работе. 
   
   Хаммон слегка поперхнулся. 
   
   -- Что являлось допуском на территорию объекта? 
   
   -- Специальное удостоверение и отпечаток ладони на сканирующем устройстве. Если собрался подделывать, лучше и не начинай. Спалишься. 
   
   -- Чем вы занимались в корпорации? 
   
   -- Инженером-программистом был... Парень, да на что оно тебе? Не темни, выкладывай! 
   
   Нойро улыбнулся. Давно он не слышал такой старомодной манеры изъясняться... 
   
   -- Я не собираюсь ничего подделывать, можете быть спокойны. Узнаю в целях самосовершенствования... 
   
   -- Ну да... -- недоверчиво отозвался старик. 
   
   -- У вас есть доступ к факсу или к сканеру? 
   
   -- Найти можно. 
   
   -- Можете скинуть по электронной почте схему внутреннего устройства корпусов? 
   
   -- Да я уж и не вспомню ничего, помилуй! Сколько лет-то прошло? И не всюду я доступ имел... 
   
   -- А что вы помните лучше всего? 
   
   -- Главный корпус, пожалуй... 
   
   -- Пришлите мне схему главного корпуса, расположение помещений... Очень вас прошу, буду обязан! 
   
   -- Тьфу ты! Да пришлю, пришлю! Ты и мёртвого уговоришь. Только смотри, я ответственность с себя за последствия снимаю: я предупреждал, что это не игрушки! Давай свой адрес... 
   
   Нойро продиктовал ему номер телефона и электронный адрес, положил трубку и долго сидел, тупо глядя в пол. 
   
   Нэфри! Нужно позвонить, что-то сказать -- он уже не помнил, что именно. В голове всё плыло. 
   
   -- Алло? -- тихо спросили на другом конце. 
   
   -- Нэфри, это Нойро... 
   
   -- Привет, Нойро... -- ещё тише ответила она и замолчала в ожидании. 
   
   Между трубками повисла натянутая тишина. 
   
   -- Прости, я тебя обидел утром... -- наконец выдавил Нойро. -- Не знаю, что на меня нашло... 
   
   -- Уже всё в порядке. Я тебя понимаю... 
   
   -- Я сам себя не понимаю. Ладно, не хочу морочить тебя своими проблемами. Я встретился с Кристианом... 
   
   Она заметно оживилась: 
   
   -- Что он ответил? 
   
   -- Всё очень серьёзно, Нэфри. Ты должна беречься. "Перекидываться" тебе пока нельзя. Да ты и не сможешь... 
   
   -- Как -- не смогу?! -- в её голосе было безмерное отчаяние, чего журналист и ожидал: он знал, что для девушки это было жизненно важно. 
   
   -- Нам нужно встретиться. Не переживай. Он лучше нас знает, как действовать. Ты выспалась? 
   
   -- Я не могу уснуть. Не могу... 
   
   -- Я тоже. Но постарайся... До завтра, я обязательно позвоню тебе. 
   
   Он хотел добавить ещё одну фразу, но не решился: из-за его утреннего поступка это прозвучало бы слишком фальшиво и неуместно. 

4. Сокровищница 
   
   Город Плеодо находился почти на самой границе Кемлина и Раравозо. По размерам он сильно уступал столице, но считался индустриальным центром. Его так же, как и Киар, с одной стороны окружала кемлинская пустыня Агиз, граничившая с пустыней раравов -- Зусел; а с другой омывало предместья самое мелкое на планете море. Кемлин был так же богат морями, как и пустынными территориями: одно он делил с северянами и назами, второе -- с раравами. 
   
   Почти все древние находки, вошедшие в историю и пролившие хоть какой-то свет на быт и устои пращуров нынешних кемлинов, были обнаружены археологами близ Плеодо. За тысячелетия там неплохо сохранились и древние храмы, посвящённые всевозможным богам, и погребения, и оружие, и посуда, и украшения. 
   
   Двоюродный брат Агатти-Нэфри Исет-старшей, мэтр Гиадо, шестидесятилетний профессор математических наук, был ректором университета Плеодо вот уже без малого шестнадцать лет. Выходец из старой аристократической семьи, он понятия не имел о существовании кузины -- незаконнорожденной дочери отцова брата. Впрочем, он мало интересовался своим генеалогическим древом, считая, что все эти "сестры и братья по материнской линии, которые связаны родственными узами с кузенами и кузинами четвероюродной седьмой воды на киселе" способны свести с ума любого, кто задумал бы в этом копаться. И потому Гиадо убрал из своего двойного имени -- Нойро-Лугеро -- второе; правда, на такой возмутительный шаг он пошёл лишь после смерти глубокоуважаемого родителя, которого поведение отпрыска оскорбило бы до глубины души. Гиадо-младший с детства считал, что и без приставки "Лугеро" его имя звучит достаточно красиво и по-дворянски. 
   
   Ректором он был прогрессивным и частенько одобрял бунтарские замашки своих студентов и аспирантов, когда те бросали вызов ортодоксальным взглядам своих преподавателей. Учёным-догматикам, чётко придерживавшимся постулатов, как это часто бывает в религии, такая вольность распоясавшейся молодёжи была не по душе. В связи с этим профессор Гиадо считался в их среде кем-то вроде отступника. 
   
   Нойро Гиадо одним из первых положительно откликнулся на пилотную, вызвавшую бурю, книгу писателя-естествоиспытателя Рато Сокара, а затем поспособствовал в качестве консультанта написанию второй. Имя Сокара было мгновенно внесено в "черные списки" университета, им пугали глупых первокурсников и предавали анафеме прямо под носом у ректора. Но стоило мэтру Гиадо подняться на кафедру и прочесть одну лекцию, студенты тут же выстраивались в очередь к нему на факультативные занятия, собираясь писать у него курсовые и защищать дипломы, прекрасно отдавая себе отчёт, что комиссия будет драть с них по три шкуры. За пять лет из всех, кого "взял под крыло" профессор Гиадо, не смог защититься только один студент -- лентяй и прогульщик, который решил проскочить вместе со всеми под эгидой преподавателя. Мол, старик Гиадо "своих" в обиду не даст. Ректор не принял его за "своего" и сам не допустил к защите диплома. 
   
   Одним словом, Гиадо был из тех наставников, о которых любящие предмет ученики говорят: "Он даёт высшую математику, будто песню поёт". Его либо любили, либо люто ненавидели. 
   
   Но в последнее время у пожилого учёного стало сдавать сердце. Его мучили кошмарные сновидения, во время которых он задыхался, пугая жену. И супруга настояла на отпуске с поездкой к морю и отрешением от всех университетских дел как минимум на три недели. Так ей посоветовали сделать врачи, а по врачам госпожа Гиадо ходить любила, будучи дамой обеспеченной и мнительной одновременно. 
   
   Вопреки ожиданиям, поездка стала для Нойро Гиадо настоящей пыткой. С женой -- сухой аристократкой, тридцать лет назад навязанной ему родителями, -- он всю жизнь был на "вы". Пока он мог с головой погружаться в любимую работу, существование под боком чопорного сухаря его не сильно беспокоило. Их общий сын, который несколько лет назад спился, сошёл на этой почве с ума и теперь влачил полурастительное существование в психиатрической лечебнице, был для профессора почти чужим человеком, в то время как ко многим студентам Гиадо привязывался всей душой, как к родным детям. Однако теперь, запертый с нудной супругой в пансионате на берегу моря, лишённый занятий, он затосковал. Его сердцу это состояние никак не могло пойти на благо. И потому, втайне от жены созвонившись с секретарём ректората, он с несказанным облегчением узнал, что его разыскивал "некий господин Сокар". Нойро Гиадо тут же связался с писателем и назначил встречу. Разгневанная жена в знак протеста укатила домой, и супруг наконец вздохнул полной грудью. Впервые за полторы недели он почувствовал запах моря и свежесть ветра. 
   
   Словно откликаясь на настроение ректора, погода с самого утра изменилась: отступила изнуряющая жара, а на смену ей с моря подул лёгкий северо-западный ветерок, предвещая дождь. Горизонт заволокло дымчатыми облаками -- их пока рано было относить к тучам, но выглядели они многообещающе. 
   
   Ректор сидел в плетёном кресле на террасе гостиницы и упивался долгожданным чувством свободы. Никто не заставлял глотать какие-то пилюли и каждые полчаса измерять давление. Будь это от души, он бы потерпел. Поворчал бы по-простому, но потерпел эти суетливые знаки внимания. Но жена заботилась о нём по инерции, от безделья. Так она воспитывала и их сына: малыш всегда был идеально вымыт, накормлен, расхаживал в белоснежных комбинезончиках и чепчике с рюшами, ему ни в чём не было отказа. Всё для ребёнка. Всё. Кроме дурашливых ласковых домашних прозвищ, кроме глупой возни на полу, кроме игры с первыми встречными кошечками-собачками, кроме секретничаний о понравившейся в школе девочке... Кроме, кроме, кроме... И вот оно выросло -- без интересов, без цели, без своего мнения, привязанное к матери почти до двусмысленности. Но горестно следя за распадом личности собственного сына, отец понимал: не будь у него самого любимого дела, он бы тоже спился рядом с этой женщиной... 
   
   Впервые за все эти дни Нойро Гиадо чувствовал себя здоровым человеком. Пусть немолодым, пусть не таким уж счастливым, но здоровым. 
   
   Профессор вспоминал, как они с Сокаром ездили в Узлакан, бродили там среди величественных храмов, посвященных древними не войнам и не божествам, а звёздам и любви. Как разглядывали древние манускрипты, спорили, вычисляли, фотографировали, замеряли... Слава Дейтерию, что узлаканские власти сквозь пальцы смотрят на посещение иностранцами святынь прежней цивилизации! 
   
   На этот раз Сокар приехал не один -- вслед за ним из машины вышел мужчина лет сорока пяти -- пятидесяти, сухопарый и непримечательно одетый. 
   
   Ректор поспешил их встретить на ступеньках террасы -- руки в боки, улыбающийся. Облака уже поглотили присмиревшее солнце, ветер усилился, забавляясь с тентами многочисленных прибрежных кафе, шляпами загорающих, макушками пальм и ветвями деревьев с восковыми тёмно-зелёными листьями. 
   
   -- Доброго дня, мэтр Гиадо! -- писатель пожал ему руку и встал вполоборота к приотставшему незнакомцу. -- Как видите, я не один нарушил ваш досуг. Позвольте вам представить: профессор археологии, заведующий кафедрой в КИА, доктор исторических наук Йвар Лад. 
   
   Профессора раскланялись, и Гиадо пригласил всех на террасу. Тут же подоспел официант, предложил меню, но гости отделались прохладительными напитками. 
   
   Ректор изучающее поглядывал на новую персону. Имей Лад хоть малейшее отношение к его профилю, Нойро Гиадо наверняка бы его знал, пусть даже заочно. 
   
   -- Вы уж простите, что мешаю вашему отдыху, -- заговорил Сокар, утолив жажду. -- Но дело такое. Господин Лад в ближайшее время собирается в экспедицию. Памятуя нашу с вами успешную поездку в Узлакан... 
   
   -- Да, да! -- воодушевлённо перебил Гиадо. -- Я и сам только что о ней раздумывал -- буквально перед вашим приездом! 
   
   Сокар заулыбался, довольный реакцией математика. 
   
   -- Так вы не откажетесь составить нам компанию в этой поездке? 
   
   -- Тпру-у-у, Рато! Тпру-у-у! -- смешно раздувая кисточку седых усов над губой, поубавил ему прыти ректор. -- Давайте-ка по порядку. О чём пишете на этот раз? 
   
   -- Пока во мне витают смутные и несбыточные идеи... 
   
   -- Так уж и несбыточные? Лукавите, молодой человек! 
   
   -- Нет. Мне нечем особо похвастать. Просто если я раньше писал о какой-то конкретной древней культуре, то теперь пытаюсь замахнуться шире. 
   
   Ректор бросил вопросительный взгляд на второго гостя, в молчании внимавшего их беседе. Лад пожал плечами. 
   
   -- Шире -- это куда? 
   
   -- Объединить их все и попытаться найти одну общую пракультуру. Или хотя бы аргументированно доказать, где её нужно искать... 
   
   -- И для этого вы едете... кстати, куда? 
   
   -- В Рельвадо, -- вдруг заговорил археолог Лад. -- Дело в том, что я месяц как оттуда: прошлую поездку нам пришлось прервать из-за неспокойной обстановки близ намеченного места раскопок. У нас ведь с этим строго: без санкции ни на шаг не отступать от плана. Договорился с их правительством копать здесь, значит, будь добр копать здесь. И ни влево, ни вправо... Бюрократия... Пришлось возвращаться и выбивать право и материальное обеспечение на повторную экспедицию... 
   
   -- В Рельвадо... Хм... -- математик задумчиво потрогал пальцами свои усы, пощипал их, потянул отдельные волоски, не отдавая отчёта в своих действиях, по привычке. -- Соблазнительное предложение. Сколько дадите времени на раздумья? 
   
   Сокар вопросительно дёрнул подбородком в адрес Лада. 
   
   -- Пары дней вам будет достаточно, мэтр Гиадо? -- спросил тот. -- Завтра-послезавтра я ещё буду укомплектовывать группу, подам списки на утверждение. 
   
   -- Завтра я дам вам ответ, господа. А сейчас... не угодно ли отведать шикарного вина из Северина? Я припрятал его от жены, но мне кажется, что сейчас самое время провести дегустацию... 
   
   Двухместный номер четы Гиадо был достаточно просторным, чтобы уместиться в нём и втроём за бутылкой красного вина северян и побеседовать о том, о сём. 
   
   Поначалу разговор вертелся вокруг темы будущей книги Сокара. Затем ректор поинтересовался у археолога, почему прошлая экспедиция оказалась неудачной. Лад хмуро поморщился: 
   
   -- Из-за военного столкновения двух враждующих племён... Всё бы ничего, но в результате пострадал один из наших, из кемлинов... 
   
   Сокар кивнул в подтверждение: 
   
   -- Действительно, я встречался с этим парнем. Он чудом выжил. Мало хорошего в двадцать с небольшим стать калекой... 
   
   -- Как же произошло несчастье? 
   
   Лад вздохнул: 
   
   -- Я уже второй раз столкнулся всё в том же Рельвадо с феноменом так называемого проклятья. Недаром Восточную Окраину в народе считают "чёрным материком"... В этом что-то есть... 
   
   -- Проклятья? -- Гиадо снова уцепился за свои усы. -- И как оно выразилось, это проклятье? 
   
   -- Парень натолкнулся на шамана одного из племён. Видимо, слишком уж те ненавидят белых, если дикарь под горячую руку или ещё из каких-то соображений проклял его. Пара простеньких слов, которую кемлин принял за незначительное ругательство, едва не стоила ему жизни... А предыдущий случай окончился и вовсе плачевно. Когда мы везли домой гроб с останками нашего товарища, я зарёкся, что нога моя больше не ступит в сельву. Да вот не сдержал клятву... 
   
   Ректор заколебался. Ему и хотелось поделиться кое-какими своими соображениями, но он всё ещё не был уверен, что собеседники воспримут его рассказ адекватно. 
   
   -- Значит, мэтр Лад, вы не отрицаете существования в природе неких сил, которые принято относить к категории в лучшем случае -- мифов, а в худшем -- шарлатанства? Я вас правильно понял? 
   
   -- Я не могу напрочь отрицать то, что видел своими глазами. Если я не способен что-то объяснить, это не означает отсутствия этого "что-то"... 
   
   -- Не знаю уж, как вы отнесётесь к тому, чем мне хочется сейчас с вами поделиться. Может, и скажете, мол, старый суеверный дурак... 
   
   -- Господин Гиадо! -- укоризненно воскликнул писатель. -- Ну что такое вы говорите!.. Рассказывайте, мы вас с удовольствием выслушаем! 
   
   -- Уф... Да была не была, попробую! -- ректор отпустил усы и махнул рукой. -- Я здесь очутился неслучайно. Отпуск не беру никогда, а тут пришлось, жена настояла. Примерно с месяц меня преследует навязчивое сновидение. В самый первый раз оно было ярким и реалистичным, а теперь это повторы... Но и повторы не слаще... 
   
   Месяц назад Нойро Гиадо выступал на одной пресс-конференции. Его оппонентами было несколько ученых, но больше всех он разошёлся во взглядах с астрофизиком из Киара, который являлся сотрудником корпорации "ЦЕЮ". Причём Гиадо узнал в нём человека, восемь лет назад претендовавшего на пост проректора в его университете. Тогда кандидатуру астрофизика поддержало министерство образования в Плеодо. Но когда он уже готов был принять на себя обязанности проректора, из Киара пришёл отзыв, и учёный уехал работать в "ЦЕЮ". 
   
   На пресс-конференции он очень некрасиво повёл себя с остальными выступавшими и сильно задел самого Гиадо -- видимо, по злопамятству: не мог простить, что ректор в своё время выступал против его кандидатуры на пост своего помощника. 
   
   Гиадо, воспитанный в аристократической семье, храня достоинство, сдержался, но внутри всё кипело. Как этот протеже сильных мира сего посмел превратить учёную полемику в базарное препирательство, кто ему позволил переходить на личности, почему не прервали прямую трансляцию и не вывели склочника из студии? Безобразие! 
   
   Дома он никак не мог забыть позора. Астрофизик не шёл из головы, будто рыба-присоска. Вместо того чтобы думать о предстоящих завтра делах, Гиадо думал о нём. 
   
   Сон пришёл с трудом. Ректору снился шум конференции, зал, круглый стол, где произошло нелепое "побоище", камеры, ведущий. А напротив, сверля его тускло-голубыми глазами, сидел оппонент и, осклабившись, совершенно не слушал никаких доводов. Гиадо заметил, что между ними какое-то стекло. Это стекло и мешало пробиться к разуму астрофизика. "Уберите это стекло! -- попросил ректор. -- Он же ничего не слышит!" Никто не шевельнулся. Гиадо закричал, надрываясь. Дыхание сбилось. Оппонент улыбался. Он испытывал явное наслаждение, а потом вдруг вкрадчиво сказал: "Я слышу, слышу тебя, старый маразматик! Нет, тайны "ЦЕЮ" не для твоих ветхих мозгов. Ты занимаешь чужое место". Гиадо просто замер от подобной наглости. Астрофизик же вскочил с места и оглушительно заорал: "КО МНЕ!!!" Так зовут собак к ноге. Его рука вытянулась, как щупальце осьминога, пробила стекло и схватила Гиадо за галстук. А ректор ощутил каждой клеткой своего тела, что ему туда, к астрофизику, сквозь стекло, ни в коем случае нельзя. Вцепился в стол. Галстук удушающей петлёй сжал горло. И тогда оппонент дёрнул его к себе со страшной силой. Гиадо перелетел через стол, прошёл сквозь стекло, которое тут же отсекло часть его памяти. Сопротивляться хотелось всё меньше -- стало непонятно, зачем сопротивляться? И это отупение -- вкупе с леденящим ужасом... В повседневной жизни такого не испытаешь. 
   
   Щупальце втянулось в чёрный рукав пиджака астрофизика; теперь он в своей обычной руке закручивал галстук Гиадо, буром пробиваясь вперёд и волоча за собой свою жертву. Никто не вмешивался. Они уже в коридоре -- странном, чёрном, туманном. Да это вовсе не коридор! Это подземелье. Это даже не само подземелье, а символ подземелья, каким его представлял ещё не окончательно лишившийся памяти ректор. 
   
   И вдруг в конце подземелья -- свет. На фоне полукруглого белого пятна возник чёрный человеческий силуэт, опутанный странными светящимися проводами. Они походили на электрические, только оголённые, в разрядах молний. Астрофизик прижал Гиадо к стене, пропустил вперёд целую свиту каких-то существ, увязавшихся за ними из студии. Сам Гиадо ощущал себя так, словно у него из груди вырвали сердце. Не было сил кричать, бороться, спасаться. Он видел, как чёрная фигура в балахоне хлещет молниями по его похитителям, а те пытаются перехватить светящиеся серебром плети своими чёрными щупальцами и убить самого незнакомца. Всё застило всполохами электрических разрядов. На смену непроглядной тьме пришёл такой же непроглядный, ослепительный свет. Гиадо чувствовал, что астрофизик, или кем бы он там ни был, всё еще держит его галстук. Сердце останавливалось. Коридор как будто сосал из него остатки жизни... 
   
   Вдруг Гиадо ощутил себя иначе. Его по-прежнему удерживали, только теперь это делал чёрный незнакомец, увитый серебристыми струями. Захватив пленника в световой столб, он отбивался от обезумевших щупальцев. Гиадо ударил ладонями изнутри столба. Стена была прозрачной, но непроницаемой. 
   
   В какой-то момент напряжение ослабло. Ректор вырвался из световой тюрьмы и бросился наутёк. В голове кто-то подумал за него: "В убежище!" Гиадо выбежал всё в ту же, только теперь опустевшую, студию и... проснулся. 
   
   С тех пор ему снилось это почти каждую ночь. Той же живости ощущений не было, но что-то сдвинулось в его сознании. Психиатр направил к кардиологу, кардиолог, получивший немалые деньги за визит, прописал пациенту множество лекарств и процедур, предположил предынфарктное состояние и посоветовал супруге увести мужа на отдых. В инфаркт Гиадо не верил: в его роду у всех было отменно здоровое сердце -- и у отца, умершего в восемьдесят четыре, и у дядьки, который скончался в восемьдесят, и у дедушек; ни один из них ни разу не жаловался на сердце. 
   
   -- Ну, вот что вы думаете, Рато? -- закончив рассказ, подытожил Гиадо. 
   
   Писатель озадаченно качнул головой, Лад потёр узкий подбородок. 
   
   -- Почему киарец -- кстати, как его звали?.. -- заговорил Сокар. 
   
   -- Оро Нэптос... 
   
   -- Почему, как вы полагаете, этот Нэптос упомянул своё "ЦЕЮ"? В реальности этот вопрос был затронут на пресс-конференции? 
   
   -- Прямо -- нет. Я ограничился намёком на то, что их корпорация занимает территорию, весьма важную для науки, и её владельцы могли бы пойти навстречу учёным, предоставить им хотя бы частичное право на исследования. Я действительно не раз размышлял над этим... Но на конференции сдержался. Во время же спора в сновидении моё сознание, видимо, раскрепостилось, и я заявил это прямо... Что повлекло за собой всё остальное... 
   
   -- Очень странно. Тем более, я и сам подумываю о том, чтобы подобраться к воротилам корпорации... 
   
   Тут оживился археолог: 
   
   -- Я уже сказал господину Сокару, что если ему это удастся, я первый сниму перед ним шляпу... Очень рискованный эксперимент... Я не преувеличиваю. 
   
   -- Я иностранец, -- объяснил Сокар. -- Подданный Сузалу. Они вряд ли станут покушаться на меня: для чего им лишний скандал? Консульство Сузалу -- очень суровая инстанция. Уж за что -- за что, а за права личности их гражданина они всегда стоят горой... 
   
   -- Боюсь только, что охранники "ЦЕЮ" сначала стреляют на поражение и только потом проверяют документы. 
   
   -- Надеюсь, до этого не дойдёт! -- отмахнулся писатель, а профессоры переглянулись. 

*** 
   
   Гэгэус был непривычно радушен, несмотря на только что устроенную выволочку одному из сотрудников. Он пригласил Нойро сесть, справился о здоровье. 
   
   -- Ничего, спасибо, -- ответил журналист: приветливость начальника настораживала. -- Я хотел поговорить касательно той статьи, которую вы мне поручили сделать... 
   
   -- Так. И что с ней? 
   
   -- Надо обсудить, что писать и о чём лучше помолчать. Вам должно быть это виднее, мэтр Гэгэус... 
   
   Директор уставился на него, словно взвешивая, льстит он или не льстит. Нойро льстить не собирался, поэтому ничто не мешало ему открыто смотреть в глаза шефу. 
   
   -- Хотите сказать, что раскрыли? -- круглое лицо Гэгэуса с широкими курчавыми бакенбардами вдоль щёк и редкими волосёнками на темени отразило недоверие. 
   
   Нойро перевёл глаза в окно. Юлить тут не получится. Нужно либо открывать карты, либо отказываться от материала. Он думал об этом всю ночь. 
   
   -- В этой статье нельзя писать всего, мэтр... 
   
   -- Почему вы так решили? 
   
   -- Потому что всех этих людей убивали. И убивали очень необычным способом. Если я напишу правду, нас обвинят в "желтизне", пострадает репутация журнала. 
   
   -- Это что -- вы меня пытаетесь заинтриговать, Сотис? -- недоумевая, усмехнулся Гэгэус. -- Каким способом убивали этих людей? 
   
   -- Их убивали во сне. Их всех находили в одной и той же позе, -- Нойро показал, в какой. -- Взгляните на фотографии, проверьте. 
   
   -- Так о чём вам говорит эта поза? Отравление неизвестным науке ядом? Психотропное оружие? 
   
   -- Можно назвать и психотропным, и психотронным оружием, если угодно... 
   
   -- Вы кто по образованию, Сотис? Химик? Психоневролог? 
   
   -- Нет, я лингвист, -- Нойро отвернулся и уставился в угол, где у плинтуса слегка отстали обои. 
   
   -- Тогда, быть может, -- Гэгэус коварно прищурился, -- быть может, вы консультировались с ведущим химиком или психофармакологом области? Рассказывайте, рассказывайте мне о своих источниках! Мне нужна полная картина! Не таитесь! 
   
   -- Мэтр, вам когда-нибудь доводилось встречаться со свидетельствами внетелесного опыта? -- вздохнув, Нойро перевёл на него тяжёлый от бессонницы взгляд. Что-то сейчас начнётся... 
   
   -- Вы о чём толкуете, Сотис?! -- нахмурился директор. 
   
   -- Внетелесный опыт -- это выход какой-то субстанции из того, что принято считать физическим телом. Эта субстанция осознаёт себя личностью и почти прекращает ощущать связь с оболочкой: пропадает зрение, обоняние, осязание, слух... Всё это переходит как бы в иное качество -- она видит, слышит и чувствует, но по-другому... 
   
   Гэгэус поморщился, как от оскомины, откинулся на спинку кресла, словно стараясь отодвинуться от подчинённого. Чтобы защититься понадёжней, сцепил на животе пальцы рук: 
   
   -- Вы начитались модных нынче публикаций об астральной проекции? 
   
   -- Я ничего не начитался. Я не знаю, астральная это проекция или не проекция вообще. Словесная эквилибристика тут не при чём. Смысл в том, что этих людей убивали, насильственно отделяя нефизическое тело от оболочки. 
   
   Гэгэус смотрел на него как на идиота: 
   
   -- Я так понимаю, Сотис, что вы в это верите. 
   
   Нойро серьёзно посмотрел ему в глаза и вдруг почему-то вспомнил ситуацию из детства: вот он, двенадцатилетний мальчишка, стоит перед отцом и таким же взглядом убеждает его спасти жизнь матери и будущей сестры. А отец подчиняется. Видимо, и теперь в молодом человеке проснулся тот же настрой, что и тогда. Именно за такими людьми идут армии, заражаясь бьющей, как из жерла вулкана, энергией и уверенностью в собственной правоте. 
   
   -- Хм... Да-а-а... -- Гэгэус, сам не понимая отчего, сильно вспотел, взял пульт и прибавил мощности кондиционеру. 
   
   -- Я не знаю, что творится сейчас в политике, мэтр Гэгэус. В той политике, о которой не говорят по телевидению, не пишут в газетах и которой никогда не позволят стать историей. Но сейчас это принимает колоссальные масштабы -- убираются и заменяются все неугодные. Я успел опросить большую часть близких тех людей, которые погибли у себя в постели. Все они имели хоть самую малую власть. Все имели влияние в науке, обществе, культуре и доступ к СМИ... И все каким-либо образом хоть однажды зацепили кого-либо из корпорации в Агизе. Либо это был прямой наезд, либо намёки, что "ЦЕЮ" занимает не своё место, -- на самом деле неважно. Я проверял не всех, ещё раз говорю: их слишком много. Но большую часть. Можно проверить и остальных... 
   
   Гэгэус промокнул платком заблестевшую под редкими волосами лысину. 
   
   -- Давайте посмотрим так, Сотис. Я предположу, что вы можете быть правы. А вы расскажете мне о механизме этих убийств. Если вам это удастся, мы разойдёмся с миром, и вы смело отправитесь писать статью... 
   
   -- Я не смогу рассказать вам о механизме. Его можно лишь показать. Не уверен, что имею право это делать... 
   
   -- Всё понятно. Демоны и демоницы, которые приходят во сне и забирают душу... Как они это делают? 
   
   -- Когда вас окликают в этом мире, вы оглядываетесь, видите источник звука и решаете, нужно вам подходить или нет. Там у вас этого выбора нет. 
   
   -- Сотис, читайте по губам: как они это делают? Мне не нужно следствие, меня интересует причина. Если способны продемонстрировать -- продемонстрируйте. Я разрешаю... 
   
   Внезапное раздражение -- причём не только на Гэгэуса, но и, в большей степени, на самого себя -- передёрнуло Нойро. Конечно же, он знал, что шеф будет вытягивать из него информацию. И пошёл. И рассказал. Обратного пути теперь нет. 
   
   -- Сядьте так, чтобы не упасть, -- не своим голосом вдруг приказал журналист. -- Немедленно! 
   
   Гэгэус от неожиданности вжался в спинку своего кресла. Нойро закрыл глаза, положил локоть на столешницу и уронил на него голову, обмякнув, будто потерял сознание. 
   
   -- Протоний! Я еще сомневался! Солнечный удар, ни больше, ни меньше! Тц-ц-ц! -- Гэгэус дёрнул рукой в направлении селектора, и вдруг всё его тело пронзило электрическим разрядом, выдергивающим что-то из груди, затем наступило онемение, осознание ужаса внезапной смерти, удушье и темнота. А в темноте его мозг разорвал рёв, идущий отовсюду: "Явись!" 
   
   Через несколько секунд они оба одновременно подняли головы. Гэгэус очумело смотрел на свою руку, которая судорожно разминала грудь. Нойро, осунувшийся и мрачный, вдруг заговорил. И в голосе зазвучала не свойственная ему властность: 
   
   -- Если вы и теперь спросите, как, я просто уволюсь отсюда... Мне нельзя было этого делать. 
   
   Гэгэус почувствовал себя маленьким-маленьким. Это длилось лишь мгновение -- миг беспомощности, полной растерянности, страха. 
   
   -- Что... это было? -- прохрипел он. 
   
   -- "Призыв". Я вернул вас через полминуты. Они не возвращают их никогда. 
   
   -- Но... это же самое страшное из существующего на свете оружия... 
   
   -- Да. Я пришёл туда не за властью над другими. Мне нужны знания о себе самом. Но путь туда не заказан и другим -- тем, кто считает иначе и берёт жизни других. Для меня хорошо моё. Для них святы противоположные убеждения. Мне противны они, я противен им. Каждый сделал свой выбор, каждый прав, каждый живёт по своей природе, как и всё в мире. Об этом в журнале не напишешь. Я не собираюсь вытягивать всех "призывом", чтобы доказать свои слова... 
   
   Гэгэус хлебнул воды и взял себя в руки. В нём снова проснулся профессионал. 
   
   -- Сотис, статью заказали из мэрии. Это всё, что я знаю на сегодняшний день. Нашим журналом владеет мэр Киара. Он же -- один из соучредителей корпорации "ЦЕЮ". Она перешла ему по наследству от отца, их род испокон веков владеет этим предприятием... Вам достаточно информации, чтобы уяснить, насколько всё это серьёзно? 
   
   -- Я не сомневался, что это серьёзно. Невольно убеждаешься, пролистывая истории смертей сотен людей... 
   
   -- Вы уверены, что это не скажется теперь на здоровье -- то, что только что со мной сделали? 
   
   -- Нет, не скажется. Это могло бы отразиться на психике, если бы я не объяснил вам причину. Но отразился бы не сам "выход" по "призыву", а страх неизвестности. 
   
   -- Где вы этому научились, Сотис? Вы что, сектант? 
   
   -- Нет, я не сектант. Я не смогу вам этого объяснить, мэтр... 
   
   -- Хорошо, хорошо! -- Гэгэус прикрылся от него рукой. -- Вот только не нужно мне больше ничего показывать. Опустим это. Достаточно. А вам известно, что потом происходит с "призванными"? 
   
   -- Нет. Думаю, что смерть. Догадываюсь, что потеря личности, смещение ценностных центров. Я не знаю всех механизмов умирания... 
   
   -- П-ф-ф-ф! -- фыркнул шеф. -- Шизофрения какая-то! Я сижу с подчинённым в своём рабочем кабинете и разговариваю о загробной жизни... 
   
   -- Мэтр Гэгэус, что мы решим со статьёй? 
   
   -- Со статьёй... -- эхом откликнулся тот. -- Дайте-ка сообразить... Значит, так... На днях я встречаюсь с хозяином. Кстати, это приватная информация, вы уже, наверное, поняли? 
   
   -- То, что мэр -- хозяин журнала и то, что вы с ним встречаетесь? Понял. 
   
   -- Сами знаете законы: на его посту нельзя содержать частные фирмочки, не говоря уж про корпорации... 
   
   Нойро кивнул. Вряд ли в администрации не знали о том, каким образом мэр Форгос причастен к делам "ЦЕЮ". Журнал, возможно, никого не интересовал, но что такое журнал в сравнении с агизской корпорацией? 
   
   -- Я найдусь, как представить ему ситуацию с трупами в постелях... Прощупаю почву. Потом решу, что будем делать со статьёй. Вы, Сотис, пока не суетитесь. Кофе хотите? 
   
   -- Нет, благодарю. 
   
   -- А я что-то хочу... Мамулечка, сделай нам кофе, -- обратился Гэгэус к секретарше через селектор, забыв скрыть фривольность в обращении. 
   
   -- Со сливками, мэтр? -- мурлыкнула та. 
   
   -- Нет, нормальный черный кофе, и покрепче... Сотис, вы поделите пока полосы с Данио, пусть поможет, как в прошлом номере. А то я вас ещё до-о-олго не смогу никуда командировать... 
   
   -- Мэтр Гэгэус, какое долевое участие господина Форгоса в "ЦЕЮ"? 
   
   Шеф слегка поперхнулся: 
   
   -- Не советовал бы вам замахиваться так высоко... Впрочем, если уж сказал "а", надо говорить и "б"... -- Гэгэус махнул рукой. -- Протоний ведает, сколько их там всего. Это не слишком тщательно проверенные данные. Я однажды полюбопытствовал, и мне намекнули, что... Ну, вы сами поняли... -- быстро подытожил он, потому что в этот момент в кабинет вкатился столик, а за ним вплыла секретарша. 
   
   -- Господин Гэгэус, -- явно фальшивя с официальностью, сказала она, -- там на проводе заместитель редактора Самати. Вас соединить? 
   
   Расставляя перед шефом кофе и сдобу, девица как бы невзначай пару раз зацепила Нойро своим крутым бедром, обтянутым светлыми брючками, сквозь ткань которых проступали тонкие лямочки трусиков. Журналист невольно скользнул взглядом по её тылу и полоске загорелой кожи между поясом брюк и краем маечки. 
   
   -- Самати, говоришь? Чего ему? 
   
   -- Он по поводу своей статьи... 
   
   -- Давай, соединяй. 
   
   Она плавно удалилась. 
   
   Телефон тихонько запиликал. Гэгэус поднял трубку: 
   
   -- Ну, говорите уже! 
   
   Нойро отвёл глаза в сторону и отпил воды. Шеф долго молчал, видимо, слушая бубнёж собеседника. Спустя полминуты журналист заметил, что глаза Гэгэуса начали сонно смыкаться, движения руки, подносившей чашку с кофе к губам, стали медлительными и ритмичными. Нойро знал эту особенность Самати -- иногда старик вводил других в какой-то непонятный транс, говоря медленно, растянуто, вставляя между словами "э-э-э" или "м-м-м", будто подбирал нужные выражения. Молодой человек раньше, когда ещё не сторонился замреда, и сам несколько раз попал в подобную ситуацию. Поговорив с Самати, он тупел, чувствовал сонливость, расслабленность, а если пытался собраться и противился лени, то терял столько сил, будто поработал несколько часов грузчиком. Вот и теперь ему почудилось, что из трубки потянулся какой-то полупрозрачный "щуп" и заскользил по Гэгэусу, словно рыльце пчелы в поисках нектара. Это было почти явственно... 
   
   -- Как дела у жены? -- вяло спросил шеф и снова долго выслушивал ответ. 
   
   "Щуп" подобрался к его солнечному сплетению. Нойро подтолкнул пальцем стакан; тот, сорвавшись с края стола, грохнулся на пол. Гэгэус дёрнулся, "щуп" всосался назад в трубку. 
   
   -- Простите, мэтр, -- шепнул журналист. -- Рука... Я уберу... 
   
   Гэгэус досадливо отмахнулся, но глаза его прояснились. Нойро наклонился подбирать осколки и услышал слегка раздражённый голос шефа: 
   
   -- Со статьёй мы разберёмся. Да. Да. Нет, не надо... Нет... Самати, вы уже пообедали сегодня? Нет? Ну так покушайте и тридцать семь минут отдыхайте. Всё, до встречи. Привет жене и пожелания скорейшего выздоровления. Всё! 
   
   Он бросил трубку и уставился на Нойро. Тот аккуратно выкладывал осколки на стол. 
   
   -- Самати ваш звонил, -- очнулся Гэгэус. -- Обещал дописать продолжение статьи. Вероятно, хозяин поднажал... 
   
   -- Почему именно Самати? 
   
   -- А Протоний их знает... Дурацкая ситуация. Я бы этому тюхте по своей воле такой материал не предложил. Нас закидали звонками на тему смертей в кроватях -- дескать, у всех об этом что-нибудь да написано, почему та-а-акой журнал, как ваш, до сих пор не расследует это дело?! Можно подумать -- не журнал, а рупор века и совести... -- Гэгэус презрительно фыркнул. -- Потом состоялся банкет в пресс-центре. Я подобрался к Форгосу, так, мол, и так... Он подумал, тему дозволил, но предупредил, что хочет исполнителем видеть Самати. Я ещё тогда подумал -- надо же, такой антиквариат припомнил! Но делать нечего, да и удивляться было бы не по чину... 
   
   -- Так вы не знаете, сколько соучредителей у Форгоса в корпорации? 
   
   -- Эх... -- тяжело вздохнул Гэгэус и протёр короткими пальчиками свои толстые губы. -- Ладно. Раз уж вы мне открылись со своим "призывом", то и я рискну. Но данные не проверены, имейте это в виду, Сотис! Хозяев комплекса шесть человек. Трое -- иностранцы. Северяне. Средства там крутятся немалые... 
   
   -- Они действительно занимаются производством оптики, или это лишь прикрытие? 
   
   -- А шут их разберёт... Даже если это наркобизнес, нам доложиться забыли. Так что лезть не советую. А то видите, как бывает -- заснул и не проснулся... Бр-р-р! Хотя, быть может, вы со своими сверхспособностями от этого и застрахованы... 
   
   -- Это не сверхспособности, и я ни от чего не застрахован. Возможно, даже наоборот. Вы бывали когда-нибудь на территории "ЦЕЮ"? 
   
   -- Не довелось, знаете ли. Теперь вижу: и слава Дейтерию, что не бывал. Не то мне потом Форгос продохнуть бы не дал. Наверняка даже в сортире камеру слежения бы установил... 
   
   -- Камеру слежения? -- Нойро об этом раньше не подумал. -- А вы уверены, что здесь её нет? 
   
   -- Здесь -- нет. Уверен. Проверял. 
   
   Журналист покосился на отставшие в углу обои. Гэгэус переловил его взгляд: 
   
   -- И там проверяли. На прослушку. Неаккуратно сработано, уже заметил, учту, устраним... Ладно, Сотис, ступайте уж к себе... 
   
   Нойро свернул из листка бумаги кулёчек, ссыпал в него осколки стакана и выбросил в корзину у двери. 
   
   "Мамулечка"-секретарша была раза в два моложе своего "сынульки"-шефа. Она красиво восседала на своём кресле, которое за восемь месяцев пребывания Нойро в штате журнала сменило уже четыре хозяйки. Гэгэус не мелочился. 
   
   Увидев выходящего из кабинета журналиста, девица отбросила за плечо прядь прямых золотистых волос и протянула ему листок. Нойро задержал взгляд на длинных, покрытых перламутровым лаком ногтях секретарши. 
   
   -- Господин Сотис, вам сообщение, -- она ослепительно и в то же время холодно улыбнулась, обнажив ряд жемчужных зубов; очевидно, что по ней скучают обложки глянцевых журналов. 
   
   На типовом бланке каллиграфическим почерком было выведено: "Звонок поступил: 17.10. Для: Н.Сотиса. От: Н.Исет. Текст сообщения: Подъезжай к КИА, я задерживаюсь в институте, на кафедре факультета ИД". 
   
   -- Угу, спасибо, -- пробормотал Нойро и захромал дальше, опираясь на костыль. За дни его так называемого "отдыха" ему не только не стало лучше, но и наоборот, боли в разорванных мышцах усилились. 
   
   -- Вас ведь Нойро зовут, правильно? -- услышал он вслед. 
   
   -- Да, -- оглянулся журналист и снова встретился с красивой, но бездушной улыбкой. Стало неприятно, словно кто-то заскрёб такими же длинными ногтями, как у неё, по груди, животу, скользнул ниже, к паху. 
   
   Он слегка согнулся, уклонился от фантомной руки, на мгновение выставил "щит", как в тонком мире. Ногти убрались прочь. Нойро напряжённо вгляделся в секретаршу, пытаясь ощутить уже знакомый колюче-чёрный ореол. Нет, полная нейтральность, подобно большинству людей. 
   
   -- Меня зовут Окити... С вами что-то не в порядке. Вам не хотелось бы прийти к нам на вечеринку? 
   
   -- К кому -- к вам? 
   
   Девица, не снимая с лица улыбающейся маски, достала из напарфюмеренной сумочки визитку: 
   
   -- Я увлекаюсь экстрасенсорикой. Иногда мы с подругами встречаемся на вечеринках... 
   
   -- Ну и как успехи? -- тоже нейтрально осведомился Нойро, "закрываясь" ещё сильнее. 
   
   -- Надеюсь, успехи есть. Не скажу, что большие. Но с нами госпожа Хистис, она бесподобна и умеет лечить... 
   
   -- И многих вылечила? 
   
   -- Многих. Знаете, у вас тоже есть что-то такое, необычное... Приходите, не пожалеете. 
   
   Нойро взял визитку и отправился дальше. На кусочке картона ярко-алого цвета -- в тон помады секретарши -- было выгравировано золотыми буковками: "Окити Нэтер. Нейтрализация чужеродных воздействий, бесконтактный массаж, прогнозирование вероятностных путей. Школа Сафти Хистис". Ниже значился номер телефона. Журналист покачал головой и бросил визитку в карман. "С вами что-то не в порядке"... Знала бы она, насколько с ним "что-то" не в порядке -- шарахнулась бы в сторону, как старуха-дикарка, мать вождя и шамана... 
   
   Нэфри он поймал на ступеньках КИА. Волосы девушки были взлохмачены, словно она попала в бурю и забыла причесаться. 
   
   -- Привет, -- осторожно сказала она, замедляя шаг и приближаясь к нему. -- Ты как? 
   
   -- Нормально. 
   
   Нойро нерешительно протянул руку к её голове. Получил от Нэфри бессловесное одобрение и лишь после этого поправил растрёпанные тёмные волосы. Она всё еще была напряжена, словно не зная, чего от него ожидать. Это, в общем-то, и неудивительно после его вчерашних странностей. 
   
   -- А как твои дела? 
   
   -- На днях мы летим в Рельвадо. На то же место во Франтире... 
   
   -- Надолго? 
   
   -- Почти на месяц. Ума не приложу, куда девать мамину кошку, -- вздохнула она. -- Попрошу приглядывать соседку... Столько всего... Нойро, но ты ведь говорил, твой начальник дал тебе три дня отгула. Я звоню, а Веги сообщает, что ты на работе... 
   
   -- У меня был важный разговор. Закрой-ка глаза. 
   
   -- Зачем? 
   
   -- Закрой -- узнаешь. 
   
   Нэфри послушно зажмурилась. Нойро взял её за плечи и повёл через площадь к витым воротам парка. Девушка неуверенно ступала, однако глаз открывать не пыталась. 
   
   Журналист остановил её перед цветочницей и знаком показал женщине на букет белых лилий. Торговка заулыбалась, протянула ему цветы. Нэфри слегка отдёрнула голову от неожиданности, когда её носа коснулись лепестки. 
   
   -- Ой! Лилии? 
   
   -- Одуванчиков не было, -- Нойро обнял её. -- Прости меня, пожалуйста, за вчерашнее. Я понимаю, что цветами вины не загладишь, но... 
   
   -- Загладишь-загладишь... -- девушка понюхала лилии, посмотрела на него. -- Это мои любимые цветы. Мне сто лет их не дарили. Спасибо за романтику... 
   
   Своими словами она как будто устанавливала дистанцию. Журналист понял намёк и отстранился. Пенять не на кого -- сам напугал её... 
   
   -- Я не ела целый день. Поедем куда-нибудь? 
   
   -- В "Артемиз"? 
   
   -- Нет-нет-нет! Там меня все знают, а сегодня я хочу "потеряться". Чтобы ни ребята, ни кто-либо ещё меня не нашёл... 
   
   Они поужинали в какой-то неприметной забегаловке у заросшего тиной пруда. Уж тут их гарантированно никто не побеспокоит. Нойро рассказал ей о разговоре с Учителем-Незнакомцем, о Хаммоне, показал распечатку схемы главного корпуса корпорации. 
   
   -- Что ты намерен с этим сделать? -- рассматривая чертёж, спросила Нэфри. 
   
   -- Пока не знаю. 
   
   -- Почему вот эта комната помечена каким-то крестиком? 
   
   -- Где? -- оживился Нойро. 
   
   -- Вот. Маленький. 
   
   -- Может быть, какой-то чертёжный символ? 
   
   -- Не знаю... Странно... Ты не спросил Хаммона, зачем он пометил комнату? 
   
   -- Если честно, я даже не заметил этого крестика... У меня сегодня голова забита совсем другим... Нэфри, в мире творится что-то очень чёрное... 
   
   -- Ты узнал об этом только что? 
   
   -- Поверил -- только что. "Руками пощупал". Где можно узнать про Гофтенстахов поход в Тайный Киар поподробнее? 
   
   -- Нигде. Гофтенстах умер на острове Светлой Хеды, после его смерти сгорело полдома, где он жил последние семь лет. А где полдома, там и мемуары. Лад и Мартиус побывали в тех краях. Ничего... Существовала версия, что Гофтенстаха убили. Теперь уже ничего не докажешь, всё в тумане. Огонь -- лучшее средство заткнуть кому-то рот... У тебя есть время? 
   
   -- Я весь в твоём распоряжении... 
   
   -- Тогда поехали на Заводь? 
   
   -- А вдруг машина опять заглохнет? 
   
   -- Не должна. В ней Ту-Эл поковырялся сегодня, пришлось поменять аккумулятор. Теперь даже стучать поменьше стало. Поехали, а? -- она, как девчонка, упрашивая, поморщила нос. 
   
   -- Смотри. Я с одной рукой мало чем помогу, если встанем... 
   
   Конюшни уже не работали, а лошадей выгнали в ночное, на луга. Нойро и Нэфри уселись в густой траве на пригорке и залюбовались красотой этих созданий. Рассёдланный табун -- зрелище неописуемое, пробуждающее древнюю память предков, зажигающее кровь. 
   
   -- Смотри: Всполох! -- шепнула завороженная девушка. 
   
   Нойро едва оторвал от неё взгляд. Рыжего скакуна было видно за пятьсот шагов. Закатное солнце отливало на его огненной шкуре миллионом золотых искр. Купаясь в лучах, красавец-конь гарцевал вокруг невзрачной кобылки с маленьким рыжим жеребенком. 
   
   -- И Акула, -- Нойро приставил ладонь щитком ко лбу и пронзительно, коротко, по-мальчишески свистнул. 
   
   Всполох вскинул голову, застриг ушами, всхрапнул. 
   
   -- Не подойдёт, -- определил журналист. 
   
   -- Всполох! -- крикнула Нэфри и, словно соревнуясь с ним, тоже свистнула, только через пальцы. 
   
   Нойро усмехнулся: 
   
   -- Не подойдёт. Зачем мы ему? Он сейчас слишком счастлив... 
   
   -- Меня учили верховой езде в Узлакане... -- улёгшись на спину в траву, мечтательно вспоминала девушка. -- Там, в степи, ездят без сёдел и узды... 
   
   -- Я тоже так учился... 
   
   -- Тогда, в "Артемизе", я тебя обманула... -- вдруг призналась она и перевела взгляд с голубого неба в его небесно-голубые глаза -- разницы почти не было. 
   
   -- Обманула? В чём? 
   
   Нэфри перевернулась на живот, упёрлась локтями в землю. Помолчала (он не мешал). 
   
   -- Я спела одну песню не так, как она появилась... 
   
   -- Что значит -- не так, как появилась? 
   
   -- Я изменила смысл... Для тебя... -- она ощутила почти мазохистскую жестокость; она желала сейчас сделать больно ему и от этого испытать боль сама... -- Это "Двенадцать часов"... Она пришла ко мне из сна. Я принесла её в эту реальность всю, сразу, целиком. Проснулась с колокольным звоном в голове и сразу же записала... А для тебя -- изменила. Первый раз в жизни... Я думала, ты... Да что там... 
   
   -- Что -- я?.. 
   
   -- Неважно. 
   
   -- Просто спой. Я пойму. 
   
   -- Я спою. Спою... 
   
   Нойро слушал настоящие слова -- слова мрачные, слова чёрные -- но они словно отогнали вдруг то тёмное, колючее, что висело за его спиной. 

В двенадцать часов 

Стоишь у окна, 

В двенадцать часов 

Светит луна -- 

И лунный свет упал в окно, 

Его ты ждёшь уже давно 

Один... 

В двенадцать часов 

Покинешь приют, 

Откроешь засов -- 

И петли споют. 

Сойдёт к тебе хранитель Тьмы 

На плиты крыш твоей тюрьмы. 

Замри! 

Огни Вселенной жгут тебя, 

Ты грезишь ими, зло любя -- 

Лети и кричи! 

Умчишься с ним за край земли, 

Чертоги тьмы теперь твои, 

Отныне всегда молчи! 
   
   Нэфри не допела. Уронила голову на руки, судорожно дрогнула, сдерживая рыдание и раскалённые слёзы. Он коснулся ладонью её спины: 
   
   -- Что тебя гложет, Нэфри? 
   
   Она посмотрела на равнодушный закат. Нойро привлёк её к себе, сжатую в комок, ещё более больную, чем он. Болезнь воспалённым ядром сидела где-то глубоко-глубоко... 
   
   -- Я такая, какая есть... -- сказала Нэфри сквозь зубы. 
   
   -- Я не пытаюсь изменить тебя... 
   
   -- А хотел бы? 
   
   -- Нет. 
   
   Он поцеловал её шею. Девушка прикрыла глаза. Нойро опустил её в траву, гладил пальцами мягкую горячую кожу, ловил губами её сухие раскалённые губы, всё больше ощущая закономерный прилив желания и возбуждения. И вдруг Нэфри -- теперь уже она -- сжалась, уставилась на него. 
   
   -- Нойро! Ты мог бы меня убить? 
   
   Он отпрянул, будто прошитый током: 
   
   -- Что?! 
   
   -- Ты бы мог убить меня? 
   
   Они смотрели друг на друга, она -- в ожидании ответа, он -- поражённый в самое сердце. Оно вернулось, скололо затылок ледяными иглами... 
   
   Нойро нащупал рукой землю, опёрся, неловко вскочил и, хромая, ничего не видя вокруг, пошёл от неё прочь. Нэфри, сложив ладони у губ, проводила его пустым взглядом. 

*** 
   
   Год 1572 новой эры. Год объединения Сузалу с Тавангой и подписания декларации. Год окончательного падения Табиса -- города рабов и господ. Год, когда последняя каменоломня Агиза перестала быть каторгой, а остатки заключённых, подняв восстание и перебив конвой, бежали к братьям-ремесленникам из Тайного Киара. 
   
   Целио Ваднор был потомственным карманным вором из Табиса. Попался он по глупости, поспорив с дружком в таверне. Дружок его и предал в руки стражи, стоило Целио отправиться на свой промысел. 
   
   Ваднор бежал с каменоломен вместе с остальными. В нём бурлила жажда мести, но оставшийся в столице дружок-паскуда был недоступен. Вор молился своим воровским божествам о том, чтобы они дали ему шанс поквитаться с предателем. Но когда его глазам предстал город ремесленников, Нижний, или, как его называли ещё, Тайный Киар, Целио понял: если им и уготована встреча, то лишь по прихоти высших сил. Нигде в Кемлине не предполагали истинных размеров подземного города. 
   
   Словно норные хищники, под палящим солнцем Агиза среди древних развалин, почти не строя хибар, жило несметное число беглых каторжников и их потомков. Здесь были и женщины -- шлюхи, изгнанные из Заречного Киара, проданные кем-то сироты (за хорошее оружие ремесленники требовали очень хорошую плату, а потому продажа беспризорных девочек в катакомбы стала для многих предпринимателей целой индустрией), дочери, жены, матери и сёстры старожилов, столь же злобные и ненавидящие всё вокруг, как их сородичи-мужчины. "Цветы" в пустынях не растут. 
   
   Поначалу Целио показалось, что каждый клан жил своей обособленной жизнью. В каждом подземелье был свой староста, его "правые и левые руки" и простые рабочие, каждый из которых ударом кулака мог бы проломить лоб жертвенному быку. Но, приглядевшись, вор понял: у всего этого есть хозяин. Имя властелина не особенно разглашалось, а на глаза всякой мелочи вроде Ваднора он показываться не спешил. 
   
   Только через год, случайно, в подземной пивнушке карманник краем уха услышал, как один из ремесленников со шрамом через всё лицо, наискось рассёкшим даже нос, рассказывал другому, менее покалеченному приятелю, который, как и Ваднор, недавно очутился в городе, историю, ставшую здесь почти легендой. Из неё следовало, что нынешний хозяин Тайного Киара нашёл в лабиринте подземных построек какие-то сокровища. Причём их хватило бы, чтобы скупить всех простаков из Заречного Киара вместе с этим самым Киаром в придачу. Мало того, эти сокровища нельзя было унести с собой, но они сделали властелина магом и чародеем под стать истинным хозяевам подземного города -- древним кемлинам. Неудивительно, что перед стариком лишний раз боялись вздохнуть... 
   
   И однажды, в последний день своей жизни, Ваднор увидал таинственного повелителя. Это был лысый жирный старик, окружённый охранниками. В его пустых глазках была только болотная муть и шакалья злоба. Пока Целио судили самым суровым на свете судом -- за многочисленные кражи и, под конец, убийство собрата-ремесленника (того самого дружка-предателя, с которым вора всё же свела судьба одиннадцать лет спустя в Нижнем Киаре) -- хозяин не вымолвил ни слова. Когда же к властелину обратились за приговором, он сделал знак, означавший смертную казнь, поднялся и, шаркая, ушёл. 
   
   В Тайном Киаре не было кладбищ. Существовали лишь могилы самых первых поселенцев, давно занесённые песком, но почитаемые всем ремесленным людом. Эти известные всем, но, как и город, не видимые с поверхности склепы, назывались погостами праотцев. Не было здесь и дряхлых -- ни старух, ни стариков. Не было тяжело, безнадёжно больных... 
   
   И напоследок Ваднор открыл тайну властелина. Не было пирамид золота, не было драгоценных камней, не было магических свитков с заклинаниями мирового господства -- ничего, о чём шептались в подземельях. Впрочем, всё это становилось ненужным, никчёмным, бренным по сравнению с истинной Тайной владыки. И была она величественнее и страшней всего, что встречал Целио в своей земной жизни... 

*** 
   
   Год 1828 новой эры. Армады северян, захвативших полконтинента, встали на якорь у берегов Великого Кемлина. Император Северной Объединенной Империи Бороз Гофтенстах повёл свою многотысячную армию на Киар. Столица Кемлина пала на пятые сутки. Месяц спустя она была приписана к странам, порабощённым северянами, как южная провинция. 
   
   Чуждые взору кемлинов мощнотелые черноволосые солдаты бродили по их родному городу и наводили свои порядки. Любое восстание пресекалось на корню, а вскоре кротких и совершенно не воинственных киарцев отучили даже думать о бунте. Жители смирились и приняли очередное испытание как само собой разумеющееся -- им было не привыкать. 
   
   Гофтенстах покинул ставку и отбыл на родину, оставив в Киаре своих наместников. Он отсутствовал два с лишним года. 
   
   Офицер Северной армии аристократ Поволь Сотис намеревался остаться в Кемлине и после отставки. Был он уже не молод и вдоволь поколесил по свету с амбициозным полководцем. Не успев завести семью на родине -- в солдаты Сотис ушёл ещё юнцом, пережил две революции, многих своих сверстников-вояк и дослужился до звания высшего кавалера, -- Киар он отчего-то принял сердцем и в семье зажиточного торговца оружием нашёл свою половинку, хрупкую белокурую Гайти. Девушка была высокой, статной, синеглазой, очень необычной для взора северянина, к тому же умной и сдержанной, и Поволь влюбился в неё с первого взгляда. Не с лёгким сердцем отдал за него свою дочь торговец, ведь претендент на её руку был всего на каких-нибудь пять-семь лет моложе него самого, однако хороший выкуп изменил мнение будущего тестя о кавалере Сотисе. Да и Гайти ответила взаимностью: Поволь был по-военному подтянут, моложав, хорош собой -- даже седина на висках в смолянисто-чёрных волосах не старила его. И что-то ещё -- то ли умение никогда не унывать, то ли неслыханная удачливость ветерана -- привлекала девушку к её избраннику. С женой и её роднёй кавалер обращался по-дворянски изысканно и почтительно. В семье торговца его полюбили и очень быстро позабыли о том, что он инородец. 
   
   Но вот Бороз Гофтенстах вернулся в Киар. В его планах был поход в глубь континента, на юго-запад. Установленный им в столице Кемлина режим уже окреп и не нуждался в беспрестанной поддержке регулярной армии. 
   
   Отозвав высших кавалеров, Гофтенстах собрал их всех в ставке для совещания. В число этих военных вошёл и Поволь Сотис. 
   
   Узнав от мужа о походе на южные страны, Гайти встревожилась не на шутку. Да и было от чего встревожиться: у них росли двое сыновей, а военная удача могла однажды изменить Поволю, оставив мальчиков сиротами. Но ещё сильнее она испугалась, когда услышала, что Гофтенстах желает попутно захватить Тайный Киар. 
   
   -- Это не то место, куда можно прийти, когда вздумается, и уйти безнаказанно, -- твёрдо сказала женщина, обычно спокойная, как вода в озере, уравновешенная и никогда не смевшая перечить супругу. -- Многие сложили голову, посягнув на Тайный Киар... Жизнь не учит вас, военных... Вы убиваете и умираете, больше вы не умеете ничего. Вы не создаёте жизнь, вы порабощаете её... 
   
   -- Расскажи, что ты знаешь о Тайном Киаре, -- попросил Поволь, начищая оружие и почти не слушая кудахтанья жены. 
   
   -- Нет! -- почти крикнула она, разбудив трехмесячного младшего сына и напугав старшего. -- Твои соотечественники слишком алчут золота, но в Тайном Киаре нет золота! Там их ждёт только смерть. И тебя, если ты отправишься с ними... Т-ш-ш-ш-ш... -- Гайти увернулась от удивлённого мужа, который поднялся, чтобы взять у неё плачущего младенца, отошла и зарыдала. 
   
   Успокоить её было очень трудно. Женщина стала как не от мира сего, отрешённой и молчаливой. 
   
   В ночь перед походом им обоим не спалось. Гайти не разговаривала с ним уже три дня, и Поволю становилось всё тревожнее. 
   
   -- Ты была в Тайном Киаре? -- обнаружив, что она лежит, глядя в потолок, спросил северянин. 
   
   Кемлинка отрицательно покачала головой. 
   
   -- Почему? 
   
   -- Никто из заречных никогда не был в городе ремесленников. И ремесленники не переходят Лань без нужды. Это очень опасные люди, бывшие каторжники, дети каторжников. У них неспокойная кровь и злые сердца. Они уничтожают всех, кто является к ним без приглашения... 
   
   -- Ты снова запела свою песню, женщина! -- усмехнулся Поволь. -- Не забывай, что к ним никогда не являлся без приглашения сам император Гофтенстах... Ему поклонилось немало стран, куда более сильных, чем какой-то Тайный Киар с полудикими кузнецами... 
   
   -- В Тайном Киаре у "полудиких кузнецов" есть оружие, мощь которого Гофтенстах и не представляет себе... 
   
   -- Это легенды твоего народа? -- насторожился северянин. 
   
   Гайти смутилась: 
   
   -- Нет, нет... Забудь. Я ничего не говорила тебе! 
   
   -- Что это за оружие? 
   
   -- Я не знаю. Были люди, которые видели, как жители Тайного Киара убивают нарушителей на расстоянии, даже не показываясь на поверхности... 
   
   -- Ружья? Пистолеты? Пушки? Что это за оружие? 
   
   -- Не знаю. Они говорили, что на трупах не было ни единой царапины. 
   
   -- Сказки! 
   
   Но возможность захвата такого оружия разожгла в глазах пожилого военного пламя. Постичь тайну, одно упоминание которой вызывает оцепенение у трусоватых кемлинов, -- чем не истинная победа сынов Северина? 
   
   Гайти проводила мужа в тот поход, уверенная, что больше им не свидеться. Боль сдавила ей грудь: она навлекла проклятье на свою семью. Никто им не поможет... 
   
   Армия тем временем подступила к городу ремесленников. Тайный Киар казался мёртвым. Ветхая каменная ограда была почти засыпана песком и тянулась в обе стороны куда хватал глаз. Её перепрыгнет даже кляча. Отсутствие противника не смутило Гофтенстаха. Он вытянул облачённую в чёрную бархатную перчатку руку вперёд и отдал приказ наступать на странный город. 
   
   Лошади легко перемахивали через рассыпающийся каменный забор. Северяне оказались внутри, в знаменитом Тайном Киаре. 
   
   И тут, словно из-под земли, пред очами солдат возникла горстка бродяг. Люди были безоружны, немыты, их светлые космы покрывали повязки из грубого сукна, а бороды висели почти до пояса. Их дикая образина не вызвала подозрений -- казалось закономерным то, что оборванцы вышли сдаваться без боя. Вот так хвалёное оружие! Бабьи сплетни... 
   
   -- Это всё? -- спросил Гофтенстах, но дикари не знали северина. 
   
   Победители огляделись. Стоило ли терять время, заезжая сюда, из-за нескольких полуразрушенных домишек из стеблей бамбука с крышами из папируса, груды древних развалин и нахлебников-оборванцев?! И на миллионы шагов вокруг -- раскалённая пустыня Агиз, утекающая песком сквозь пальцы. Не золотым, а самым обычным песком... Какое тут может быть оружие и драгоценности?.. 
   
   Дикари знаками показали, что хотят поговорить. Гофтенстах отдал распоряжение, чтобы кто-то привёз сюда коренного киарца -- переводить с северина на кемлинский. Толмача привезли. Он был белым от ужаса, трясся и едва помнил даже родной язык. 
   
   Слова правителя ремесленников, адресованные императору Объединённого мира, были дерзкими, возмутительно дерзкими. И если кемлин дрожал, переводя их, то северяне вознегодовали. 
   
   -- Чужеземец! -- говорил светловолосый ремесленник. -- Нам известно, что ты возжелаешь убить нас, как крыс, потому что тебе нужны не люди, а земля и то, что под землёй. Ты слышал о нашем могуществе и думаешь, что оно исчисляется горстями золотых монет. Это не так. И если ты попытаешься уничтожить нас, то потеряешь много своих людей и к тому же никогда не узнаешь самого главного. Ты должен поклясться, что не посягнёшь на жизнь моих людей... 
   
   -- Поклясться? -- Бороз Гофтенстах расхохотался, выслушав перевод. 
   
   Вслед за ним расхохотались его воины. 
   
   -- Ну говори, говори ещё, правитель, -- успокоившись, насмешливо дозволил император, подавая Поволю знак. 
   
   Кавалер Сотис махнул рукой артиллеристам, которые вместе с орудиями остались за городской стеной. Те принялись заряжать пушки. 
   
   -- О тебе нам нечего сказать, император, -- пеший ремесленник свысока смотрел на конного Гофтенстаха и действительно показался Сотису выше полководца. -- Тебе недолго осталось купаться в лучах всеобщего обожания. Ты закончишь жизнь в изгнании, прямых наследников у тебя нет -- к счастью для них... Ничто не ново в мироздании. Ты уже мёртв. А твой род, -- кемлин перевёл взгляд на Поволя, -- оборвётся в пятом колене, но уже и праправнук твой будет с гнильцой: ему не увидать своих детей взрослыми. А это уже -- к счастью для него... Потому что последний отпрыск мужского пола в твоём семействе довершит то, что сейчас не сможешь сделать ты, и поплатится за это... 
   
   Поволь, благодаря жене знавший кемлинский язык, изменился в лице. Толмач же перевёл всё сказанное для диктатора в более мягкой форме. Гофтенстах исполнился гнева: 
   
   -- Кавалер Сотис! Прикажите артиллерии разнести этот протониев подвал! 
   
   Поволь развернул лошадь и в сердцах крикнул артиллеристам: 
   
   -- Пушки! Пли! 
   
   Раздался залп. Ядра полетели через головы солдат, врезаясь в колонны полуразрушенного древнего храма в самом центре песчаной площади. Простоявшее тысячелетия, здание и теперь сдалось не сразу. Словно великан с перебитыми ногами, оно просело вместе с колоннами. Основание не выдержало. Вздымая тучи песка, камни рухнули наземь, но часть гранитной стены осталась стоять. 
   
   Ремесленники спокойно взирали на гибель своей святыни. 
   
   -- Убить их! -- приказал Гофтенстах, указывая на кемлинов. 
   
   -- Стойте! -- ремесленник вытянул вперёд грязную от масла и сажи ладонь. 
   
   -- Повелитель, господин! -- быстро проговорил Поволь, подъехав к императору. -- Не дайте ему сказать еще что-нибудь! 
   
   -- Убить! -- и солдаты двинулись вперёд. 
   
   Кемлины даже не пошевелились, только переглянулись. 
   
   И вдруг вся первая шеренга, состоящая из пятидесяти человек, будто подкошенная рухнула на песок. Северяне, корчась, хрипя, сжимая грудь, умирали на глазах всей армии. Теперь уже и Гофтенстах потерял хладнокровие -- такого он не видел ещё ни разу в своей жизни. Поволь кусал губы: жена говорила ему об этом, а он оттолкнул её... 
   
   -- Сколько ещё твоих людей пришло в наш дом, император? -- под стоны агонизирующих солдат спросил ремесленник. -- Эти пятьдесят храбрых воинов больше никогда не поднимутся и не встанут с тобою плечом к плечу. Если ты повторишь приказ, снова погибнет пятьдесят -- они ещё не знают, кто из них это будет, а я знаю. Сыграем, северянин? Мои люди любят пари... Или ограничимся предсказанием судеб ещё не родившихся людей? 
   
   Поволь обернулся и увидел, как многие северяне повернули своих лошадей и бросились наутёк из страшного города. Ему и самому было жутко находиться в этом месте, но доблесть не позволяла отвернуться от опасности, ведь он присягал на верность императору и должен пройти с ним до конца. Пусть Гофтенстах всего лишь бесноватый параноик, возомнивший себя божеством, но при всём при том он великий бесноватый параноик. Не мир диктует ему условия -- он изменяет мир в соответствии со своими прихотями. Но тут... тут случилось что-то сверхъестественное: непобедимую армию остановила крошечная горстка оборванцев, которые изображали предсказателей и умели убивать на расстоянии без всякого оружия. Это уже слишком даже для правителя Северной Объединённой Империи... 
   
   -- Я клянусь... -- хрипло вымолвил император, понимая, что остаётся либо принять их условия, либо с позором бежать, потому что его армия развеется прежде, стоит ремесленнику выполнить угрозу и уничтожить ещё полсотни северян. -- Я клянусь, что жизнь твоих людей останется неприкосновенна... 
   
   -- Мы удовлетворены, -- переглянувшись с остальными, за всех сказал кемлин. -- Но с нами могут пойти немногие из вас. Ему, -- он снова указал на Поволя, -- сюда нельзя... 
   
   Не сказать, чтобы Сотис сильно расстроился... 
   
   Гофтенстах рискнул. В окружении верных его императорскому величеству офицеров он спустился в катакомбы Тайного Киара и провёл там почти сутки. Оставшаяся часть армии дожидалась его возвращения на Заводи. Поволь раздумывал о предсказании ремесленника и понял, что никогда не осмелится признаться в этом жене. Пусть поражение и страшная весть об искоренении его рода, даже если это не что иное, как запугивание, останется при нём до гробовой доски. Гайти слишком суеверна, и незачем пугать её понапрасну, тем более что убедиться в лживости или истинности пророчества они всё равно при жизни не смогут... 
   
   А затем Гофтенстах приказал доставить в Агиз всех военнопленных, всех инженеров и архитекторов Объединённой Империи. Сначала нарастили каменный забор. За возведённой стеной началось строительство. Когда оно окончилось, каждый, кто оказался невольно посвящённым в тайны древнего города, исчез либо умер при странных обстоятельствах в течение года... 
   
   Высший кавалер Сотис, пройдя со своими отрядами до самой южной точки континента, водрузил флаг Северян ещё в нескольких государствах и испросил у Гофтенстаха отставки. К тому времени ему исполнилось уже пятьдесят девять лет. Император жаловал его заслуженной пенсией. 
   
   Поволь вернулся к семье. Сыновья, девяти и одиннадцати лет, едва признали отца. Гайти сильно постарела, стала сварливой и раздражительной. Тесть давно умер. Отставному кавалеру едва удалось уговорить родных уехать из Киара в Табис. Жена считала его виновным во всём, что случилось с семьёй, -- в том, что мальчики не знали мужского воспитания, что все вокруг тыкали в них пальцем и называли ублюдками, что младший был болезненным и не мог получать должного ухода врачей из-за бедности. Спустя некоторое время у Поволя остался только один сын. Второй умер от менингита в четырнадцать лет. 
   
   Лишь их с Гайти праправнук, Эрхо Сотис, вернулся учиться на родину предков. Произошло это через девяносто шесть лет после прощания Гайти и Поволя с Заречным Киаром. В Табисе остались его родители и сестра, которая в семнадцать по неосторожности понесла от однокурсника, а чтобы скрыть позор, изуродовала себя неудачной операцией и осталась одинокой на всю оставшуюся жизнь. В Киаре у Эрхо появилась жена, тоже, по воле судьбы, носившая имя Гайти, как и прапрабабка. Брак оказался счастливым. Первенцем был мальчишка, похожий на свою мать, резвый, смышлёный и крепкий. Его назвали Нойро, в честь деда. Через двенадцать лет родилась девочка, Веги. Но Эрхо неожиданно умер от сердечного приступа, оставив жену и детей... 
   
   Гофтенстах же, звезда которого так ярко вспыхнула и сгорала на протяжении 20-40 годов XIX столетия, почти сразу после отставки высшего кавалера Поволя Сотиса был вынужден отлучиться из Тайного Киара и приехать на родину, в Северин, где в отсутствие ударившегося в мистику правителя вспыхнула революция. 
   
   Император был низложен, лишён всех регалий, привилегий и иммунитета, осужден и отправлен в ссылку на остров Светлой Хеды. Там, в 1852 году он окончил свой век, размышляя о загадочной душе кемлинов. Ради телесных благ порабощенный мир торговал с Гофтенстахом своим духом. Кроткие кемлины физически отдались на поругание захватчикам, но сохранили свою суть. И когда враг ушёл, южане легко вымели из себя все следы его пребывания... Где теперь северяне? Даже черты их с годами стираются с лиц кемлинов, светлеют волосы и глаза детей в новых поколениях, словно огромный организм борется с остатками болезни и вытесняет её. 
   
   Император хирел на Дейтерием забытом острове, всё больше теряя разум. 
   
   А ведь было -- были комнаты, от пола до потолка разрисованные загадочными древними письменами; были свитки, учившие странному; был, наконец, тот самый недоразрушенный храм, что уходил глубоко под землю. И в этот храм, в одну из его потайных комнат, Гофтенстах ступил царём, а вышел раздавленным червем, ибо ему отворилась бездна Вселенных... 

*** 
   
   Стаи потревоженных птиц кружили над сельвой. Экспедиция пробиралась к перекопу Айдо той же дорогой, что и в прошлый раз. Правда, теперь светило солнце и насекомых было чуть меньше... 
   
   Со стороны Нэфри казалась просто мрачной. По обыкновению мрачной. Она шла вслед за Мартиусом, позади ковыляли старичок-профессор из Плеодо и писатель Сокар из Сузалу. Поначалу эти двое пытались переговариваться, но вскоре так запыхались, что едва переставляли ноги. 
   
   На самом деле душой девушка была не здесь. Она думала о Нойро, о том, как нехорошо они расстались неделю назад на Заводи. Нэфри долго не решалась позвонить ему, молчал и он. Накануне отъезда она заехала в школу за Веги -- якобы поболтать. Наблюдательная девочка почти сразу спросила, что произошло у них с братом, и сказала, что Нойро совсем не узнать. Нэфри стало очень плохо. "Скажи ему... нет, ничего не говори. Я сама..." Самой сказать так и не получилось до последнего дня перед вылетом. Глупая мелодраматическая ситуация: то один всё портит, то другой. Как в дешёвых телесериалах... 
   
   Подозрительный звонок какого-то мужчины вывел Нэфри из ступора. Она собиралась к отъезду, и вдруг затрезвонил телефон. В трубке висело молчание, но когда девушка уже хотела отключить связь, мужской голос спросил: 
   
   -- Нэфри Исет? 
   
   -- С кем я говорю? 
   
   -- Вам лучше и не знать. Это... э-э-э... не телефонный разговор. Вы должны быть сегодня возле вашего "Артемиза" в одиннадцать вечера... 
   
   -- Что вам нужно? -- настаивала Нэфри. -- Кто вы такой? 
   
   -- Это в ваших интересах. Иначе пострадают те, кто вам дорог. Вы ведь не хотите этого, верно? 
   
   Девушка отключила трубку. Даже если бы она совсем потеряла голову и запаниковала, приехать к клубу в одиннадцать ей не удалось бы никак: самолёт вылетал в девять... 
   
   Нэфри походила по дому и поймала себя на том, что не складывает вещи, а просто мечется из угла в угол. Села, собралась с мыслями. "Те, кто вам дорог"... Мама? Она сейчас в другой стране, за миллионы шагов отсюда, в горах... "Те, кто вам дорог"... Нойро, Веги?! 
   
   Их не было дома, а беседовать с госпожой Сотис Нэфри не стала. С каждой секундой становилось всё страшнее. Девушка схватила мобильный телефон и набрала номер его мобильного. Он долго не отвечал -- или решал, глядя на высветившиеся цифры, стоит ли с нею разговаривать, или просто не слышал сигнал. 
   
   -- Пожалуйста, пожалуйста! Услышь меня! Явись, явись! Это очень важно! Явись! -- заклинала Нэфри. 
   
   Гудок прервался. Через слабые помехи долетел упавший голос Нойро: 
   
   -- Явился... Слушаю тебя. 
   
   -- Нойро, умоляю: будь очень осторожен. Мне звонил какой-то странный тип с угрозами. Пожилой, незнакомый... Наверное, он говорил о кемлинских артефактах... 
   
   -- Ты уезжаешь? -- перебил журналист. 
   
   -- Да. 
   
   -- Во сколько? 
   
   -- Вылет в девять. Сегодня. Он требовал встречи в одиннадцать у "Артемиза"... И сказал... 
   
   -- Я съезжу к "Артемизу" после того, как провожу тебя... 
   
   -- Нойро, нам не нужно видеться. Не нужно, чтобы нас видели вместе. Он сказал, что пострадают те, кто мне дорог... 
   
   Он с явственным сарказмом усмехнулся в ответ: 
   
   -- Тогда ко мне это не имеет никакого отношения. Встретимся в зале ожидания до регистрации. 
   
   -- Не приезж... 
   
   Нойро отсоединился. Нэфри не могла найти себе места. Половину нужных вещей она попросту забыла упаковать, да и сам рюкзак оставила дома; пришлось возвращаться на полпути. 
   
   -- Опаздываешь... -- сказал журналист, встретив её перед зданием аэропорта. 
   
   Святой Дейтерий, как же он осунулся! Ходит, правда, уже без костыля, но похож на тень прежнего жизнерадостного Нойро, которого она когда-то -- кажется, сто лет назад -- узнала по прилёте во Франтир. Под глазами залегли тёмные круги, щёки ввалились, между бровей морщинка -- ещё неделю назад на неё не было и намёка. Даже суставы кистей очертились и заострились, а он всё время сжимал руки в кулаки -- видимо, беспрестанно испытывая отчаянную боль. Нэфри чуть не заплакала. Ей захотелось обнять его, но она не посмела. 
   
   -- Не езди к "Артемизу". В это время там очень много народа, ты всё равно не узнаешь, кто мне звонил... А они увидят тебя и могут понять... Может, они блефовали, чтобы узнать, кто придёт... 
   
   Он ничего не сказал, забрал у неё рюкзак и пошёл внутрь здания. Мартиус, карауливший у стойки регистрации, увидев их, взмахнул рукой, беззвучно что-то сказал, а после с досадой мотнул головой. 
   
   -- Нойро, я хочу объяснить тебе, почему тогда так сказала... Это... 
   
   -- Когда вы вернётесь? -- снова перебил он, глядя сквозь неё. 
   
   -- Не знаю... Не помню... -- Нэфри отмахнулась: -- Нойро, ты меня слушаешь? 
   
   -- Если что-то случится, ключи у Мартиуса... 
   
   -- Какие ключи? 
   
   -- Иди. Удачи вам. 
   
   -- Нойро! 
   
   Журналист повернулся к ней, устало моргнул. Девушка бросила на пол рюкзак и обняла его. Он обвил Нэфри руками, прижался щекой к её волосам, замер. Мартиус тем временем сделал жест, призывающий всех богов, поймал взгляд сотрудницы и потыкал пальцем в циферблат часов у себя на руке. 
   
   -- Иди, -- сказал журналист. -- Я всё сделаю. Иди. 
   
   Он едва ли не оттолкнул её, развернулся и быстро покинул зал. 
   
   Только в самолёте, уже почти перед посадкой, Нэфри вспомнила про какие-то ключи и отыскала кресла Мартиуса и Лада. 
   
   -- Клив, что за ключи? 
   
   -- А! Да! -- Мартиус пошарил в карманах и вытащил маленький ключик с бирочкой, на которой был выгравирован номер "05". -- Он сказал, ты знаешь... 
   
   -- И всё? 
   
   -- Да. На, возьми. 
   
   Нэфри долго сидела, разглядывая ключ. Такие можно раздобыть в гостинице -- от номера, или в крупном магазине, на вокзале, в аэропорту -- от камеры хранения. Шары кемлинов наверняка в камере хранения, в ячейке под номером "05". Конечно, не в магазине. Или на вокзале, или в аэропорту. Проверить несложно. Если, конечно, что-то случится, как оговорил это Нойро... Да если с ним что-то случится, плевать ей на ключи и на шары вместе взятые... И на себя плевать... 
   
   -- Ничего не случится, ничего! -- бормотала она, с остервенением дёргая штанину, захваченную колючей веткой, но освободиться не смогла и стала изо всех сил бить по ветке посохом. 
   
   Археологи начали оглядываться и останавливаться. Нэфри подняла голову и обнаружила, что вся экспедиция стоит на тропинке и в изумлении смотрит, как она воюет с упрямой веткой. Сзади их догнали профессор с писателем. 
   
   -- Что, привал? -- с надеждой в голосе спросил математик из Плеодо. 
   
   -- Пожалуй, не мешает сделать... -- согласился Йвар Лад, подошёл к почти плачущей девушке и помог ей выпутаться из плена. -- Ты хорошо себя чувствуешь? 
   
   -- Нормально, Йвар... Нормально, -- смутившись, ответила Нэфри. -- Извините, я сорвалась... Не обращайте на меня внимания... 
   
   Мартиус взглянул на часы и обречённо покачал головой. Привал делать всё равно придётся: старичок-ректор с непривычки не выдержит такого перехода без отдыха... 
   
   Нойро Гиадо расположился на траве, опершись спиной на пенёк, и перевёл дух. Рато Сокар сидел неподалёку, вытирая с лица пот клетчатым носовым платком. Когда ректору полегчало, он стал озираться по сторонам. По правую руку от него на камне сидела Нэфри Исет -- единственная женщина в экспедиции. Она пила воду прямо из горлышка бутылки, смотрела на вершины деревьев и думала о чём-то своём. Гиадо было немного стыдно: если уж хрупкая девушка могла с тяжёлым рюкзаком безропотно преодолевать дорогу, то грех ему стонать о привале. Но ничего не поделаешь -- ему уже не двадцать и даже не тридцать... 
   
   Гиадо сразу про себя отметил Исет и того паренька, хроменького, что дожидался её в аэропорту. Они были так похожи на его любимых студентов -- оба такие же чистые, светящиеся, незапятнанные... Сама Нэфри внешне напомнила ректору его тётку, Агатти-Хризоли Гиадо. Очень похожа, словно кровная родственница. Правда, жизнь тётки подтверждала распространённые слухи о вырождении аристократии. В восемнадцать с половиной лет Агатти-Хризоли ни с того ни с сего тронулась рассудком и спрыгнула с башни в дедовом поместье. Убиться до смерти не убилась, но до сорока одного года прожила парализованной идиоткой. Нойро Гиадо изредка видел её, приезжая к родственникам. Не по годам дряхлая, с вечно озлобленным выражением на морщинистом лице, ничего не соображающая, Агатти-Хризоли доживала свой век в самой дальней комнате дедова дома. И теперь, глядя на Нэфри, Гиадо представлял, как стирается с этого лица пыль ненависти, отупения, следы времени -- и проступают нежные красивые черты юной девочки, в которой кипит жизнь, которая любит и горит, непосредственной, словно дитя степей. Такой он видел тётку на старых фотографиях-дагерротипах. Такой она была в пансионате для девочек, лучшей ученицей, умницей. А потом... потом, как рассказывала бабушка, в ней что-то сломалось. Агатти-Хризоли потеряла покой. Она металась, отпугивая ухажёров, читала какие-то странные книги, писала жуткие стихи, сбегала из дома. С нею пытались бороться, вразумить, запирали в комнате, вызывали священников изгонять из неё злого духа -- всё впустую. Девушка сгорала изнутри. В ту роковую ночь она раскрыла окно, проскользнула своим тонким гибким телом между прутьями решётки, вылезла на карниз, прошла к башне и... Первое слово она сказала через три месяца, придя в себя в госпитале. Она произнесла его с ненавистью: "Отпустите!" Так передавала сиделка, дежурившая у её постели. "Отпустите!" -- кричала она во время припадков, и тогда весь дом её отца погружался в траур. Это были самые страшные дни в жизни семьи Гиадо. Агатти-Хризоли "отпустили" только через двадцать три года. Может быть, теперь, там, она обрела себя... 
   
   С частыми передышками экспедиция добралась до места к позднему вечеру. Все настолько устали, что, едва войдя в домен, просто упали в свои мешки и заснули. Не спалось лишь Нэфри. Если бы только "выйти", если бы встретиться с Учителем... И этого она лишена... 
   
   Нойро не шёл из головы. Как всё глупо... Она вспоминала те короткие мгновения нежности, всё сжималось в ней, томило, гнало прочь сон. Кровь толчками пульсировала в теле, разливалась жаром по венам и артериям, бросалась в лицо. Никогда прежде и никого ей так не хотелось, как его, но всё было омрачено тёмным маревом, нависшим над ними обоими. А ещё это двусмысленное предсказание Жемми из Энку -- и ведь действительно, даже в нём, в Нойро, ставшем основой её жизни, Нэфри боялась узнать своего убийцу... 
   
   Наутро она была мрачнее, чем всегда. Похлёбка получилась отменно плохой, ребята морщились, однако ели. Желания с кем-то говорить у Нэфри не было, но тут к ней подсел Рато Сокар и поинтересовался, не сможет ли она уделить им сегодня своё время. 
   
   -- А что случилось? -- стараясь говорить любезнее, и тем не менее довольно неприветливо пробурчала она. 
   
   -- Если, конечно, вас это не затруднит... -- пошёл на попятную писатель, видя, что она очень уж не в настроении. 
   
   -- Так что случилось, мэтр Сокар? -- Нэфри удалось пересилить себя и даже слегка улыбнуться. 
   
   -- Дело в том, что неподалёку расположена аномальная геомагнитная зона, помеченная древними жителями этих мест шарообразными белыми валунами. Они уложены ими в форме кромлеха -- как и всюду на планете. Мы с господином Гиадо очень хотели бы изучить её. Мэтр Лад предложил обратиться к вам. 
   
   -- И что я должна сделать? 
   
   -- Просто проводить нас к тому месту и дать своё заключение... 
   
   -- Моё заключение? Что бы вы хотели услышать? 
   
   -- Насколько древняя эта постройка, кем, по вашему мнению, она могла бы быть сооружена... 
   
   -- Хорошо. 
   
   -- Так мы можем отправляться прямо сейчас? 
   
   -- Ну можем, можем, -- Нэфри поднялась с места и показала своему извечному помощнику по кухне разобраться с посудой; что ж, хоть один приятный момент -- не возиться с этими жирными мисками... 
   
   Они обошли стороной поселение Птичников, которое успело возродиться после набега племени Плавунов, и тропинка вывела их к белым камням. Тревога сгущалась по мере приближения к кромлеху, словно сами эти валуны излучали её в пространство. Вот её уже почти можно потрогать руками... 
   
   Сокар извлёк приборы и замерил уровень радиации. 
   
   -- Радиационный фон в норме... Хотя я и не думаю, что излучение может давать такой эффект. Вы чувствуете напряжение, господин Гиадо? А вы, Нэфри? 
   
   Оба -- и ректор, и аспирантка -- кивнули. Это было так, словно кто-то далеко-далеко отсюда взял очень низкую ноту и бесконечно тянул её. Неуловимый звук проникал в каждую клетку и раскачивал её до тех пор, пока организм не начинал молить о спасении. Может быть, это было всего лишь фантазией, но стоит ли списывать на игру воображения слабость, головокружение, тошноту? Здесь ведь не водятся даже насекомые... 
   
   Нэфри прикоснулась пальцем к маленькой закопчённой чадильне, стоявшей на плоском камне, который мостился в зазоре между валунами. На "алтаре", сооружённом Птичниками или ещё каким-то местным племенем, лежали засохшие цветы и потрёпанные дождями связки птичьих пёрышек. 
   
   Сокар и Гиадо, сознательно терпя недомогание, ушли внутрь каменного круга. "Отсюда приходят боги", -- подумалось Нэфри. Так однажды сказал Нойро... Где они, эти боги? Почему не явят себя миру, не помогут, не расскажут, не вмешаются и не устранят весь этот кошмар? Нет, это просто аномальная зона, как бы парадоксально это ни звучало -- "просто аномальная". Никаких богов, явленных или неявленных... 
   
   И вдруг родилось ощущение постороннего взгляда в спину. Нэфри вздрогнула, оглянулась. Ощущение было очень знакомым и... 
   
   На тропинке, по которой они пришли, стоял высокий мужчина в простой светлой одежде с затянутыми в хвост пепельно-русыми волосами. За его плечом висела пустая или полупустая холщовая сумка. Спрятав руки в карманах штанов, незнакомец без особого интереса разглядывал Нэфри -- словно не изучал, а намеревался привлечь к себе её внимание. Девушка улыбнулась. Наконец-то! 
   
   Он не подпустил её к себе ближе, чем на расстояние вытянутой руки -- ноги словно приросли к земле. Стального оттенка серые глаза смотрели спокойно, уверенно. 
   
   -- Элинор? Это ведь вы, Учитель? -- прошептала Нэфри. -- Правда? 
   
   Когда мужчина кивнул, она вздохнула с таким облегчением, как будто в груди её открылись все клапаны, перекрывавшие доступ воздуха. Дистанция исчезла. 
   
   -- Идём, -- сказал он на кемлинском, но с очень заметным акцентом. 
   
   -- Я здесь не одна. Со мной пришли двое учёных... 
   
   -- Я знаю. Я зову всех... -- акцент был мягким и очень приятным; хотелось, чтобы Элинор сказал что-нибудь ещё. 
   
   -- Вы можете говорить по-нашему? 
   
   -- Я пытаюсь выучить ваш язык. Нам придётся много общаться здесь. Зови твоих спутников, нам пора... 
   
   -- Мэтр Сокар! Мэтр Гиадо! 
   
   Математик и писатель вышли из-за валунов и поспешили к ним. Выглядели они не самым лучшим образом. Обоих заметно пошатывало, точно в кромлехе учёные успели принять горячительных напитков. Происходи всё это при других обстоятельствах, состояние Сокара и Гиадо, возможно, даже позабавило бы Нэфри. 
   
   -- Вы не слушаете себя, -- заметил Элинор, поворачиваясь и отправляясь по тропинке. 
   
   Учёные переглянулись, но последовали вслед за Нэфри, которая решительно отправилась вместе с незнакомцем, только Сокар уточнил: 
   
   -- Почему? 
   
   Не оглядываясь, Элинор пояснил: 
   
   -- Потому что ваше тело и душа подсказывают вам бежать отсюда, а вы сопротивляетесь. 
   
   -- Значит, это место губительно для человека? -- продолжал допытываться Сокар, невольно приняв как данность авторитет и компетентность этого человека; у него и мысли не возникло усомниться в знаниях впервые встреченного, да ещё и в глухой сельве, незнакомца. 
   
   -- Если вы пробудете тут пару часов, с вами ничего не случится... -- спокойно ответил Элинор. -- Поспите тревожно недели полторы -- и всё. А вот если зачастите к порталу, я за вас не возьмусь... 
   
   -- Как вы сказали? К порталу? -- оживился Гиадо, которому полегчало, когда они отдалились от кромлеха. -- К какому порталу? 
   
   -- Вы ведь не живёте на вокзале или в аэропорту... -- незнакомец подобрал что-то на краю тропинки и положил к себе в сумку. 
   
   -- Он сказал "к порталу", мне не изменяет слух? -- шепотом спросил Гиадо у Сокара. 
   
   -- Нет, не изменяет. Он так и сказал. Надеюсь, сейчас хоть что-то прояснится. Нэфри! Нэфри! 
   
   Девушка обернулась и подождала их. 
   
   -- Кто это такой, Нэфри? Вы его знаете? 
   
   -- Знаю. Это замечательный врач. Он знахарь, живёт в сельве. Это он выходил Нойро... 
   
   -- А-а-а... И по-нашему неплохо говорит, надо же! Вы знаете, куда мы сейчас идём? 
   
   -- Мэтр Сокар, давайте просто будем идти за ним?.. Он никому не причинит зла. Никогда. Поэтому просто пойдёмте... 
   
   Из-за кустов и деревьев показался каменный домен. С одной стороны его прикрывал маленький холмик, с другой проходило русло реки. Навстречу вышло два дикаря-копьеносца. Элинор коротко сказал им что-то на отрывистом и резковатом языке. Воины растворились за кустами. 
   
   Изнутри жилище врача больше походило на лабораторию. Нэфри узнавала здесь всё. Вот здесь, на лежанке с косульими шкурами, она видела тогда просыпавшегося Нойро... Это было, кажется, уже так давно... 
   
   -- Я очень рада, что наконец-то вас увидела! -- сказала девушка. 
   
   Элинор слегка улыбнулся и взглянул так, словно глазами погладил её по щеке. Она от неожиданности даже коснулась кончиками пальцев своего лица и удивлённо посмотрела в ответ. 
   
   -- Я тоже рад тебя видеть, девочка... Но я вас позвал для того, чтобы кое-что рассказать. Прошу меня простить, если буду коверкать некоторые слова: кемлинский я начал учить чуть больше месяца назад... 
   
   Сокар и Гиадо издали неопределённые возгласы. Кемлинский был одним из самых трудных языков на планете -- наверное, после узлаканского. 
   
   -- Кристьиньан... -- с трудом выговорила Нэфри, -- когда я смогу "выходить"? 
   
   -- Мы поговорим с тобой об этом, но чуть позже. Присаживайтесь. 
   
   Он тоже уселся на грубо сколоченном табурете возле большого стола, заставленного всякими пробирками, горелками и другими приборами непонятного предназначения. 
   
   -- Моё имя -- Кристиан Элинор. Местные жители назвали меня Та Дюлатаром. Я точно не знаю, что это означает, что-то, связанное с целительством. 
   
   -- Меня зовут Рато Сокар... 
   
   -- Меня -- Нойро Гиадо... 
   
   -- Хорошо. Теперь что касается камней, которые вы только что осматривали. Это одно из составляющих трансдематериализатора. 
   
   -- Тран... чего? -- уточнил Сокар. 
   
   -- Трансдематериализатора. Это своеобразный портал, связующий миры. 
   
   Гиадо и Сокар ушам не поверили. Вот так просто -- знахарь из сельвы объясняет им значение вещей, над которым ломали голову многие поколения вышедших из омута неведения учёных... Похоже на приключенческий роман, настолько всё нелепо и неправдоподобно. 
   
   -- И как же работает этот тран... портал? -- переспросил математик. 
   
   Элинор подумал, затем взял из очага уголёк, подошёл к стене и нарисовал на камнях кружок, очерченный тремя пересекающимися между собой овалами: 
   
   -- Вам о чём-нибудь говорит эта схема, Нойро Гиадо? 
   
   Математик защипнул пальцами волосинки усов и повёл бровями: 
   
   -- Примерно так схематически изображается структура атома... 
   
   -- Очень хорошо. Я рад, что у вас это уже изображают... -- хозяин домена произнёс это так, словно едва не договорил: "Могло быть и хуже". -- Итак, всё состоит из атомов -- вы, я, этот дом, предметы, вода, земля, воздух наконец. Всё пронизано ими -- невидимыми и, как, наверное, у вас ещё считают, неделимыми. 
   
   -- Конечно, неделимыми! -- согласился Гиадо. -- На то они и атомы... 
   
   -- А как насчёт кварков, профессор? -- вмешался писатель. 
   
   -- Этого никто не смог доказать. Это лишь гипотеза... 
   
   Нэфри хотелось попросить, чтобы они не перебивали Элинора, но она чувствовала себя маленькой неразумной девчонкой рядом с этими мужами науки и не осмелилась призывать их к порядку. 
   
   -- Вы никогда не задумывались над тем, что всё это -- все кварки, атомы, частицы -- нейтроны, позитроны -- молекулы, бактерии, примитивные животные, растения, вещества, сложные организмы, мы с вами, планеты, звёзды, звёздные скопления, галактики, метагалактики -- одним словом, вся эта Вселенная является лишь одним атомом, одним из мириад таких же атомов-вселенных, что пронизывают всё мироздание? 
   
   -- Это же теория Фурона! -- воскликнул Сокар. 
   
   -- Что? -- Гиадо показалось, что он ослышался. 
   
   -- Астрофизик Зако Фурон в начале нашего века выдвинул гипотезу о множестве параллельных вселенных... 
   
   -- Я знаю, кто такой Фурон и что он выдвинул. Но вам не кажется, что это слишком уж... сказочно, фантастично... 
   
   -- Чтобы быть правдой? -- вставил Элинор. -- Наверное, то же самое говорили и нашему Фридмону, когда он толковал о добавочных измерениях, о многомерности пространства, об атомах-вселенных, о том, что миры, словно капустные листья, находятся внутри друг у друга до бесконечности. Наверное, нужен был генерал Чейфер для того, чтобы расшифровать древнюю надпись: "Малёк проглочен будет рыбой, а рыбу хищник схватит тут же, акула хищника погубит и будет съедена людьми. Их, в свою очередь, отправят на корм малькам и крупным рыбам"... Наверное, лишь потомки сына Чейфера поняли истинную ценность жизни и старую мудрость о том, что самое ничтожное в этом мире в замыкающемся звене становится самым великим... 
   
   -- Я никогда не слышал этих имён... Из какой вы страны, Элинор? -- Сокар, равно как и Гиадо, пытливо уставился на хозяина; Нэфри и без этого смотрела на своего Учителя во все глаза. 
   
   Элинор стал угрюмей. Он с трудом вернул себе прежний настрой и вымолвил: 
   
   -- Господа учёные, если я сейчас скажу вам это, вы сочтёте меня сумасшедшим. Поэтому пока повременим с моим прошлым, вы не против? 
   
   -- Но гипотеза Фурона -- это всего лишь теорема, которой никогда не стать аксиомой! -- настаивал математик. -- Её можно доказывать до бесконечности, но она не станет аксиомой о параллельных прямых! 
   
   -- То, что эти прямые не пересекаются никогда и нигде в пространстве и времени, вы ведь тоже приняли на веру, правда? -- тихо спросил врач. 
   
   -- Но ведь это так и есть! В этом весь смысл, в конце концов! 
   
   -- Вы проверяли это, чертили свои бесконечно параллельные прямые? Вы ощупывали это своими руками? 
   
   -- Хорошо, а вы? Что с вашими параллельными... мирами? 
   
   -- Разрешите закончить вначале с трансдематериализатором. Возможно, мне и не придётся доказывать вам теорему Фридмона или... Фурона... 
   
   -- Да, гм... простите, что перебил. Продолжайте, продолжайте. 
   
   -- Основная часть этого портала -- его активная часть -- расположена в вашей стране, в очень древнем городе в пустыне. Дело в том, что воздействие этого устройства на окружающий мир неизбежно приводит к опустыниванию. И чем древнее оно, чем раньше его стали эксплуатировать, тем больше вокруг песков и тем меньше жизни. Так -- повсюду... 
   
   -- "ЦЕЮ"... -- как завороженная, произнесла Нэфри. -- Это "ЦЕЮ"... 
   
   -- Да, это ваша агизская корпорация. Первый из вашей нынешней цивилизации, кто ступил в портал, понял, что это такое. Он "пощупал руками" то, что невозможно пощупать. Он доказал теорему Фурона. И не захотел делиться этим ни с кем, потому что это -- власть. 
   
   -- В чём же власть? Он попал в параллельный мир? -- уточнил Гиадо. 
   
   -- Нет. Он попал в мир своей причины. В свой собственный мир. Внутрь самого себя. Однако древние иероглифы на стенах навели его на мысль, что при определённых обстоятельствах это устройство можно использовать иначе. 
   
   -- Как же? 
   
   -- Вы идёте пешком со средней скоростью пять тысяч шагов в час. Велосипед помогает вам развить её до 15--20 тысяч. Автомобиль, поезд, самолёт -- ещё больше, вплоть до скорости звука и свыше. Судя по тому, что у вас имеется телевидение и прочие признаки технической цивилизации, вы смогли выбраться на орбиту и к ближайшим от вас планетам. А вот как у вас со сверхсветовой скоростью? 
   
   -- Никак, -- ответил за всех Гиадо. -- Это утопия. 
   
   -- Утопия? Ну, может быть... Не берусь судить -- у нас тоже перепрыгнули этот этап, когда в космосе обнаружили коридоры гиперпространств с пространственно-временными аномалиями, затем нашли атомий и заново открыли трансдематериализатор. Сокращённо его называют ТДМ. При выполнении определённых условий он позволяет передвигаться на любые расстояния со скоростью мысли. 
   
   -- Что значит -- определённые условия? 
   
   -- Значит, сборка всех компонентов устройства. Без них он лишь переносит существо из мира следствия в мир причины. Как и у любого сложного устройства, иногда у него случаются некоторые нелогичности в работе. Просчитать их почти невозможно. ТДМ очень похож на человека... 
   
   -- Вы хотите сказать, что попали сюда с другой планеты? -- не выдержал Сокар, взглянув на скептически покачивающего головой ректора Гиадо. 
   
   -- Нет. Я хочу сказать, что попал сюда вследствие той самой нелогичности работы портала. Это и не другая планета, и не другая вселенная. Это всё другое... Впрочем, мне не очень важно, чтобы вы узнали и поверили в мой мир. Моё -- это моё. Просто несколько лет назад я понял, что Агиз -- моя единственная возможность на возвращение. И если ТДМ даст ещё один сбой -- такой же, как и тогда -- я имею шанс... 
   
   -- А если не даст? -- внезапно осознав всю самоубийственность затеи Учителя, воскликнула Нэфри. -- Если сбой вы просчитали неверно, Учитель? 
   
   -- Неважно, -- он опустил глаза и сел. -- Тогда не-важ-но... 
   
   -- Вы дарите нам знания наших предков, а взамен хотите вернуться, я вас правильно понял? -- спросил Гиадо. 
   
   -- Да, -- голос Элинора был по-прежнему тих, акцент усилился. -- Да, вернуться я хочу... Шары, которых хватились в Агизе, -- составляющая ТДМ. Их должно быть четыре или пять -- по принципу стихий. Сколько стихий насчитывают в вашей культуре? 
   
   На это отозвался Сокар: 
   
   -- Пять. Огонь, вода, земля, воздух и флора. Пожалуй, это единственное, что дошло к нам из древности в неизменном виде... 
   
   -- Да, и шаров пять... -- Нэфри сжала в кармане ключ от камеры хранения, поражённая тем, как всё просто, и тем, что ей самой эта мысль не приходила в голову ни разу. -- Именно пять. Но почему они не нашли их раньше меня, Учитель? 
   
   -- Я не знаю. Возможно, не знали, что искать. Возможно, не ведали, где... Но твоя находка заставила их заполнить пробелы. Есть ещё одно "но". Установка поведёт себя совсем непредсказуемо в случае неправильного порядка сборки компонентов. "Переиграть" здесь не получится... 
   
   -- Вы знаете этот порядок? 
   
   -- Да. Я знаю. Но знаю также и другое: чтобы заставить Агиз впустить вас, нужно очень хорошо подумать... 
   
   Когда гости, ошалелые от сенсационной информации, уже уходили, Элинор слегка коснулся плеча девушки: 
   
   -- Нэфри. Мы можем поговорить с тобой? 
   
   -- Конечно! Мэтр Сокар, мэтр Гиадо, передайте Ладу или Мартиусу, что я скоро буду, -- и она вернулась в домен. 
   
   В отсутствие лишней публики Элинор стал мягче. 
   
   -- Как дела у Нойро, девочка? -- спросил он. 
   
   -- Плохо. По-моему, очень плохо. У нас ничего не ладится, он ужасно выглядит, кажется совсем больным, а я ничем не могу помочь. Мы как будто отталкиваем друг друга. Это сумасшествие какое-то! -- выпалила она со слезами на глазах: уж при Учителе-то она могла и не играть роль взрослой женщины, которая знает всё на свете. 
   
   Врач выслушал Нэфри, не глядя ей в лицо. Но девушке показалось, что он всё равно видит её насквозь, как и в том мире. 
   
   -- Помогая себе, ты поможешь ему. Всё должно быть по природе. Не торопи жизнь, она и так слишком коротка. 
   
   -- Вы вообще верите в нас, Учитель? Вы верите, что мы чего-то сможем добиться -- там, здесь?.. 
   
   -- Думаешь, если бы не верил, то стал бы понапрасну тешить вас надеждами? 
   
   Она приподняла и тут же безвольно уронила плечи, ссутулилась, понурила голову: 
   
   -- Я не знаю. Я запуталась... 
   
   -- Так и должно быть. Всё естественно. Если хочешь, я могу сейчас рассказать тебе о своей жизни... 
   
   -- М-можете? -- нерешительно спросила Нэфри, поднимая глаза и стирая с носа и щек слёзы. 
   
   -- Если хочешь. 
   
   -- Да! Да, да! 
   
   Тогда он заговорил... 

Конец II части 

   

ЧАСТЬ III 

ЖИЗНЬ НАОБОРОТ 

1. Без правил 

   Там... 
   Серый дождливый рассвет, полный тайн и смутных стремлений... 
   Он родился на дождливом Фаусте в мрачном монастыре Хеала. У него не было ни отца, ни матери -- его создателем был священник Агриппа. По такому же принципу увидели свет его братья -- воины веры из созвездия Жертвенника. 
   Он знал, что где-то там, поверх свинцовых туч, кроется огромный мир. Он верил в это больше, чем в религиозные книги -- и стал отступником. Его жизнь навсегда связалась с изобретением древних, которое позволяло переноситься на любые расстояния со скоростью мысли... 
   Там... 
   Жаркий полдень, полный открытий, беспощадный падением в кровавую бездну, жгущий горнилом войн -- чужих войн, его войн... 
   Он узнал, что любовь может быть разной, что она может убивать, сжигать, испепелять. Чистая любовь к Создателю может перерождаться в фанатизм и ненависть ко всему инакомыслящему. Чистая любовь к женщине может стать одержимостью, когда её сутью становится война с остальным миром. 
   Он был правой рукой генерала Чейфера и вместе с ним заново открыл тайну древних. Он переродился и внешне, и внутренне, но упал в пропасть безумия. Он погиб под палящим солнцем своего собственного исступления, но его не забыли... 
   Там... 
   Утомлённый закат, принёсший призрачную надежду, тепло истинной дружбы, трепет нежной любви, миг счастья и разлуку. 
   Его снова забрала война. Но отныне он был не воином веры, а искателем мира... 
   Всё это было. 
   Он не стал рассказывать девочке из чужой вселенной о своём последнем дне в родном мире. И последнюю ночь, когда на него смотрели самые прекрасные на свете глаза, полные слёз и безысходности, он тоже оставил себе. Его -- это его. 
   День -- всего лишь день в году, жалкая подачка сурового мироздания -- возвращал эти мгновения короткой иллюзией полусна -- полубыли... 
   Благодаря этому дню он познал законы тонкого мира. Всё, что он умел сейчас, было благословлено ею. Он жил этим благословением. Сколь мощным оно было, неизвестно. Девятнадцать лет это держало его, не давало утонуть... Девятнадцать лет в день весеннего равноденствия здесь, совпавшего с днём весеннего равноденствия там, он, невидимый, словно призрак, мог наблюдать взросление своего сына -- белокурого Луиса, как две капли воды похожего на этого мальчика из Заречного Киара, Нойро... А она... Она, кажется, чувствовала его присутствие, говорила с ним, засыпала в его неосязаемых объятьях. И снова -- долгий, мучительный год ожидания, подсчёт томительных дней на календаре... 
   Всё это было -- было так давно, что никакие часы, изобретённые человечеством любого из миров, не справятся с измерением сроков. Было -- и дразнило истерзанную душу самообманом. Быть может, ему, как существу той вселенной, будет даровано возвращение в давно минувшее время? Ведь это уже случилось однажды, в кровавый полдень безумия... Почему не повториться необъяснимому сбою в работе древнего портала? Это стоит риска сгинуть, исчезнуть навсегда... 
   Кто жив и не в силах вернуться на родину, в рай своего детства, в мир своей мечты, да поймёт его... 
   Кто жив, разлучён и уже не помнит этого -- не живёт. Даже растения тоскуют по своей далёкой родине, даже неразумным тварям дано стремление к милым берегам... 
   Кристиан Элинор, Та Дюлатар, знахарь поневоле, стоял над рекой на холме и смотрел на солнце, погружавшееся в золотые облака заката. Которое уж по счёту солнце в его запутанной странной жизни... 
   Он пытался забыть, помня. Он пытался не жить, живя. Он умел многое, но забыть было не в его силах... 
   Река сельвы текла мимо, внизу. Солнце чужого мира катилось за край чужой земли. 
   Он хотел бы стать всем вокруг -- и рекой, и солнцем, и землёй, и воздухом, -- но вместо этого он был Незнакомцем, сияющим изнутри и укрытым тьмой снаружи. Вместо этого по лицу Элинора ползли слёзы. Слёзы, которых никому не суждено увидеть... 

*** 
   
   -- Та Дюлатар, там Араго-Ястреб. Он хочет говорить. Изволит ли Та Дюлатар видеть Араго? 
   
   Элинор поднял голову с набитой сеном подушки. В проёме двери стоял копьеносец, преклоняясь и опустив глаза долу. 
   
   Знахарь поднялся и вышел к вождю племени Птичников. 
   
   Араго-Ястреб, которого уже не раз приходилось вырывать из объятий Жёлтого Всадника, стоял на полянке, вверяя себя воле божества из светлого мира. 
   
   -- Я тебя слушаю, входи, -- коротко сказал Кристиан и посторонился, впуская гостя в домен. 
   
   Араго распрямился, быстро вошёл в помещение, встал на одно колено, прижался лбом к руке целителя. Тот уже давно не сопротивлялся проявлениям преданности дикарей. Ему было всё равно. 
   
   -- Совета прошу, Та Дюлатар. Не гневайся за беспокойство -- я вижу, ты устал... 
   
   -- Говори. 
   
   -- Мой брат хочет тебя убить. 
   
   -- Он давно хочет меня убить. 
   
   -- Но Улах ещё никогда не был так силён, как теперь. Тьма на его стороне, она даёт ему власть... 
   
   Элинор посмотрел на него. Улах-Шаман всегда был сильнее своего младшего брата, а в чём-то и сильнее самого Кристиана. Араго-Ястреб помогал своему Учителю в тонком мире, однако существовал предел, установленный когда-то давно Жёлтым Всадником. Если бы не Нэфри, не Нойро и не те четверо попутчиков из разных вселенных, круга синергизма не существовало бы, и Элинор не мог бы противостоять чёрным звёздам в одиночку. Вождь Птичников был слабой поддержкой, даже с благословениями людей своего племени. Так уж повелось... Если бы была возможность призвать сюда её, Луиса, всех остальных из прошлой жизни... Но законы тонкого мира жестоки. 
   
   Кристиан прикрыл глаза. Сколько недель уже не удаётся поспать?.. Три? Пять? Резервы сил на пределе. Он не может в одиночку перевернуть мир... Ситуация под контролем, но не у него. Сплочение нужно в физическом мире. До тех пор, пока нет единства, Жёлтый Всадник останется на коне... 
   
   -- Ты можешь быть спокоен, Араго: я не покину вас, пока теплится мой пульс, -- на простом, как первый десяток цифр, языке племени Птичников произнёс врач. 
   
   -- Не о нас говорю, Та Дюлатар. Мёртвые силы поднимаются из могил. Ты должен быть наготове повсюду... 
   
   -- Будь повсюду наготове, Араго, могу я сказать и тебе. 
   
   -- Мои люди будут охранять тебя, не щадя жизни. 
   
   -- Ты знаешь, что я не одобряю этого. Уведи людей. 
   
   -- Нет! -- в первый раз не подчинился приказу божества Араго. -- Нет, они будут на своих местах! 
   
   -- Тогда уйду я. Разговор окончен, Араго. Отведи отсюда людей. 
   
   Вождь не выдержал пронзительного взгляда его стальных глаз, приложил руку к груди: 
   
   -- Как скажешь, Та Дюлатар. 
   
   -- Спасибо... -- на своём неведомом языке сказал Элинор ему в спину. 
   
   Дикарь вздрогнул, приведённый в трепет созвучием слогов божественной речи. 
   
   Врач лёг на шкуры косуль и тут же провалился в сон. 
   
   Араго прошёл мимо копьеносцев, махнул им, подзывая к себе. Дикари собрались вокруг вождя. 
   
   -- Уйдите в заросли, чтобы он случайно не заметил вас. Если с ним что-то случится, я отдам вас на съедение ящерам из озера... 
   
   Копьеносцы сложили ладони у подбородка, поклонились и тут же исчезли за кустами. 

*** 
   
   Кампан умер в стычке с племенем Зубатых Ящеров. Кампана не было уже двое суток, как не было и пятнадцати мужчин у обеих враждующих сторон. 
   
   Кампан сидел перед шаманом и пусто глядел одним уцелевшим глазом, как тот натирает его тело какой-то мазью, бормоча под нос одни и те же невнятные слова, чуть подвывая и время от времени хлопая в ладоши. С каждым повтором и хлопком павший воин проникался ненавистью, но приказа бежать, чтобы выполнить единственную посмертную цель и выплеснуть это невыносимо обжигающее чувство, пока не было, поэтому Кампан не мог двинуться с места. 
   
   -- Табаро маро... Табаро маро... Табаро маро... -- твердил теперь шаман и водил костяным жезлом по рёбрам скелета пантеры. 
   
   Перед мёртвыми глазами возникала и прорисовывалась подробностями фигура обидчика, его жилище, окрестности. Какое преступление тот совершил против него, Кампан не помнил, знал лишь одно -- если не убить незнакомца, покоя не будет, а боль и ненависть разорвут его голову, как разрывают эти слова, которые гудят в ней, словно тьма бубнов в руках незримых раванг. 
   
   Кампан уже не видел шамана, а тот опустил в кипящий котёл длинный и тонкий клинок чёрного ножа -- ножа, выточенного из вулканического стекла. 
   
   По мере приближения к обидчику ненависть и боль обострялись. Ветки хлестали нечувствительное тело, столь же незначительные, как два воина-копьеносца, ставшие живой преградой на пути мёртвой силы. 
   
   Два, всего два свистящих взмаха заговорённого ножа -- и препятствие исчезло, рухнув, отравленное ядом, под ноги Кампану. 
   
   Куча камней -- жилище врага. Но образ ненавистного обидчика не здесь. Он далеко за ними, в сельве. 
   
   Пылая жаждой мести, Кампан летел к нему. 
   
   Беззащитный и безоружный, враг сидел на корточках в траве и осторожно выкапывал что-то из земли. 
   
   Мёртвый воин прыгнул бесшумной тёмной молнией, занося для удара обагрённый кровью обсидиан. 
   
   Враг, не обернувшись, прокатился по земле, и остриё врубилось в почву на том месте, где он находился миг назад. Кампан взревел, терзаемый неутолённой яростью. Он изрыгнул бы проклятье, но задеревеневший язык плотным кляпом заворочался во рту, наполненном ледяной, зловонной и тягучей слюной, оставшейся там ещё с момента предсмертной агонии. Мутная жижа потекла из перекошенного рта мертвеца. Перед глазами стоял только светящийся тёплый комок в центре груди врага -- комок, куда должен войти заточенный обсидиан. У самого Кампана больше не было этого комка, и он с удвоенным чутьём угадывал его у живых. 
   
   Противник перехватил руку Кампана, едва та пошла на возврат, выдёргивая оружие из земли. Переломил о своё плечо, бросая мертвеца через себя. Кампан слышал глухой треск собственных костей, но иной боли, кроме ненависти, не было. Нож отлетел в сторону. 
   
   Не ведая страха, дикарь кинулся в новую атаку. Белокожий не мог читать его мыслей, где должны быть скрыты все намерения противника -- мёртвая плоть не ведает мыслей и чувств. Но это был бой двух физических оболочек -- живой и поднятой из праха. Тела сами определяли каждое движение. 
   
   Белый враг просто уклонился от летящего Кампана. То, что когда-то было воином Плавунов, с размаху врезалось в ствол дерева, захрустев шейными позвонками. 
   
   Схватка живой и мёртвой природы, где должна была победить смерть, окончилась внезапно. Подхватив свой посох, белокожий незнакомец пригвоздил Кампана к земле. Заточенное древко, выпачканное глиной и песком, вошло в живот, насквозь пробило закоченевшую брюшину с загнивающими кишками, соскользнуло с позвоночника и остановилось где-то в дёрне, на глубине нескольких ладоней. 
   
   -- Табаро маро ватанга! -- выкрикнул враг и, тут же перестав быть врагом, исчез. Его лицо искажалось, превращаясь в лицо другого, кто был далеко отсюда. 
   
   Уцелевшей рукой Кампан извлёк обездвиживавший его шест, вскочил, поднял обсидиановый нож и ринулся в сельву, не подозревая, что идёт по тому же точно пути, по которому и явился сюда. С каждым прыжком лицо ненавистного обидчика было всё ближе и ближе... 
   
   -- А! -- досадливо крикнул шаман, не без труда уклоняясь от нападения. -- Марун вевер! 
   
   Изуродованное тело мертвеца, словно из него выдернули костяк, мгновенно обмякло, рухнуло, как подкошенное, и упокоилось в кипящем на костре котле. 
   
   Шаман лёг на травяной коврик, замер... 

*** 
   
   -- КО МНЕ! 
   
   -- Явись! 
   
   Два призыва страшным рёвом перекрыли друг друга. Чёрная звезда с щупальцами-лучами и Незнакомец в клубящемся тьмой коконе плаща... 
   
   Радуга, извиваясь, вонзилась в спину Незнакомца, пробив его насквозь вдоль всего позвоночника, снизу вверх, включая голову -- красное, оранжевое, жёлтое, зеленое, голубое, синее, лиловое... Из каждой точки проникновения вырвались вихри, закружились по сущности, закольцовываясь и пульсируя. 
   
   ...В физическом мире над опустевшей оболочкой Незнакомца занесён клинок. Он опускается долго, очень долго... 
   
   Все семь радужных стрел ударили из Незнакомца в чёрную звезду. Обожжённые щупальца с шипением оторвались и провалились в бездну. 
   
   ...Нож летит точно в грудь Элинора. Полёт его тянется тысячелетия. Всё закончится через мгновение. А мгновение -- это вечность... 
   
   Чёрной звезде не нужна была победа в этом бою. Каждый миг здесь был её окончательной победой в многолетнем сражении. Сегодня ненавистный пришелец перестанет быть. 
   
   -- Явись! -- закричал вдруг Незнакомец, направляя Радугу куда-то ввысь. 
   
   Чёрная звезда издала рык, захлестала щупальцами: в плену светлого кокона корчилась ещё одна тёмная сущность, принимая облик чёрной дыры, которая безнадёжно втягивала сама в себя свои же щупальца. Так умирают они... Бой проигран снова... 
   
   Элинор раскрывает глаза и откатывается на лежанке. Тело ещё не успело оцепенеть... 
   
   Убийца -- на этот раз живой дикарь Плавунов -- выдернутый внезапным "призывом", хватаясь за сердце, сам проткнул себя своим ножом, удар которого предназначался Незнакомцу... 
   
   К домену бежали копьеносцы Птичников... 

*** 
   
   Пустошь на сотни миллионов шагов, куда ни глянь. Булькающее смрадными испарениями болото, покрытые плесенью и гниющими отбросами берега... Всюду следы разложения, тлена, удушливого тепла... 
   
   Сон не уходил и не менялся. 
   
   Всюду -- безысходность. Всюду -- боль, страх, уныние, разочарование, предательство, ложь, жестокость, злорадство, жадность, ненависть... 
   
   Чёрное небо, опустив к земле множество ненасытных хоботов, сосёт с пустоши эманации свалки, с довольным хрюканьем переваривает, тянется за всё новыми и новыми порциями, вечно голодное, безмозглое, обречённое существовать именно так -- и никак иначе. 
   
   И вдруг -- привиделось? -- внизу вспыхивает алый огонёк, разгорается... Ниже, ниже... Это не огонь. Это напирает на створки бутона цветок розы. 
   
   Золотистое свечение раздвигает пространство на несколько шагов... 
   
   Нет, цветок не один. Вон там, и ещё там, и там тоже готовятся раскрыться белые, алые, жёлтые, розовые, бордовые бутоны, а серебристый или золотой свет вокруг них прогоняет смрад и серость свалки. Едва распустилась вторая роза, две золотистые струи потянулись друг к другу -- почти наугад, почти вслепую... 
   
   Шаривший по отбросам в поисках пищи хобот натыкается на инородное свечение, втягивает его в себя... И вдруг там, наверху, в чёрном небе, что-то давится, кашляет, рычит, вопит. Это похоже на рвотные спазмы отравленного. 
   
   Помойка, сопротивляясь, медленно отступает от жалкого цветничка. Она брезгливо подбирает края своей прогнившей мантии, теснится... 
   
   Хобот в ярости изрыгает клубы каких-то отравленных сгустков, и те бросаются на розы. Первые удары цветы выдерживают с гордо поднятыми головками, а сгустки отступают, чтобы не заразиться от них. Захлебнувшееся небо посылает подкрепление. 
   
   Наконец алая роза чернеет и падает под яростным напором. Щупальца ликуют: помойка вновь захватывает прежнюю территорию. 
   
   Полураспустившаяся роза замерла, но она уже выдала себя своей чуждостью этому миру. Щупальца нацелились на неё. Остальные цветы струсили и спрятались, пока не поздно. Они тоже и тут же стали частью свалки. 
   
   И вот сгустки тьмы жалят несчастный цветок. Он кричит от боли, и щупальца, стремясь выжать даже эти крохи эманаций страдания, страха, отчаяния, сосут, сосут, сосут из него... 
   
   Я же могу лететь! У меня есть меч! Смотреть и не вмешиваться? Это не мой мир? Ну нет! Я не хочу стать частью помойки! Я уже сделал выбор... 
   
   Он бросился к увядшей клумбе. Меч сверкал, обрубая алчные рыльца, прокалывал сгустки, и те, яростно пыхая чёрной пыльцой, сдувались, пропадали в болоте, тут же съедаемые небом. Порочный круг, из которого нет выхода... 
   
   Нойро в ужасе вскочил, отбросил простыню, ощупал пространство вокруг себя. Он дома, в своей комнате, в покое и безопасности. В безопасности ли? Это был сон-"проверка"... Что-то грядёт... 
   
   Дрожа всем телом, взмокшим от ледяного пота, молодой человек снова упал на подушку. Где-то внутри него давно поселился этот сгусток, и простым пробуждением от яда не избавишься... Однажды Нойро принёс его с собой в этот мир, и теперь чёрная сущность постепенно убивает его, стремясь сделать частью помойки. Колючая аспидная звезда летела по его вселенным. Гасли и пропадали галактики, молили о пощаде цивилизации, не постигая, за какие грехи их карает проклятье... 

*** 
   
   -- Сотис, подойдите ко мне, -- распорядился Гэгэус и бросил трубку. 
   
   Выслушав от директора распоряжение Форгоса приостановить выход статьи до возвращения в строй Самати, Нойро ничуть не удивился. Это не трогало его. Всё катится в протониеву преисподнюю, так туда ему и дорога. Что такое смерти сотен по сравнению со смертями миллиардов? По сути -- то же самое. А бороться нет никаких сил... 
   
   -- Вы мне не нравитесь, Сотис. Что говорит ваш врач? Вы выглядите так, будто вас сняли с виселицы. Эй! Сотис! Вы слушаете, о чём я спрашиваю? 
   
   -- Мэтр Гэгэус, я слушаю. Я нормально себя чувствую, благодарю. 
   
   -- Уж мне-то не врите. Отдохните неделю-две, на вас смотреть страшно. 
   
   Раньше журналист согласился бы на это с радостью. Теперь его пугало то, что придётся остаться в одиночестве. Да, ещё два месяца назад одиночество было для него естественным состоянием. Сейчас он просто боялся свихнуться без общества людей -- которые иногда раздражают, а иногда и отвлекают от страшных дум. Что ему делать без всего этого? 
   
   -- Я не могу отдыхать, -- честно признался Нойро. -- Мне не до отдыха. Поэтому спасибо вам за беспокойство. Я воспользуюсь вашей любезностью в другой раз... 
   
   -- Да хватит уже велеречивости! Бросьте это дурацкое геройство. Вы нам ещё живой нужны... 
   
   -- Поэтому я останусь. Мне есть чем заняться... 
   
   -- Гм... Тогда я вас огорчу. Ваши последние статьи весьма... скучноваты. Куда подевалась ваша задоринка? Где здоровый скептицизм? Ни юмора, ни сарказма. И вы даже не заметили, что я убираю из статей вашу подпись, чтобы читатели не охнули и не дай Дейтерий не подумали чего недоброго про того Нойро Сотиса, которого я хотел бы увидеть в ближайшее время. Он к вам, кстати, не забегал? 
   
   Нойро невесело усмехнулся. 
   
   -- Ну так вот, передайте ему, если забежит или дозвонится: его тут сильно не хватает. Вам всё понятно? 
   
   -- Да, шеф. Учту. 
   
   -- Пейте витаминки, в конце концов! Вон их сколько развелось в аптеках. Надеюсь на скорую вашу встречу с Нойро Сотисом из "Вселенского калейдоскопа" и жду от него прежних статей. 
   
   -- Шеф... -- вместо того, чтобы уйти, Нойро сел. -- С какой стати вы со мною нянчитесь? Увольняйте, да и дело с концом... 
   
   -- Ах, мы не любим быть кому-то обязанным! Ах, мы гордые птицы лебеди! Дудки! Вы ещё нужны этому изданию. Вы прекрасно знаете, что нужны. Балласт мы сбрасываем, если вы заметили. Так что позвольте заниматься отбором кадров тому, кому это назначено по должности. Занимайтесь своей епархией... Всё, не хочу с вами дискутировать. Идите и встряхнитесь, в конце концов. Я не знаю, как уж вы приводите себя в порядок, но настоятельно советую сделать это и не позорить меня перед читателями. Разговор окончен. 
   
   Нойро вышел в приёмную. "Мамулечка"-секретарша вопросительно посмотрела на него. 
   
   -- Что? Ну что?! -- в отчаянии спросил он, готовый сейчас запустить в любого, кто ещё сунется к нему в душу, чем-нибудь тяжёлым. 
   
   -- Ничего, -- невозмутимо ответила дива. -- А в чём дело? 
   
   -- Извините, -- журналист поморщился. 
   
   -- Вы не потеряли мою визитку, господин Сотис? 
   
   -- Потерял, -- оглянувшись, с вызовом ответил Нойро. 
   
   -- Не беда. У меня есть ещё. 
   
   -- Благодарю, не стоит. Это всё? 
   
   -- Сегодня мы собираемся в Золотой Долине, в клубе "Матоло", в девять вечера. Было бы хорошо, если бы вы пришли туда. Вход свободный, выход тоже. Могу вас уверить, никто ни во что не станет вас затягивать, если вы переживаете насчёт этого... Прийти можно в любом составе. 
   
   Нойро посмотрел на неё долгим взглядом, ничего не ответил и вышел. Секретарша как ни в чём не бывало вернулась к своим делам и застрочила по клавиатуре. 
   
   У двери редакции он столкнулся с кудряшкой Пепти. В последнее время девушка тоже подурнела и совсем не походила на счастливую новобрачную. Красота фигуры её уже не интересовала, и рыхловатая, нездоровая, похожая больше на отёк, полнота начала своё наступление, пожирая талию, некогда стройные ноги, подтянутую попку. 
   
   -- Привет, Пепти, -- постарался быть обходительней с невесёлой сотрудницей Нойро. -- Ты снова в буфет? 
   
   -- Да. Проголодалась. Составишь компанию? 
   
   -- Нет. Мне не до еды. 
   
   -- Гэгэус напряг? 
   
   -- Вроде того. 
   
   -- И что ему от тебя нужно? 
   
   -- Качественной работы. Вместо той халтуры, которую я гоню последнее время. 
   
   -- Ну почему же, -- смутилась девушка, пряча глаза. -- Ты в форме. Немного подправить кое-где кое-что и... 
   
   -- Ты добрая, Пепти. Приятного аппетита. 
   
   -- Будь он неладен! 
   
   И они разошлись в разные стороны. 

*** 
   
   Мэр положил трубку. Цеплер Гофтенстах, гендиректор ЦЕЮ, думал недолго. Он набрал номер и позвал к телефону своего старого приятеля ещё из той, прошлой, жизни. 
   
   -- Ну? -- неприветливо спросили на том конце под визг дрели и других шумов ремонтной мастерской. 
   
   -- Ваторо, это Цеплер. 
   
   -- Чего? Чего? -- голос понизился и стал въедливым, злым. -- Что опять? Тебе мало Оксеро? 
   
   -- Мало. 
   
   -- Сколько? 
   
   -- Пять тысяч слотов... 
   
   -- Несерьёзно. 
   
   -- Пять тебе, пять исполнителю. С этим надо решать, и быстро. 
   
   -- Снова та же? 
   
   -- Нет, той сейчас в городе нет. Я скажу, кто. И не надо идиотов вроде Оксеро и Тато. Пусть будет один, хоть самый оторванный, но поумнее. Подъезжай сейчас на то же место. 
   
   -- Ладно. 

*** 
   
   Веги переоделась после урока физкультуры. Всё, бегом домой -- завтра годовая контрольная, а она ещё не бралась за учебники. Ещё и Датти нужно будет дать списать. Недаром та стала такой покладистой в последние дни... 
   
   В тот же момент на другом конце города за руль старой потрёпанной машины с запылёнными номерами сел мужчина с мрачным выражением лица. Он ещё раз взглянул на фотографию девчонки и неряшливо отбросил её в поломанный бардачок. Ничего девица, грудастенькая. Выглядит, правда, крупноватой, все руки оттянет, но за пять тысяч можно и потерпеть. Такие деньги для наркомана со стажем -- подарок судьбы. За них он родного папашу бы угрохал, если бы он у него был, не то, что какую-то малолетнюю шлюшку... 
   
   Веги перебросила сумку через плечо, помахала рукой подружке и направилась к выходу. Снова этот мальчишка торчит у дверей школы и таращится на неё. Что ему нужно? Дурачок какой-то. Тощий, нелепый, с ужасной причёской. Трудно представить, чтобы какая-то ещё больше не пошла ему, чем эта. Кажется, новенький, из старших классов... А в глазах -- ну не смешно ли? -- такое заискивание, будто ему тоже нужно контрольную списать... 
   
   -- Веги? -- нерешительно окликнул он проходящую мимо девочку. 
   
   Она приостановилась. Ну вот, и имя где-то вызнал... 
   
   -- Что нужно? 
   
   Парень замялся. Святой Дейтерий, какой же он страшненький! И так глупо стесняется, что самой Веги стало неловко из-за создавшейся ситуации. Проходившие мимо школьники подталкивали её к старшекласснику, пришлось отойти, чтобы не получать тычков. 
   
   -- Меня Фэйро зовут. Я из десятого класса. Я недавно в вашу школу перешёл. Разреши проводить? 
   
   -- Мне на остановку, -- отрезала Веги и уже хотела отправляться дальше, но Фэйро догнал её. 
   
   -- Мне туда же... 
   
   Она покосилась на него. Белобрысый воробей... Нет, ощипанный страус... Ладно, пускай провожает, что с неё, убудет? 
   
   Говорить ей с ним совершенно не о чем, но идти молча было как-то неловко, а этот дурачок не мог и двух слов связать, краснел, пыхтел. 
   
   -- Тебя в честь кого так назвали, Фэйро? -- спросила Веги. 
   
   -- Не знаю... Просто так... 
   
   -- Просто так именами ангелов не называют! -- девочка почувствовала своё превосходство и решила покрутить-повертеть им от души. Парень был не против. Похоже, в глубине сердца он радовался случаю поговорить с нею даже о такой чепухе. 
   
   -- Я в семье очень поздний... И один... Мама говорит, я для них с отцом как ангел-спаситель на старости лет... -- тут он почувствовал, что сболтнул глупость и засиял, словно медный пятак. 
   
   Веги подавила смешок. Как же, ангел ты... С облезлыми крыльями... 
   
   -- А ты хорошо знаешь религоведение? -- поспешил он перевести разговор на нейтральную тему. 
   
   -- Нет, конечно. Но эти-то мифы и ребёнок знает! 
   
   -- Я не знаю... -- сознался старшеклассник. -- Хочешь мороженого? 
   
   -- Нет. У меня горло слабое. Ты что, правда не знаешь?! 
   
   -- П-правда... 
   
   -- Да их же пять всего! Фэйро -- ангел-спаситель, элемент земли. Камро -- ангел-воитель, элемент огня. Нойро -- ангел-примиритель, элемент воды (кстати, моего брата зовут Нойро)... Лугеро, ангел-учитель, элемент воздуха. И Эрхо, ангел-даритель, элемент флоры... Эрхо звали моего отца... Каждому соответствует свой цвет: Фэйро -- чёрный, Камро -- красный или бронзовый, Нойро -- синий, Лугеро -- серебряный или белый, Эрхо -- зелёный... 
   
   -- Ты, наверное, много читаешь? 
   
   -- Нет, не много. Так что ты хотел? 
   
   -- Ничего. Просто... Пообщаться с тобой... Ты красивая... 
   
   -- Ты что, шутишь? -- Веги не знала, смеяться или подозревать его в розыгрыше. -- Или кому-то проспорил пари? 
   
   -- Какое пари? -- удивился Фэйро. 
   
   -- Ну ты и "тормоз"! Ладно, пока, вот мой автобус! 
   
   Мальчишка немного помедлил и бросился ей вдогонку: 
   
   -- Так это и мой автобус! 
   
   -- Да ты действительно... "тормоз"... 
   
   Они запрыгнули на подножку. 
   
   Мрачный мужчина подъехал к школе, посмотрел на часы. Наверняка она уже ушла. Стайка учеников тянулась к остановке. Он заметил, что в подошедший автобус зашла девчонка, издалека похожая фигурой на ту, что была ему нужна. Следом за девицей втиснулся долговязый школьник, который явно пытается ухлёстывать за нею. Его только не хватало... 
   
   Мужчина завёл автомобиль и поехал вслед за автобусом. 
   
   -- Ты в каком районе живёшь? -- цепляясь за поручень, спросил Фэйро. 
   
   -- Недалеко от музея. Знаешь хоть, где это? -- снисходительно поинтересовалась Веги. 
   
   -- Конечно. Это хороший район. 
   
   -- Угу. Старый и грязный. Очень хороший. 
   
   -- А я люблю старые районы. Они какие-то спокойные, красивые... 
   
   -- Так тебе со мной не по дороге и ты нарочно сел в этот автобус? 
   
   Парню ничего не оставалось, как сознаться: 
   
   -- Да... 
   
   -- Тебе, наверное, делать нечего. Только ты не рассчитывай, что я буду терять с тобой время. У меня на носу годовая контрольная, мне готовиться нужно. 
   
   -- Можно мы десять минут погуляем в сквере за музеем? -- попросил он. 
   
   -- Нет! Я же сказала! 
   
   -- Тогда можно проводить тебя до дома? 
   
   -- Послушай, ты почему такой навязчивый? 
   
   -- У тебя, наверное, есть парень?.. -- в его голосе послышалось огорчение, и Веги, воспользовавшись подсказкой, соврала: 
   
   -- Да! Он взрослый, накачанный, умный и красивый. А ещё он очень не любит, когда меня кто-то провожает. Очень ревнивый. Если увидит -- плохо будет. 
   
   -- Ну и пусть увидит... -- ни с того ни с сего вдруг решил Фэйро. -- Я тебя всё равно провожу... 
   
   Рядом с автобусом проехала грязная машина. Водитель взглянул через окно на Веги, отвернулся и проехал дальше. Ей отчего-то стало не по себе. Какая-то смутная тревога. 
   
   -- Как хочешь... -- смирилась она. 
   
   Фэйро действительно тащился за нею до самого дома. В сквере они так и не погуляли, хотя шли по пустынной аллее, которую местные называли дорожкой влюблённых. 
   
   Мрачный мужчина ехал в объезд и время от времени видел их в прогалинах между кустами и деревьями. Его уже начинало потряхивать и корчить. Мысли убегали в разные стороны. Проклятый пацан никак не оставлял её в одиночестве, а сосредотачиваться на цели становилось всё труднее. Доза, нужна доза, чтобы прояснились мозги... 
   
   Этот протониев подросток довёл девицу до самого подъезда. Придушить бы его сейчас, чтобы не путался под ногами... 
   
   -- Ладно, пока, -- останавливаясь, сказала Веги. 
   
   Фэйро топтался на месте. 
   
   -- А можно... тебе позвонить? 
   
   -- Звони. 
   
   И она улизнула за дверь. 
   
   -- Эй, а номер?.. -- опомнился парень, но было уже поздно. 
   
   Злясь на самого себя за нерасторопность, Фэйро пошёл на автобус. 
   
   Мрачный водитель выругался, несколько раз ткнул кулаком в потолок салона и развернул машину. Пока здесь ловить нечего. Молокосос расстроил все планы. Откуда только его Протоний принёс?.. 

*** 
   
   Тиканье часов начинало раздражать. Как он раньше не замечал их, спрашивается?.. 
   
   Нойро поднялся с кровати, запнулся о невостребованный тренажёр в углу и сдёрнул часы со стены. Надо перевесить сюда электронные, из кухни. Стрелки показывали четверть десятого. Следом появился образ ухоженной женской руки с перламутровыми ногтями, протягивавшей ему кусочек алого картона. Слова: "Золотая Долина, клуб "Матоло", девять вечера, вход свободный"... 
   
   -- Что собираешься делать? -- поинтересовалась мама, как всегда что-то стряпавшая на кухне. 
   
   Нойро снял электронные часы со стены, повесил на гвоздик свои: 
   
   -- Не могу, по башке колотят... 
   
   -- Теперь они будут колотить мне, прекрасно... 
   
   -- Давай тогда их вообще выкинем! -- вспылил Нойро. 
   
   -- Ты что заводишься? -- возмутилась госпожа Сотис. 
   
   -- Да я не завожусь! Я виноват, что ты живёшь на этой кухне?! 
   
   -- А вы есть хотите с сестрой, или воздухом питаетесь? -- парировала она. 
   
   -- Уф! -- отдулся Нойро и собрался пройти мимо, но мать так просто его не отпустила. 
   
   -- Сходи к врачу. Ты выглядишь больным. Даже Гинни заметила и сказала... 
   
   Лучше бы она не упоминала имя соседки. Его передёрнуло: 
   
   -- Да мне плевать на твою Гиену! Оставьте меня в покое! 
   
   -- Что ты психуешь? Как ты со мной разговариваешь?! Ты же взрослый парень, тебе не стыдно орать на мать?! 
   
   Атмосфера накалялась. Скандал назревал буквально из ничего. 
   
   -- Что вы ругаетесь? -- возмущённо подключилась Веги из своей комнаты. -- Вы мне мешаете! 
   
   Тут раздался спасительный звонок телефона. Нойро ушёл к себе, хлопнув дверью, но напоследок услышал мамин голос: 
   
   -- Веги, это тебя. Датти. 
   
   Идиот. Нахамил маме. Что дальше будет? Так и до изоляции от общества недалеко... 
   
   Нойро вздохнул, снова растянулся на кровати. Надо чем-то заняться, но делать ничего не хочется... 
   
   -- Мам, -- раздался приглушённый голос сестры из прихожей. -- Я к Датти! 
   
   -- А контрольная? 
   
   -- Мы позанимаемся. Она попросила. 
   
   -- А почему бы ей самой к тебе не прийти? 
   
   -- Она с племянником сидит, не может. 
   
   -- И как вы представляете себе занятия с маленьким ребёнком? 
   
   -- Что-нибудь придумаем. Я не могу не пойти, она обидится... 
   
   Тьфу, дурочка... Эта Датти вертит ею, как хочет, а она бежит к ней по первому зову... Жалко сестру -- совсем не умеет выбирать себе подруг. Этой пустышке она нужна, чтобы решать за неё задачи и давать списывать. Теперь вот нянькой заставит быть. Ладно, это её жизнь. 
   
   Веги убежала. Нойро заставил себя подняться, подошёл к маме. Госпожа Сотис дулась на него, волны обиды гуляли по всей кухне. 
   
   -- Мам, извини. Ладно? -- он осторожно приблизился к матери и обнял её. -- Я сорвался... 
   
   Женщина всхлипнула, но скрепилась и прижалась к его груди. 
   
   -- У тебя плохо идут дела, да? 
   
   -- Не знаю. Я действительно как-нибудь схожу к врачу, наверное, стоит это сделать... Ма, мне сейчас нужно уйти, я ненадолго. 
   
   Она пожала его плечо, кивнула, отпустила. 
   
   -- Как ты думаешь жить, Нойро? 
   
   -- Ты о чём? 
   
   -- Да так, ладно, -- госпожа Сотис махнула рукой. 
   
   Он ушёл к себе, переодел рубашку и поехал в золотодолинский "Матоло". И всё время чувствовал на себе тяжёлый, тревожный взгляд матери. 
   
   В клубе собралось престранное общество. Пёстрые, разномастные одежды, задумчивые, самопогружённые взгляды. Н-да, не исключено, что тут пользуются особенной популярностью психоделики и прочая дрянь... А чего он ещё ожидал? 
   
   -- Господин Сотис, вы молодец, что пришли! -- за спиной стояла "мамулечка"-секретарша из приёмной Гэгэуса. Нойро напрочь забыл, как её зовут. -- Пойдёмте поболтаем. Скоро мы ждём госпожу Хистис... Вы голодны? Здесь очень хорошо готовят... 
   
   -- Нет, я сыт. И чем тут занимаются? 
   
   Секретарша -- кстати, в каком-то непривычно закрытом и балахонистом платье, на работе она куда более откровенна -- огляделась и засмеялась: 
   
   -- Держу пари, вы подумали о наркотиках! Нет, мы ничего подобного не употребляем. Да и зачем, когда внутрь себя можно попасть иным способом? 
   
   -- Понятно, значит, здесь вы занимаетесь попаданием внутрь себя... Обнадёживает... -- Нойро сел за ближайший столик. Секретарша сделала кому-то ручкой: 
   
   -- С приездом, Жемми! Ай, какая ты загорелая! Наверное, с пляжа не выходишь! 
   
   К ним приблизилась молоденькая девушка в рваных джинсах и с кожаным браслетом на запястье -- наподобие такого носила и Нэфри. Девушка была симпатичной, но будто не от мира сего. Впрочем, здесь она этим не выделялась. 
   
   -- Привет! -- сказала она Нойро, и стало заметно, что он ей понравился. 
   
   -- Жемми из Энку, она с нами недавно, -- объяснила секретарша. -- В наше общество входят люди из разных городов. И даже из разных стран. Жемми, это Нойро Сотис, мы вместе работаем. Он журналист. 
   
   -- Да-а? Правда? А вы можете написать про группу моего парня? Было бы здорово, если бы их узнали во всём Кемлине! 
   
   -- Я не пишу о музыке. 
   
   -- А жалко... 
   
   Девушка долго трещала о своём парне и его группе. Нойро стало скучно, он поглядел на часы, ругая себя за то, что явился сюда. Ясно же было, что это сборище придурков, помешанных на экстрасенсорике и считающих себя к ней причастными. 
   
   -- А можно вашу руку, Нойро? -- попросила Жемми, не дождавшись ответа, цапнула его кисть и перевернула к себе ладонью. -- Так... уравновешенность, немного авантюризма, задатки некоторых сверхспособностей, творческий склад ума, погружённость в себя... Да вы не иначе как стихия воды! Как и я! 
   
   Секретарша с маской улыбки на лице (или это она правда так улыбалась?) смотрела на них. 
   
   -- Я знаю немало людей, которые умеют "выходить" из своего тела, -- продолжала доверчиво щебетать Жемми, потом в какой-то момент изменилась в лице. -- Но... я такого ещё не видела... 
   
   -- Какого? -- уточнил журналист. Если она сейчас скажет, какой он весь из себя волшебный и потрясающий, пора отсюда убираться. Может, девчонка что-то и "видит", но её навязчивое общество ему совершенно не нужно. 
   
   -- Когда нет судьбы... 
   
   -- Это вы по руке прочитали? 
   
   -- Нет. Я вообще мало что могу "читать" по руке. Мне кажется, это придумано для отвода глаз. Мне просто нужен тактильный контакт с человеком, хоть с его рукой... У меня появляется какой-то образ, а я пытаюсь его разгадать. Окити говорит, что у меня это получается... 
   
   Жемми кивнула на секретаршу, и та улыбнулась ещё шире. 
   
   Тут в зале началось оживление. Окити (точно, её ведь зовут Окити Нэтер -- выдала память) приподнялась и сообщила своим собеседникам: 
   
   -- Это госпожа Хистис. 
   
   Нойро был рад, что "предсказательница" тут же оставила его в покое и затерялась в толпе. 
   
   Сафти Хистис была женщиной в годах, но очень хорошо выглядела. Одетая в строгий деловой костюм, подтянутая, приветливая, она заполнила своим присутствием весь клуб. Все глаза были обращены к ней. 
   
   -- Я рада всех вас видеть, -- сказала она в поднесённый кем-то микрофон. -- Спасибо. Молодцы, что собрались, прекрасно... Сейчас я немного отдохну, и мы с вами пообщаемся... Спасибо, -- Хистис приняла от какого-то молодого человека букет цветов, отправила ему воздушный поцелуй; парень засиял, будто она и правда его поцеловала. 
   
   А Гэгэус ещё его, Нойро, подозревал в сектантстве... Поинтересовался бы лучше своей "мамулечкой"... 
   
   Окити, видимо, была на хорошем счету у Хистис, потому что та охотно воспользовалась её предложением и пошла к их столику. 
   
   -- Сафти, это Нойро Сотис, наш журналист. Мне хотелось, чтобы он здесь побывал и чтобы вы увидели его... 
   
   -- Угу... -- кивнула Хистис, отпила из бокала, ни на мгновение не сводя с него глаз. 
   
   Жемми-"предсказательница" была уже тут как тут. Нойро так и не понял, зачем он находится в этой компании. С другой стороны, как это ни странно, впервые за последний месяц здесь ему стало уютно и покойно. Словно никто не тормошил его ни извне, ни изнутри, ни от кого не нужно было обороняться. Если бы здесь ещё можно было прилечь и выспаться... 
   
   -- Госпожа Хистис, проверьте меня, пожалуйста, -- снова зачирикала Жемми и, будто Нойро был наглядным пособием для демонстрации на экзамене, заговорила: -- Он близок к стихии воды, активен, маловнушаем... Всё подвергает вначале анализу и проверке, поэтому журналистика ему очень близка как профессия. С личной жизнью у таких людей всё сложнее, и боюсь, что он -- не исключение... Те, кто нравятся ему, пользуются этим в корыстных целях, пьют его энергию. Но он умеет заслоняться от этого, и потому все его романы очень скоротечны. Те, кому нравится он, слишком неприметны и так же самоуглублённы. Они никак не проявляют себя, либо проявляют, но он их отталкивает. Но самое странное я заметила только что: у него нет чёткой линии судьбы... 
   
   -- Скажем так, -- заговорила Хистис и мягко улыбнулась недовольному журналисту (мало кому понравится, когда роются в его исподнем, так что Нойро уже готов был встать и уйти), -- у него вообще нет судьбы... 
   
   -- Но разве так бывает? -- удивилась Жемми. 
   
   -- Я вам не мешаю? -- спросил молодой человек. -- А то бы я уже пошёл... Знаете, я как-то не привык, что в моём присутствии обо мне говорят в третьем лице... 
   
   -- Прошу вас, не оскорбляйтесь, -- попросила женщина и погладила его по руке. 
   
   Нойро не сразу сообразил, что сидит она достаточно далеко от него, держа свои руки у себя на коленях. Опустил глаза на кисти. Его никто не трогал. 
   
   -- Увы, так бывает... Я потом расскажу тебе, в каких случаях. Не беспокойтесь, господин Сотис, это наши, внутренние секреты... Вас это нисколько не заденет и не обидит... 
   
   Нойро вдруг рассмеялся, откинулся на спинку стула, удивляя своих собеседниц: 
   
   -- Да чего уж там, госпожа Хистис. Говорите, говорите. При мне можете говорить, что угодно. И про проклятье говорите, и про тонкие миры. Давайте, зовите сюда всех. Аттракцион открыт. Пусть ваши студенты потренируются на мне... 
   
   -- Так вы знаете про проклятье. Тогда это уже хорошо... 
   
   -- А знали б вы, как мне-то хорошо! -- ёрничал журналист, всё больше озлобляясь на ситуацию и на себя самого. 
   
   Но госпожа Хистис была серьёзна и не обращала внимания на его раздражённость: 
   
   -- Это хорошо в том плане, что свою судьбу вы сможете сделать сам. Если вам кто-то когда-то предсказывал её, пусть даже самое плохое, считайте, что всё это обнулилось... У вас есть возможность начать с чистого листа. Конечно, после того, как избавитесь от злого наговора... 
   
   -- Да уж, бабушка много чего напредсказала мне по своим картам лет двадцать назад... Либо я стану большим учёным, либо великим актёром. Либо у меня будет восемь жён, либо одна. Либо полечу на Юто, либо не полечу. Либо заболею гриппом, либо это будет ангина. Либо умру в девяносто лет, либо в сто. А ещё мне сестрёнка в детстве гадала... 
   
   -- Кстати, о домашних. Не хочу вас пугать, но ваши неприятности автоматически затронут и их. Вы должны быть готовы защищать и защищаться... 
   
   Прервав Хистис, у него запиликал мобильный телефон. Нойро вышел в уборную, где стояла непривычная тишина. Номер не определился. 
   
   -- Я слушаю. 
   
   Странный, слегка растянутый мужской голос пробормотал: 
   
   -- Давай, давай, давай... 
   
   -- Я слушаю. Кто вы? 
   
   -- А? Это ты -- Нойро Сотис? Давай, давай... 
   
   -- Что давать? Вы кто такой? 
   
   -- Давай, приезжай, приезжай... -- мужчина тяжело пыхтел в трубку; с ним явно было что-то не в порядке. -- Станция Кутоц, юго-западное направление. Один. 
   
   Нойро отключил связь, но тот же тип позвонил снова: 
   
   -- Если не приедешь, получишь сестричку по частям. 
   
   Чёрная звезда внутри выпустила ледяные иглы. Нойро остолбенел. 
   
   -- Слушаешь, сволочь? -- продолжал тот. -- Приедешь не один -- я ей введу ещё одну дозу. 
   
   -- Ты где? -- хрипло спросил журналист. 
   
   -- Найдёшь. И лучше по-хорошему прихвати с собой то, что вы спрятали с этой падлой... Жду час, потом не плачь... 
   
   Рассоединение, короткие гудки. Нойро несколько секунд стоял, пронзённый ледяной молнией. Потом очнулся и дрожащими руками набрал домашний номер. 
   
   -- Нойро? -- мама всегда чувствовала его. -- Что случилось? 
   
   -- Веги дома? 
   
   -- Нет, она к Датти поехала... 
   
   -- Ты звонила Датти, она там? 
   
   -- Датти сама звонила, спрашивала, приедет она или нет. Что слу... 
   
   -- Ты давала кому-нибудь номер моего мобильника? 
   
   -- Да, тебе только что звонили с работы. Странный мужчина, сказал, что твой коллега, что дело срочное, ты нужен... Нойро, не пугай меня, говори, что стряслось? Что с Веги? 
   
   -- Всё в порядке, мам. Я скоро приеду и всё тебе расскажу. Будь дома... Так, нужно кое-что узнать. 
   
   -- У тебя голос очень нехороший. Что с Веги? 
   
   -- Да ничего, говорю же! У меня к ней вопрос был. Скажи телефон Датти! 
   
   Нойро торопливо перенабрал номер. Тело вибрировало в такт долгим гудкам. Он едва стоял на месте, неосознанно стуча кулаком в плитку над умывальником. Вместе с голосом Датти в микрофон ворвался детский рёв. Девчонка была вне себя от злости, отчаянно выкрикнула: 
   
   -- Да?! 
   
   -- Это брат Веги... 
   
   Голос Датти мгновенно преобразился, чарующе пробасил: 
   
   -- А, Нойро, как дела? 
   
   -- Веги у тебя? 
   
   -- Нет. 
   
   -- Убери ребёнка, я тебя не слышу! Или говори громче: Веги у тебя? -- Нойро услышал "нет", но никак не хотел в это верить. 
   
   -- Не-е-ет! -- визгливо заорала Датти. -- Слышно? Я давно её жду, с ума уже схожу, а она... 
   
   -- Датти, слушай меня. Если позвонит наша мама, скажи ей, что Веги приехала... 
   
   -- Ага, а если она попросит её? 
   
   -- Скажи, что они гуляют с твоим племянником. Соври что-нибудь. Но постарайся, чтобы он при этом не орал... 
   
   -- В чём дело-то? 
   
   -- Ты всё поняла? Повтори быстро! 
   
   -- Если позвонит госпожа Сотис, мне надо соврать, что Веги гуляет с Роско... -- протараторила Датти, набрала воздуха в лёгкие для расспросов и наткнулась на короткие гудки. -- Что за?.. Роско, ты сегодня заткнёшься наконец?! Что за наказание, Святой Дейтерий?! 
   
   Нойро выбежал из "Матоло", не чувствуя боли в едва заживших ранах. Хистис и секретарша Нэтер проводили его взглядом, а Жемми даже привстала со стула и приоткрыла рот. 
   
   Оружия у него не было. Да и можно предположить, что звонивший перестраховался на этот счёт. Полицию привлекать нельзя -- судя по голосу, это наркоман, к тому же "под дозой". Такой на всё способен, если его прижмут к стенке. Там ведь Веги... А если не там? 
   
   Мысли бешеным роем кружились в голове. Чтобы добраться до Кутоца за час, нужна машина. Лучше, если в ближайшие двадцать минут, иначе не успеть. Но приехать он должен один... 
   
   Нойро позвонил однокласснику, с которым не виделся уже лет пять. Удивительно, но тот узнал его сразу: 
   
   -- Нойро! Сколько лет! Молодец, что звякнул! 
   
   -- Эсто, извини, времени мало! Я по делу. Ты ещё занимаешься тачками? 
   
   -- Понемногу, а что? 
   
   -- Мне нужна -- любая, пусть самая хреновенькая, лишь бы бегала. На сутки. Верну в целости или рассчитаюсь... 
   
   -- Ты во что-то влетел? Помощь нужна? 
   
   -- Только машина. Я к тебе приеду минут через пятнадцать на стоянку... 
   
   -- Ладно, валяй... -- одноклассник был растерян. 
   
   Ещё больше он удивился, увидев школьного приятеля. Нойро походил на безумного, а ведь в школе он был само спокойствие, даже назревающая драка с парнями из соседней школы никогда не приводила его в такое возбуждение. От него веяло чем-то нехорошим, и Эсто захотелось как можно быстрее попрощаться с ним. 
   
   -- Вот ключи. Вон она... -- одноклассник указал на небольшой автомобильчик спортивного типа, изрядно побитый, как, впрочем, большинство прокатных машин. 
   
   Взгляд Нойро упал на бильярдный стол под навесом, ещё не оформившаяся мысль закружила где-то в глубине сознания. 
   
   -- Приходи как-нибудь... когда разберёшься с делами... -- сказал Эсто, вертя в руке кий. -- Поболтаем, шары покатаем... 
   
   -- Эсто, одолжи мне пять штук, -- Нойро указал на забитые лузы. 
   
   Одноклассник понял, что Нойро рехнулся окончательно. 
   
   -- Пять шаров? 
   
   -- Да. 
   
   -- Не шесть, не четыре?.. 
   
   Тот уже не слушал, вынимая самые тёмные из сеток по углам стола. 
   
   -- Я верну вместе с машиной, -- журналист схватил первый подвернувшийся под руку пакет, бросил в него шары и сел за руль. 
   
   Эсто провёл рукой под носом, клубы пыли от улетевшего автомобиля медленно оседали вокруг него. 

*** 
   
   Кутоц был станцией юго-западнее Киара. Вернее, он когда-то был станцией. Теперь поезда, следующие в направлении Табиса, здесь не останавливались: власти построили более короткую дорогу через три тысячи шагов отсюда к северу, но "аппендикс" бывшей линии убрать не успели. И рельсы медленно ржавели и скрывались под песком. 
   
   За исключением колючих кустарников, кактусов и столбов высоковольтной сети в округе не было ничего, кроме пустыни. Только на самой станции ещё оставались кое-какие постройки. 
   
   Но сейчас, в темноте, не было видно и этого. Нойро съехал к рельсам и стал нащупывать в бардачке фонарик. В этот самый момент запиликал мобильный. 
   
   -- Стой там, где ты сейчас, -- послышался голос того же мужчины. -- Я тебя вижу. 
   
   Нойро нажал педаль тормоза. 
   
   -- Выходи из машины. Медленно. 
   
   -- Где ты? 
   
   -- Я сказал -- выходи. Теперь покажи, что у тебя нет оружия. Повертись. 
   
   -- Может, мне ещё раздеться? Где ты? 
   
   -- Повертись, я сказал. Ты принёс то, о чём я говорил? 
   
   -- Да. 
   
   -- Предъяви. 
   
   Журналист взял с заднего сидения пакет с бильярдными шарами, поднял его над головой. 
   
   -- Предъяви, говорю! 
   
   Нойро извлёк их все, зажал трубку между ухом и плечом, поднял набитые пятью шарами руки, покрутил кистями. Правая отозвалась мучительной болью. 
   
   -- Иди на огонь. 
   
   Вдалеке действительно загорелся огонёк. Нойро ссыпал свою ношу обратно в пакет и побрёл по песку вдоль рельсов, прихрамывая и время от времени спотыкаясь в темноте о камни. Голова была на удивление пустой -- всё, что могло в неё прийти, он уже прокрутил сто раз в течение этого страшного часа. 
   
   Огонёк привёл его к старому вагону без колёс и платформы. Чуть перекосившись, вагон лежал прямо на рельсах. Телефон запиликал снова: 
   
   -- Входи медленно, без фокусов. Я держу иглу у её шеи, так что не зли меня. 
   
   -- Я принёс то, что тебе нужно. Выпусти её, поговорим один на один. Я без оружия. 
   
   -- Я не могу её выпустить. Даже если бы хотел, -- голос стал злорадным, и волосы у Нойро на затылке встали дыбом. 
   
   -- Если ты с нею что-то сделал, я убью тебя голыми руками. 
   
   -- Живая она, живая. Входи. И без глупостей. 
   
   Журналист потянул на себя переклинившую дверь. После темноты снаружи казалось, что в вагоне достаточно светло. 
   
   Внутри в отсветах газовой лампы, стоявшей прямо на полу, было пусто. Переборки между купе отсутствовали. Ни сидений, ни полок, ни столиков. Как в товарняке. Если бы не окна с давно выбитыми стёклами. 
   
   За лампой, в тёмном углу угадывались два силуэта -- мужской, сидящий на корточках, и женский, неподвижно привалившийся к стене. По каким-то неуловимым признакам Нойро почувствовал в ней свою сестру. 
   
   -- Бросай их сюда! -- приказал мужчина, демонстрируя, что в руке у него действительно шприц и что он приставляет его к шее девочки; та не издала ни звука. 
   
   -- Веги! -- позвал Нойро. -- Веги! 
   
   -- Ты что, не видишь, что она под кайфом? Бросай пакет. Бросай, у меня терпение не бесконечно! 
   
   Нойро швырнул пакет с шарами по полу. Мужчина, не отводя левую руку от горла Веги, правой дотянулся до них, схватил. Журналист плавно продвинулся вперёд. Их разделяло теперь шагов пять. Сестра действительно спала: стало заметно, что она дышит. 
   
   Похититель вытащил один из шаров и сразу увидел нарисованный на нём номер: 
   
   -- Да... Да это... Что... ты?.. Ты! -- взревел он. 
   
   Тело Нойро мгновенно налилось предвкушением действия. Все мышцы -- даже те, что недавно были разорваны и едва заросли -- напряглись, как пружина. 
   
   -- Ты шутки шутить со мной вздумал?! -- мужчина выхватил нож. 
   
   Нойро сжал в кулаке брелок с ключами от машины. 
   
   -- Я ей сейчас палец откромсаю, чтобы тебе неповадно было! А у тебя будет полчаса, чтобы одуматься и доставить их сюда, пока она не проснулась. Проснётся -- ей мало не покажется! 
   
   -- Убери нож. Эти ключи от камеры хранения в аэропорту. Там лежат настоящие артефакты! 
   
   -- Вот и вали за ними! 
   
   Похититель схватил безвольную руку Веги за мизинец и замахнулся ножом. Внутри Нойро взорвалось рёвом: "Атавар ванта!" На свободу метнулся зверь. 
   
   -- Держи! -- крикнул он, швыряя в мужчину ключами, а следом выдёргивая из нагрудного кармана визитку Окити Нэтер и своё пластиковое журналистское удостоверение -- по одной карточке в каждую ладонь. 
   
   Похититель рефлекторно дёрнулся, чтобы перехватить ключи. 
   
   Зверь, которым был Нойро, взвился в воздух, развернулся в полёте, вышиб ногой нож с ключами у врага и, приземляясь, сделал руками едва уловимый из-за скорости жест, резко разведя их, до этого скрещённые, в разные стороны у лица не успевшего среагировать мужчины. 
   
   Две тонкие, словно сделанные бритвой, полосы на горле противника толчком выплеснули наружу тёмную кровь. Наркоман завалился на стену, сполз на пол, напрасно пытаясь зажать глотку дёргающимися руками. 
   
   Зверь исчез. Нойро бросился к сестре. Он ещё не осознал содеянного. Сейчас для него было важно только одно -- забрать отсюда Веги. 
   
   Девочка глухо застонала, но разбудить её журналист не смог. Похититель колотился в луже собственной крови, хрипел и булькал. Нойро подобрал нож, ключи, пакет с шарами, огляделся, раздумывая, не могло ли где-нибудь остаться ещё каких-нибудь улик или отпечатков. Он не отдавал себе отчёта, что действует сейчас, будто делал это тысячи раз прежде. Перекинув руку Веги себе через шею и пройдя с нею несколько шагов, молодой человек понял, что так им далеко не уйти. Тогда он собрал все силы и поднял сестру на руки. Множество жал воткнулось ему в бедро и в плечо. Он стиснул зубы, но успел сообразить, что надо погасить лампу, чтобы никто не заметил огонь и не обнаружил труп раньше времени. Вот удивительно: мозг работал чётко и без паники. Нойро качнул на руках Веги, сшибив лампу её ногой. Сразу наступила кромешная тьма. Лишь там, за спиной, ещё клокотала кровь в перерезанной глотке врага. Журналист уже не видел, что огонёк, попавший на иссушенные доски пола, схватился и стал расползаться сам по себе, будто живой. 
   
   Путь к машине походил на преодоление брода в раскалённой лаве. Веги висела на его руках, как мешок. И он знал: если сейчас хоть на мгновение остановиться, дальше ему не сделать и шага -- он упадёт прямо здесь и испустит дух. Нойро когда-то считал болью то, что он испытал в домене Элинора, впервые очнувшись после нападения зверя. Журналист ошибался. Это было любовным экстазом по сравнению с тем, что ему пришлось испытать сейчас... 
   
   Контуры кузова машины. Ещё десять шагов... Ну пожалуйста, Святой Дейтерий! Девять! Я смогу это сделать... Во...осемь... Ничто не может нанести нам вреда... Семь... Я благословляю нас... Всё, что мы... Ше...е...сть... Делали... делаем... будем делать... Пять... Любое сопротивление... для нас... Четыре... Не более чем дуновение ветерка... Три... Не могу больше! Ещё! ...чем подобострастное пресмыкание теплого пламени... Два... Да обратится оно нам же во благо! 
   
   Всё... 
   
   Нойро уронил сестру в песок и сам упал возле колеса. Казалось -- всё. Действительно -- всё. Сейчас он умрёт... Дейтерий Святый, ну что же ты такая тяжёлая? Ну ведь сколько раз говорил, подначивал, дразнил... Ни капли сил в жилах... Всё подчистую... Надо убираться отсюда и как можно быстрее... 
   
   Нойро со стоном перевалился на спину. Звёзды... Что-то полыхает там, откуда они пришли... Красиво... Тихо... Сдохнуть здесь сейчас -- да и концы в воду... 
   
   Философ, Протоний дери! Встать! 
   
   Он уцепился здоровой рукой за зеркало, торчавшее сбоку от дверцы. Больная правая висела плетью. Нога тоже отнялась. 
   
   Не представляя, как затолкает внутрь спящую сестру и как поведёт машину, Нойро открыл замок, вставил ключи в скважину под рулём, выполз обратно, посмотрел на зарево от пожара. Это горел злосчастный вагон. А ну как сюда примчатся пожарные и полиция?.. Замёл, называется, следы... Веги слегка пошевелилась. Журналист на локте и колене добрался до девочки, похлопал её по щекам. Никакой реакции. Кое-как открыл заднюю дверцу и стал запихивать сестру на сидение. Наконец она подала признаки жизни и, сгруппировавшись, тем самым немного помогла ему. Теперь осталось доползти до водительского кресла... 
   
   Нойро сам себе не поверил, когда машина двинулась с места. И тут до него дошло, что пятнадцать-двадцать минут назад он убил человека. Вот так запросто. Двумя движениями рук. Двумя срезами обыкновенных карточек... 
   
   Его чуть не вывернуло. Конвульсии умирающего, хрип, бульканье крови, взгляд ещё живого, но уже мёртвого существа из плоти -- такого же, как и он... Всё затмевало глаза. Боль, страх, что-то ещё -- чувство содеянного преступления, надежда, что это окажется кошмарным сном... 
   
   Веги что-то простонала. Страшная картина тут же рассеялась. Кем бы он ни был -- наркоманом, убийцей, негодяем или просто запутавшимся человеком -- он хотел искалечить, а возможно, и убить ни в чём не повинного ребёнка. Сестрёнку. Веги, которую Нойро нянчил на руках с самого её рождения. С которой они куролесили и препирались. Которая не должна расплачиваться за деяния старшего брата. 
   
   -- Потерпи, малышка... Потерпи... -- шептал Нойро скорее для самого себя, чем для неё. -- Мы скоро приедем... 
   
   Он вытащил телефон, зубами откинул крышку, запомнил и набрал на кнопках номер с карточки. 
   
   -- Да? -- раздался приятный голос "мамулечки"-секретарши. 
   
   -- Окити! Умоляю, простите, что так поздно! 
   
   -- Нойро?! Вы? Что произошло? Вы так убежали сегодня... 
   
   -- Нужен врач. В дежурную больницу мне нельзя... 
   
   -- Криминал? 
   
   -- Я потом объясню. У вас есть знакомый врач? 
   
   -- Сафти Хистис -- врач... 
   
   -- Мы можем вломиться к ней посреди ночи? 
   
   -- Она никого не прогонит. Запоминайте мой адрес, я без машины... 
   
   Через полчаса они подъезжали к дому госпожи Хистис. Предупреждённая, хозяйка ждала их у ворот. К тому времени Веги уже почти пришла в себя, но по-прежнему ничего не соображала. 
   
   Хистис и Нэтер вывели девочку, у которой заплетались ноги, из автомобиля и направились в дом. Нойро завёл машину во двор, будучи сам в полуобморочном состоянии, затем догнал их. 
   
   -- Вам тоже нужен врач, -- сказала госпожа Хистис, бросив на него короткий взгляд. 
   
   -- Осмотрите её. Пожалуйста. 
   
   -- Вначале я должна услышать, что произошло... 
   
   -- Её накачали наркотиками. Не знаю, какими, не знаю, в каких дозах... И ещё... посмотрите... ну, вы сами понимаете... 
   
   -- Разумеется. Вы не хотите заявить в полицию? 
   
   -- Госпожа Хистис, если бы я этого хотел, я отвёз бы её в дежурную больницу... 
   
   -- Понятно. Окити, помогите мне. А вы пока побудьте здесь. 
   
   Женщины увели Веги в комнату. Нойро, как подкошенный, рухнул на диван и мгновенно отключился. 
   
   Никаких снов не было. Казалось, он только закрыл -- и тут же открыл глаза. Над ним стояла секретарша и, очевидно, давно пыталась его разбудить. Не накрашенная, она была куда милее. 
   
   -- Придётся вас поднять, -- извиняющимся тоном объяснила девушка. -- Сафти осмотрела вашу сестру, она сейчас разговаривает с ней. Веги уже почти в норме. Наркотик, скорее всего, не из тех, что вызывают мгновенное привыкание. Его действие усугубилось тем, что вначале на неё воздействовали эфирным снотворным -- вроде хлороформа... Хорошего, конечно, мало, но её здоровью это не угрожает. Что касается ваших опасений насчёт надругательства, то здесь всё в порядке, её не тронули. Это точно. 
   
   Нойро вздохнул. Окити склонила голову к плечу и тихо сказала: 
   
   -- Вы справитесь. Это слова самой Хистис: "Он справится, теперь я вижу"... Вы должны знать, что она имела в виду... 
   
   -- Да, я знаю... только не знаю, как вас благодарить... 
   
   -- О! Святой Дейтерий! О чём вы говорите! Но... мы не успели сегодня договорить в клубе... У Юлана требуют вашего увольнения. Он дорожит вами, пытается тянуть резину, выкручивается перед начальством. Вам надо срочно что-то предпринять. Если всё пустить на самотёк, пострадаете и вы, и он. Это можно и к Жемми не ходить, так понятно... 
   
   -- Шеф сам вам сказал об этом? 
   
   Окити без всякого жеманства, прямо и спокойно ответила: 
   
   -- Ну вы же прекрасно понимаете, что кофе я ему подношу не только к рабочему столу... Он рассчитывал, что я намекну вам об этом. 
   
   -- А он сам не намекнул заодно, что я могу предпринять? 
   
   -- Наверное, вам виднее. Вы же журналист, у вас свои источники информации... 
   
   -- Может быть, мне лучше всё-таки уволиться? 
   
   Она улыбнулась поджатыми губами: 
   
   -- И на что будет существовать ваша семья, разрешите нескромность? Вы думаете, после всего, что вы закрутили с КИА, вас примут хоть в одно киарское издание? Поверьте, в этом городе куплено больше, чем вы себе представляете. 
   
   А девица-то умна. По первому впечатлению и не скажешь... Хорошо маскировалась, мастерски... 
   
   В зал вышли Хистис и Веги. 
   
   -- Ваша сестрёнка рассказала мне, как всё произошло. Боюсь, дело серьёзное. Вам есть куда отправить их с матерью на какое-то время? 
   
   Нойро потёр лоб: 
   
   -- Простите, я что-то туго соображаю сейчас... 
   
   -- Я вас понимаю... -- невидимые руки коснулись его головы, дёргающего болью плеча, свирепо ломившего бедра, словно что-то сматывая на такую же невидимую "катушку"; стало чуть легче. -- Я толкую о том, что вам лучше увезти семью из этого города. Желательно так, чтобы никто не знал, где они будут находиться... 
   
   Веги обняла брата, зарылась лицом ему в грудь. 
   
   -- Да, -- согласился он. 
   
   -- Сделайте это как можно быстрее. У вас появился очень страшный враг. Чем дальше, тем сильнее вы к нему приближаетесь. В вашем столкновении не должны пострадать невинные люди. Я не давлю на вас, это лишь пожелание. Если хотите, небольшое наставление. Решать вам... 

*** 
   
   Странная это была встреча после месяца разлуки. Безрадостная... Нэфри так надеялась, что она вернётся -- а ему уже станет лучше. Нет. Теперь он и подавно смотрел на неё как на чужую. Ещё большим шоком для девушки было известие о том, что ему пришлось отправить мать и сестру к бабушке в Табис. Там они были хотя бы в относительной безопасности. 
   
   -- Это тебе передал Учитель, -- сказала она и протянула Нойро три нефритовых шарика -- небольших, умещающихся кучкой в ладони. 
   
   -- Что мне с ними делать? -- тусклым голосом, глядя куда-то мимо неё, спросил журналист. 
   
   -- Разрабатывать руку. Крутишь их в ладони и восстанавливаешь двигательные функции... Почему ты снова в повязке? 
   
   -- У меня здесь... -- он коснулся забинтованного плеча, словно что-то стряхивая с него, -- открылся шов... Небольшое воспаление... Так, ерунда... 
   
   Нэфри тяжело вздохнула. Это значит -- стучаться в непробиваемую стену. Ну зачем от неё-то закрываться? 
   
   -- Что случилось, Нойро? Пожалуйста, расскажи! -- она села перед ним на корточки, взяла за руку, заглянула в глаза. 
   
   -- Веги похищали. Из-за шаров от этого тран... транс... От этой штуковины... 
   
   -- Святой Дейтерий! Давай вернём им эти проклятые шары! Я так боялась, что случится что-то подобное! Я не хочу подставлять тебя... Давай я верну их, и всё закончится... 
   
   -- Ты сама-то понимаешь, о чём говоришь? -- Нойро отвернулся и стал тереть пальцами воспалённые глаза. 
   
   -- Знаешь что? Поехали ко мне. Прямо сейчас. Нам нужно держаться вместе. Пусть я идиотка, пусть ты меня ненавидишь, но... 
   
   Он чуть не смёл её взглядом: 
   
   -- Нэфри, если ты скажешь ещё хоть одно слово из этой серии, я пойду и повешусь. Серьёзно. 
   
   -- Прости. Я слабачка. 
   
   -- Поехали, -- он решительно встал. -- Поехали. Без мамы и Веги я не могу там находиться... 
   
   Только бы он не сломался! Нэфри решительно взяла его за руку и повела за собой к машине. 
   
   Истосковавшаяся по хозяевам Ведьма бросилась к ним, лезла на руки к Нойро, мурлыкала, ласкалась. Кажется, ей удалось то, что не удавалось Нэфри -- заставить его улыбнуться. 
   
   -- Пойдём, посмотрим, какая из комнат тебя устроит... -- предложила девушка. 
   
   -- Меня устроит любая. Хоть на сеновале. Разреши только поработать за компьютером, -- он гладил кошку, а та была на вершине блаженства. 
   
   -- Ты... что-то придумал? 
   
   -- Ещё не знаю. Надеюсь, да. 
   
   Статья вышла чёткая, холодная и злая. И ещё он смело подписал её своим именем. Пусть это не прежний Нойро Сотис, которого так не чает увидеть Гэгэус, но в любом случае эта статья -- символ начала нового Нойро Сотиса. Пусть он и не понравится читателям. Плевать. 
   
   Нэфри тихо вошла к нему, нагнулась и прочитала написанное через его плечо. 
   
   -- Ты хорошо подумал? 
   
   -- Нэфри, -- оглянулся он. -- Ты извини, но у тебя не найдется чего-нибудь пожевать? 
   
   Она расцвела: 
   
   -- Конечно! Идём. 
   
   В какие-то мгновения ей казалось, что он вернулся -- тот, весёлый, беззаботный сорвиголова. А потом вдруг туча опять набегала на его лицо. Он что-то таил в своей душе, что-то очень чёрное, что-то, связанное с проклятьем... 
   
   ...Нэфри не выдержала и явилась к Нойро, надеясь, что он уже спит. Он не спал. Девушка села у изголовья, спрятала ладони между коленями. Журналист, подвинувшись и закинув руку за голову, молча смотрел на неё. 
   
   -- Я много думала о нас там... -- сказала она. -- Нам нельзя поддаваться на провокации. А что это ещё, если не провокации?.. Проклятья, предсказания, запугивание... Я не могу "выходить", ты едва ходишь... 
   
   -- Давай ненадолго, хотя бы на эту ночь, не будем говорить обо всём этом? -- попросил Нойро и поморщился. -- Расскажи мне об Элиноре... Расскажи то, что он рассказывал тебе... О его мире, о его жизнях... 
   
   -- Можно забраться к тебе? 
   
   Он улыбнулся. Нэфри приподняла подушку, оперлась на неё спиной, привлекла Нойро к себе и обняла его за шею. Её рассказ был долгим. Когда он закончился, журналист вздохнул и заснул с чем-то светлым и лёгким на лице, словно маленький мальчик, которому рассказали на ночь волшебную сказку. Девушка погладила его по волосам, приклонила голову на подушку и незаметно для себя тоже уснула. Сквозь шторы уже пробивался рассвет... 

*** 
   
   -- ...В столице Кемлина готовятся к первому туру выборов правительства и администрации города. Голосование состоится в конце первой недели лета, таким образом, до первого тура остаётся всего двадцать три дня. По предварительным подсчётам, в предвыборной гонке пока лидируют ныне действующий президент страны Эрхо Ноам и нынешний мэр Киара Гатаро Форгос. А теперь -- местные новости... 
   
   Хаммон выключил телевизор. Шарупар интересовал его гораздо меньше, чем события на родине. Напевая себе под нос грустную старую песенку "Кто больше заплатит, кто складнее соврёт", он стал собираться на работу. 
   
   В Рельвадо сейчас сезон дождей. "Чёрный" континент коварен. Но на службу Хаммон всегда ходил пешком. Кемлинский эмигрант часто приговаривал, что его жизнь только началась после сорока шести лет. Сейчас ему было шестьдесят пять, но он по-прежнему был верен пешим прогулкам. 
   
   В двух сверхдержавах -- Кемлине и Сузалу -- Рельвадо презрительно называют задворками или Восточной Окраиной, а его жителей -- дикарями и крольчатниками. Да и пусть. Пусть поменьше суют сюда свои носы: здесь такая концентрация зла на душу населения, что этим двум и без того развращённым странам ничего не стоило бы подхватить "вирус чёрных знаний", а там без стойкого иммунитета и до мировой войны недалеко... 
   
   Тут как из-под земли перед задумчиво бредущим по тротуару Хаммоном вдруг выскочил чумазый босоногий подросток -- частое явление в Шарупаре. 
   
   -- Дяденька, дай монетку! -- прицепился он. 
   
   Старик порылся в кармане, нашёл монету и протянул её мальчишке. 
   
   -- За это меня просили тебе кое-что сказать, -- монета исчезла в кармане его грязных и драных штанишек. -- Повторяй! 
   
   -- Кто просил? 
   
   -- Друзья. Повторяй за мной, это не по-нашему! 
   
   -- Подожди! Какие друзья? 
   
   -- Сказали, что из Франтира... 
   
   -- Кристи, что ли? 
   
   -- Ну да! Наверное! 
   
   -- Ну давай, чего повторять-то надо? 
   
   Мальчишка понёс какую-то абракадабру. Посмеиваясь, Тут-Анн повторял фразы, похожие на язык франтирских дикарей. 
   
   -- И что мне с ними делать? 
   
   -- Что хочешь. Я не знаю. Это всё. 
   
   -- Это шутка такая? 
   
   -- Я не знаю. Что велено передать -- я передал... 
   
   -- И за вторую монетку не скажешь? 
   
   -- Не-а! Мне больше денег брать не разрешили. Разве что цепочку свою дашь... Или колечко... Или, может, платок завалялся? -- сморщил нос сорванец, оттопыривая локти засунутых в карманы штанов тоненьких ручонок. 
   
   -- Ты, парень, темнишь что-то... 
   
   -- Ладно, я пошёл! -- и мальчишка, словно котёнок, прыснул в подворотню. 
   
   Наверняка дождь будет... Душно-то как стало... Пожалуй, стоит изменить своим привычкам и доехать на автобусе -- давление вот что-то скакнуло... Старость не радость... 
   
   Едва переставляя ноги, Хаммон перешёл через дорогу. Сердцу тесно в груди, в голове свербит и сосёт, словно кто-то через соломинку пьёт его мозг, как кокосовое молоко. Давно позабытые симптомы похмелья... 
   
   -- Эй, господин! Господин! 
   
   Хаммон открыл глаза. Он лежал прямо на асфальте под козырьком остановки. Над ним хлопотала какая-то девчушка с большими перепуганными глазами. 
   
   -- Я врача вызвала, потерпите немножко! 
   
   -- Спасибо, дочка... 
   
   Ещё один рывок. Провал... 
   
   Вспышки молний. Дождь. Холодно. Очень холодно. Ледяной холод и дикий страх... 
   
   Вспышки... 
   
   Рывок. Свет... 
   
   Из молочного тумана -- тёмная фигура в капюшоне. Кто-то заговорил в голове: 
   
   -- Теперь запоминай главное, и пусть отныне это станет твоим кодексом. Ни у кого ничего не принимай. Никому ничего не отдавай. Ни за кем ничего не повторяй. Скоро ты окажешься дома. Когда переступишь порог, возьми нож, который я тебе давал -- он у тебя в обувном шкафу, завалился под мешковину... -- рука незнакомца, голос которого казался очень знакомым, удлинилась, ушла в пространство и задвигалась, будто что-то нащупывала далеко в тумане. -- Да, под мешковину... Найди. Ничего не говоря, воткни в плинтус у порога. Отвернись и забудь о нём. 
   
   -- Кристи, ты? Ты зачем мне те слова передавал? 
   
   Фигура растворилась в тумане. 
   
   Через несколько часов, "благоухая" лекарствами, Хаммон вошёл в свою квартиру. Надо же, какое яркое видение! А ну как проверить сон -- есть там нож или нет? 
   
   Старик раскрыл низенький обувной шкафчик. Да тут чего только нет, а ножа не наблюдается. Конечно, это был сон, бред. Давление прыгнуло, вот и всё... 
   
   "Завалился под мешковину", -- вдруг всплыло в памяти. 
   
   Да нет тут никакой... 
   
   Есть! 
   
   Пустой мешок лежал в самом углу. Там как раз сверху был зазор между крышкой и стенкой шкафа... 
   
   С мерзким треском, прилипая к рукам, рвалась многослойная паутина. Напуганный паук, бухнувшись с неё на спину, задрыгал ногами, перевернулся, вскочил и удрал в тёмную щель. Вот безобразие тут творится! 
   
   Рука ушла под мешок, натыкаясь на мягкие комки пыли, сор и песок. И вдруг -- холод каменной рукояти. 
   
   Хаммон вынул из-под мешка чёрный обсидиановый нож. Лет десять-двенадцать назад этот нож подарил ему Кристи. "Положи в доме подальше от глаз. Пусть лежит". Вот и положил, называется. Если бы не видение -- ни за что бы не доискался... 
   
   Ну, в плинтус так в плинтус. Дел-то!.. 
   
   Старик размахнулся и всадил остриё клинка между стыком стены и пола. Нож вошёл неожиданно легко, как в масло. И сразу стало свободно, потянуло в сон... 
   
   Хаммон зевнул и пошёл подремать. 

*** 
   
   Гэгэус долго вчитывался в распечатку. Трижды отрывался, поднимая глаза поверх листков и поглядывая на журналиста. 
   
   -- Гм... Интересно-интересно... -- шеф отвалился на спинку кресла и сложил руки на животе. -- Я не стану оскорблять Нойро Сотиса вопросом о том, проверены ли эти факты. Может быть, хотя бы вы сообщите мне это? 
   
   Нойро, уже порядком уставший от новой манеры общения с ним Гэгэуса, выложил на стол фотографии и лабораторные заключения. 
   
   -- Это та самая шкатулка -- вид сверху, с боков, снизу. Это результаты исследований, -- он пришлёпнул фотографии бумажкой и подвинул стопочку к начальнику. 
   
   Гэгэус, похмыкивая, изучил первую партию вещественных доказательств, поднял глаза. 
   
   -- Дальше. 
   
   -- Это те самые шары -- составляющее ТДМ. Заключение экспертов. Примерный чертёж устройства. Внутренний план главного корпуса корпорации, крестом помечена комната, где расположен ТДМ. 
   
   -- Примерного мне не надо, давайте фотографию и заключение... Хм... Понятно. Есть ещё что-нибудь? 
   
   -- Фотографии, правда, не очень хорошего качества, помещения, где была обнаружена шкатулка. Вот они... 
   
   -- Да уж, это вы мягко выразились... -- шеф покрутил фотографии так и эдак. -- Руки оторвать тому, кто это снимал... 
   
   -- Не нужно ей руки отрывать. Она и так сделала, что смогла. 
   
   -- Уж сделала так сделала... Ладно. Всё понятно. 
   
   -- В любом случае, мэтр, если мы это не сможем напечатать, я разместил материалы в сети. Ими заинтересовались многие новостные страницы... 
   
   Гэгэус задумался. Нойро не стал ему мешать, отошёл к окну. В кабинет вплыла секретарша и тоже молча поставила две чашки с кофе. Окинув невозмутимым взглядом журналиста, удалилась. Было слышно, как под потолком жужжат мухи и как работает кондиционер на стене. 
   
   -- Делаем так, Сотис, -- вдруг заявил директор и махнул рукой на стул; Нойро сел. -- Политические колонки и материал со второй-третьей перебрасываем на ваши полосы. Рубрики, колонтитулы -- всё меняем, перевёрстываем. Вторую-третью забиваем вашей статьёй -- с фотографиями, результатами исследований. На обложке -- анонс вот такими красными буквами. Номер выходит послезавтра, поэтому крайне важно успеть всё закончить сегодня. Даже если просидите всю ночь. Понятно? Имейте в виду, к семи часам утра всё должно быть в типографии. Как хотите, так и крутитесь. Подойдите к Рико, работать будете с ним. С разметкой справитесь самостоятельно? 
   
   -- Конечно. 
   
   -- Тогда за дело. 
   
   -- Это реально? 
   
   -- Сотис, на носу выборы. Он нам сейчас ничего не сможет сделать. Главное, чтобы никто не узнал, чем вы занимаетесь с Рико. Пока наши задницы прикрыты. Вы вовремя поднапряглись, господин журналист. Я рад, что не ошибся в вас. Бегом! 
   
   Рико занимал должность оператора компьютерной вёрстки. И был отчаянным лихачом, но не без удачливости. Если нужно было пропихнуть какой-нибудь материал или рекламку нелегальным путём, Гэгэус всегда обращался к нему. А потом, когда доходило до разбирательств, делал недоумённую физиономию и покрывал Рико, между делом увольняя наиболее нерадивых верстальщиков. За эти "подставы" сотрудники терпеть не могли своего шефа: конверт от "благодетеля" мог лечь на стол каждому, причём совершенно неожиданно. 
   
   -- Фотки где? -- как обычно причавкивая жвачкой, по-деловому подошёл к вопросу Рико, уединившись с Нойро в отдельной комнате, смежной с кабинетом Гэгэуса. Это гарантировало, что здесь их никто не побеспокоит. Для всех остальных журналист и верстальщик значились с этого момента в отгуле. 
   
   Нойро вставил диск, открыл фотографии и уступил место Рико. Тот бросил своё сутулое тело на кресло, не переставая работать челюстями и надувать жвачкой щёлкающие шарики, затем перенёс все материалы в отдельную папку. 
   
   -- Сойдёт... -- он поискал что-то на столе, не нашёл, махнул рукой. -- Давай разметку. Фигня какая... 
   
   -- Ты о чём? 
   
   -- Да я свой плеер забыл, а здесь даже колонок нет. Привык работать под музыку, теперь прям как без рук. 
   
   -- Я тебе сам спою, ты только делай. 
   
   Рико нетерпеливо потряс ногой, открывая программы. 
   
   -- Протоний! -- выругался он. 
   
   -- Что опять? 
   
   -- Да отсюда даже сервер не видно! Ни фига не подключено! -- он оттолкнулся от стола, с грохотом сорвался с места и унёсся из кабинета. За дверью послышались их с Гэгэусом голоса, потом дёрганый верстальщик вернулся и долго возился с проводами, периодически комментируя что-то в непечатных выражениях. 
   
   Наконец Нойро это представление надоело. Он отодвинул Рико и наладил сетку сам. 
   
   -- У нас времени -- мало. Садись, делай. Текст -- в этом документе. 
   
   Недаром в журнале поговаривают, что работать с Рико и не поскандалить -- невозможно. 
   
   -- На подложке будет "ЦЕЮ". Надо сделать её прозрачной, но узнаваемой. Теперь что касается анонса на первой... 
   
   Они действительно просидели до глубокой ночи. Здание опустело. Но журнал был готов к сдаче. Гэгэус отсмотрел готовые полосы и остался доволен. 
   
   -- Завтра к нам сюда эта ваша аспиранточка заскочит, -- на прощание сказал он журналисту. 
   
   -- Зачем? 
   
   -- А у меня к ней разговор есть. Приватная беседа. Отдыхайте. 
   
   -- До свидания... 
   
   Нойро спустился вниз. На стоянке его ждала Нэфри. 
   
   -- Решила заехать. Ты уже управился? 
   
   Она была серьёзной и спокойной. Журналист сел в машину: 
   
   -- Зачем ты завтра приедешь к Гэгэусу? 
   
   -- Мы хотим подать иск... 
   
   -- Кто и на кого? 
   
   -- На "ЦЕЮ". Мы -- я, Сокар, Гиадо, Лад, Мартиус. И, надеюсь, ты. 
   
   -- То, что вы свихнулись, понятно. А при чём здесь Гэгэус? 
   
   -- Он нам поможет. Он готов. 
   
   -- Кто предложил идею иска? 
   
   -- Сокар. 
   
   -- Так я и знал. Так и знал. На это нужны бешеные деньги, ты понимаешь? Лучший защитник, безукоризненная база. Это целое состояние. 
   
   -- Если мы все сложимся, у нас будет достаточно средств. 
   
   Нойро расхохотался. Смех был почти истерическим. 
   
   -- Иск вскладчину! Гениально! Я ещё с таким не сталкивался... 
   
   -- Всегда что-то происходит впервые. 
   
   Журналист крепко зажмурился, покивал, отбросил голову на подголовник кресла и повернул лицо к Нэфри: 
   
   -- Нас. Всех. По очереди. Перестреляют. К протониевой бабушке. 
   
   -- Ты отказываешься? Это твоё право. 
   
   -- Я не отказываюсь. Я уже сделал свой выбор. 
   
   -- Мы тоже. 
   
   -- Ну что ж, смертники... Вперёд... Кстати, на приём к Гэгэусу советую надеть тот твой комбинезон, фуражку и очки... 
   
   -- Это ты к чему? 
   
   -- Мне будет не очень приятно знать, что он облизывает взглядом коленки моей девушки... 
   
   -- Твоей?! -- удивилась Нэфри. 
   
   Она не ожидала такого услышать. Между ними никогда не было близости -- если, конечно, не считать тот момент на Радуге в "третьем" состоянии... Но возможно, у Нойро, в отличие от других людей, на этот счёт свои представления. По крайней мере, на её восклицание он ничего не ответил. 
   
   Они долго ехали молча. Нэфри первой нарушила тишину: 
   
   -- Ты всё-таки ездил тогда к "Артемизу"? 
   
   Нойро, который уже задремал, вздрогнул и вскинулся: 
   
   -- Что? 
   
   -- Ты не послушал меня и съездил в апреле к "Артемизу"? 
   
   -- Да. 
   
   -- И?.. Кто мне звонил? 
   
   -- Наш заместитель редактора. Самати. 

2. Суета сует 
   
   -- Да что с тобой творится в последнее время? -- Камро в отчаянии едва не швырнул гитару на пол. 
   
   Нэфри опустила микрофон, взяла стоявшую в центре покрышки бутылку с водой и облила себе лицо. Птах и Ту-Эл, почувствовав приближение очередной стычки между гитаристом и вокалисткой, срочно принялись за настройку своих инструментов. Камро не оценил её попытки остудить голову и погасить конфликт в зародыше. 
   
   -- Ты не поёшь, Нэфри, ты мямлишь! Ты проглатываешь окончания, сбиваешься с ритма. Я уже не знаю, что с тобой делать... 
   
   -- Выгони меня, -- буркнула она. 
   
   -- О! Давай займёмся моральным суицидом! -- гитарист выпутался из лямки гитары, схватил ноты, подскочил к девушке. -- Ну что, будем заново изучать нотную грамоту? Устроим урок пения в средней школе? 
   
   -- Не ори! -- без особого запала огрызнулась Нэфри и плюхнулась на продавленный диванчик в углу, оттолкнув с дороги музыканта. 
   
   -- А что, мне тебя по головке погладить? Ах, как шикарно ты сфальшивила в ля-миноре! Ах, какая незабываемая колыбельная -- весь зал уже дрыхнет! Я что, зря договаривался с людьми? У нас концерт послезавтра... Соберись! 
   
   -- Ребята, да хватит вам! Давайте уже играть! -- попытался вмешаться Птах. -- У нас же будет предварительное прослушивание, там мы и покажем себя во всей красе... Она соберётся, правда, Нэфри? 
   
   -- Да-а-а, она точно покажет себя во всей красе, я не сомневаюсь... -- Камро взъерошил пятернёй свои жёсткие чёрные волосы и уселся рядом с девушкой, стараясь не смотреть на неё; она, в свою очередь, отворачивалась от него. Первым не выдержал он: -- Я не понимаю, ты что -- нарочно, а? 
   
   -- Камро, я устала! 
   
   -- А мы все только что из санатория! -- снова завёлся гитарист. 
   
   -- Ребята!.. 
   
   -- Птах, заткнись! 
   
   -- Ну давайте все к протониевой матери перегрызёмся и разбежимся! -- неожиданно рявкнул клавишник, и Камро с Нэфри удивлённо уставились на него. -- Усмирите свои нравы, в конце концов! Достали оба! Мы будем репетировать или слушать ваши дрязги? Вот, вот почему она такая! На, смотри! 
   
   Птах выдернул из вороха нот свежий номер "Вселенского калейдоскопа". Нэфри сверкнула на него глазами, но ничего не сказала, откинулась на спинку дивана и сложила руки на груди. Камро пролистал журнал. 
   
   -- И что я должен увидеть? 
   
   -- Нэфри, скажи ему, и давайте закончим этот цирк. 
   
   Девушка шумно выдохнула, развернула журнал сначала и ткнула пальцем в первые две страницы. Камро пробежался глазами по тексту, прочёл подпись. 
   
   -- А, этот твой блондинчик... И как он связан с твоим непопаданием в ноты? 
   
   -- Он -- никак. 
   
   -- Нэфри, давай не будем путать два ремесла. С Нойро разберётесь как-нибудь сами -- после концерта, договорились? 
   
   -- Камро, ты читать не умеешь? Я -- я! -- нашла эти артефакты в "ЦЕЮ", понимаешь? Нет? 
   
   Гитарист всплеснул руками, прикрыл журнал, взглянул на обложку, где крупным красным шрифтом выделялся анонс: "КИА(Р?) против "ЦЕЮ". Задушит ли корпорация учёных?" 
   
   -- Ничего я не понимаю. Что такого -- ну, нашла и нашла... Медаль тебе за это... 
   
   -- Свинцовая... -- проворчал Птах и отошёл от них. -- Доигрались... 
   
   -- Камро, на нас с Нойро открыли охоту. Чем это закончится, я не знаю. Союз археологов подаёт в суд на эту корпорацию. Ты вообще в курсе событий, которые творятся вокруг, или тебя ничего не интересует, кроме музыкальных новостей по дециметровым каналам? 
   
   -- Археология меня точно не интересует. С какой стати ты решила, что за вами охотятся? 
   
   Птах посвистел, глядя в потолок. Ту-Эл сочувствующе и слегка виновато поглядывал на Нэфри. Ему казалось, что он мог бы, но не сумел помочь ей. И если Птах юношескую влюблённость в неё давно переборол, то Эгмону ничего не оставалось, как просто скрывать это чувство. Ничего не поделаешь -- существование молодой интересной женщины в мужском коллективе иногда рождает подобные перипетии. 
   
   Нэфри сквозь зубы в общих чертах посвятила гитариста в события последних месяцев. Камро хмурился и качал головой: 
   
   -- Ну вы, Протоний вас подери, и экстремалы... И как теперь прикажете работать? 
   
   Нэфри опустила голову. Сил у неё действительно не было. Она всё, подчистую, выкачивала в Нойро, а тот, даже не осознавая, уйдя глубоко в себя, принимал бесценный дар. Только благодаря этому он пока жил. Ещё тогда, после второй поездки в Рельвадо, девушка ощутила, что ему немного осталось. Ощутила -- и мертвенно похолодела. А следом вспыхнула мысль -- отдать, отдать ему столько жизни, сколько сможет. Ни о чём не думать, просто отдать. Благословить, защитить иссякающий источник, пусть неумело, пусть по наитию, пусть немалой ценой... Но ни Камро, ни Птаху этого не объяснишь... 
   
   -- Давай-ка поезжай домой, -- решил Камро, -- и выспись. Напейся, в конце концов, устрой дебош, приведи себя в форму, а завтра будь добра явиться в студию для прослушивания. 
   
   Он обнял её за плечи, встряхнул. Нэфри облокотилась на колени, закрыла лицо руками. 
   
   -- Давай, давай! У нас мало времени... Комиссия серьёзная. Если мы будем мяукать, как сегодня, нас и слушать не станут, -- и гитарист перевёл всё в шутку: -- А вот тогда тебе придётся выбирать: или тебя придушит "ЦЕЮ", или это сделаю я. Имей в виду: я -- ближе! 
   
   Нэфри вымученно улыбнулась ему и покивала. 

*** 
   
   Господин Эварст являлся одним из лучших адвокатов столицы. Он не проиграл ни одного дела за всю свою карьеру. И при этом не утруждал себя, как многие его коллеги, закреплённые за каким-нибудь юридическим лицом, необходимостью постоянно участвовать в тяжбах, конфликтах и прочей судебной волоките. У него были свои принципы отбора подзащитных, причём эти принципы зиждились не только на основе веса их кошельков. Хотя, разумеется, без презренного металла тоже не обходилось. 
   
   Дом Ри Эварста, его машина, собака и жена, четвёртая по счёту, также были самыми лучшими в Киаре. Взрослые дети господина адвоката -- от первого и второго браков -- давно жили отдельно и, как нетрудно предположить, также не бедствовали. 
   
   Итак, мэтр Эварст был благополучен, независим и счастлив. Чего ещё хотеть профессионалу юриспруденции от этой жизни в пятьдесят с небольшим? Пожалуй, для утехи самолюбия лишь одного -- блестящего громкого дела, о котором будет не стыдно вспоминать, когда придёт пора уйти на покой. Тяжбы, скандалы, уголовщина -- всё это уже пройденный этап. Адвоката этот аспект нелёгких излишеств ремесла уже давно не интересовал. До сих пор его пытались заполучить в защитники коррумпированные, но проштрафившиеся сильные мира сего -- и путём переговоров, и с помощью угроз. Эварст лениво звонил, кому следует. После этого ажиотаж вокруг него мгновенно затихал, его оставляли в покое, а иногда даже приносили извинения. Всего, всего насмотрелся Ри Эварст за свою долгую жизнь... 
   
   И вот, в один жаркий майский денёк, сенсация постучалась к нему в двери. Первым предвестником её была секретарша: 
   
   -- Мэтр Эварст, это некий господин Гиадо из Плеодо. Вас соединить? 
   
   -- Соединяйте, -- адвокат отложил журнал и взял трубку. 
   
   Плеодец был очень краток. Он уговорился с Эварстом о встрече и пообещал приехать в ближайшие двадцать минут. 
   
   -- Гиадо... Гиадо... -- бормотал юрист, пытаясь припомнить внешность того человека, с которым однажды свела его судьба. -- Не тот ли это Гиадо?.. 
   
   Гиадо оказался тем самым человеком, о котором подумал Эварст. Только сильно постарел. И адвокат встретил его во всеоружии: 
   
   -- А-а-а! Профессор! Как же, помню-помню! Вы ещё молоденьким принимали у меня экзамен по математике! Я ведь в Плеодо учился, помните? 
   
   -- Завидую вашей памяти, господин Эварст. Ну и как, принял я у вас тогда экзамен? 
   
   -- Ну ещё бы! Я ведь был круглым отличником... Что за беда привела вас в мою скорбную обитель? Надеюсь, не развод? 
   
   -- Да нет. Увы... 
   
   Мужчины засмеялись. Эварст пригласил сесть, распорядился, чтобы секретарша принесла чая со льдом. 
   
   -- Слушаю вас внимательно, господин Гиадо, и уже заранее слегка волнуюсь... -- демократично подшучивая, поторопил адвокат. 
   
   -- Вы, случайно, не наталкивались на скандальную статью в одном из киарских журналов? На ту, о которой уже полтора дня не замолкают в прессе, сети и на телевидении? 
   
   -- Как раз читал, дорогой профессор, как раз читал! -- Эварст продемонстрировал Гиадо последний номер "Вселенского калейдоскопа". -- Потешное дельце могло бы получиться, если его грамотно оформить... 
   
   -- Так вы не против взяться за это оформление? 
   
   -- А-а-а, так вот вы о чём! Это нужно обдумать... Надо же -- детище Форгоса напало на него самого! И каков размах -- "КИА(Р?) против "ЦЕЮ"! Узнаю стиль старика Юлана Гэгэуса! Что ж, Киар откликнулся на приглашение? 
   
   -- Как видите. 
   
   -- И что, головы ещё не полетели? -- адвокат приподнял брови. 
   
   -- Пока нет. На выборах это сыграло бы не в пользу Форгоса. Всё-таки новость мирового масштаба -- под "ЦЕЮ" находятся тайники древнейшего города. 
   
   -- Вы хотите сказать, что всё это не раздуто из песчинки журналистами, а имеет под собой почву? 
   
   -- Я в этом уверен. Иначе не взялся бы помогать. 
   
   -- Что ж, тогда дело стоит свеч. Я так понял, что вы хотите подать иск. И в чём состоят ваши требования, господа учёные? 
   
   -- Мы хотим добиться снятия статуса секретности с корпорации и получить допуск к памятникам древности. 
   
   -- Да? А что вам на это ответили в ЦЕЮ? 
   
   -- А в "ЦЕЮ" нас не пропустили дальше ворот. Охранник вызвал какую-то штатную пешку, и тот сообщил нам, что начальства нет на месте, а пропускать на объект посторонних он по должности не имеет права. 
   
   -- Кто был с вами? 
   
   -- Члены Союза археологов -- Йвар Лад и Клив Мартиус. 
   
   -- Союза археологов... Да, в этом надо разобраться подробнее. Суду необходимо будет предъявить их отказ. 
   
   -- Как же нам добиться этого отказа? Вряд ли мелкая сошка станет что-либо подписывать, а к начальству нам не пробиться... 
   
   -- Вам и не надо больше ехать туда одним. С вами должен отправиться юрист, который задокументирует отказ в надлежащем виде. "ЦЕЮ" -- монополист территории, собственник. А собственник вправе решать, быть или не быть статусу секретности, выпускать или не выпускать продукцию. Если они выпускают хоть что-то, нужно проверить, платят ли они налоги. Возможно, это будет одной из зацепок. Возможно, нет. Сомневаюсь, что с этой стороны у них что-то не подчищено. Ладно, это не столь важно. Важно другое -- изучить все права, которыми обличены представители Союза археологов. Это ведь государственное объединение, не так ли? 
   
   -- В общем, да. Но ни один государственный чиновник не имеет права проникновения на частную территорию без решения суда. Будь мы представителями властей, лазейка обязательно бы нашлась, это уж как всегда. Но властям начихать на это -- пока они не заинтересованы вмешиваться. Нужно вызвать их интерес к объекту, тогда, мне кажется, механизм заработает. 
   
   -- Ну, не тешьте себя иллюзиями. Если всё настолько ассимилировано с властями, что даже администрация срослась с вашим неприятелем, то доказать что-либо тому, кто и так всё знает о важности этой территории, невозможно. Это просто толочь воду в ступе, вот что я скажу... Здесь надо подходить иначе, просмотреть все ниточки. Работа грандиозная. И она будет очень дорого стоить, а за результат никто поручиться не сможет. Если вас устраивают такие условия, я в вашем распоряжении. 
   
   Гиадо долго и внимательно смотрел в лицо адвокату. Тот, в свою очередь, изучал его. Наконец профессор прихлопнул ладонью по крышке стола: 
   
   -- Решено. Мы уже можем составить контракт? 
   
   -- Да. Предоплата в пятьдесят процентов вас не смущает? 
   
   -- От какой цены? 
   
   -- Семьсот тысяч слотов. 
   
   -- Пожалуй, что мы потянем эту сумму. Триста пятьдесят -- сразу, триста пятьдесят -- после решения суда, верно? 
   
   -- Госпожа Теравин составит контракт, вы его прочтёте и определитесь. 
   
   Гэгэус предупреждал, что Эварст потребует за свою работу немаленькое вознаграждение. За триста пятьдесят тысяч слотов можно было приобрести шикарную машину или скромную яхту. За семьсот -- большой дом в хорошем районе. Но что поделать, ум и везение в этом мире ценятся на вес золота. Причём в прямом смысле. И если не объединить силы и не бросить их все отстаивать общие интересы, дело можно и не начинать. 
   
   Гиадо ознакомился с контрактом и выплатил Эварсту аванс. 

*** 
   
   Ведьма, как обычно, уже вертелась у порога. Журналист небрежно погладил её и пошёл к лестнице, но в полутьме коридора внезапно налетел на выскочившую из ванной Нэфри. Та испуганно вскрикнула и инстинктивно отпрыгнула назад, за дверь, заматываясь в полотенце. Нойро отвернулся, поприветствовал её. 
   
   -- Прости, прости! Это я от неожиданности... Уже можно, -- девушка вышла к нему. 
   
   Журналист по-прежнему не поворачивал головы. Полотенце мало что меняло, а смотреть на полуобнажённую Нэфри было чем-то из разряда провокаций. Он ведь знал, что за притяжением неминуемо последует отторжение, чему свидетельством были неоднократные их попытки сблизиться. Нет уж, лучше ровное и неэмоциональное общение -- последствия этого не так терзают душу и тело... 
   
   -- Ты поедешь со мной в Золотую Долину? -- спросила она, догадавшись о состоянии Нойро. 
   
   -- Что делать? 
   
   -- У нас там концерт. Я могла бы найти тебе место в зале... 
   
   -- Ты хочешь, чтобы я поехал? 
   
   -- Мне нужна твоя поддержка... 
   
   Хотя какая там его поддержка... Помощь нужна ему... 
   
   Он выглядел куда лучше, чем три дня назад. Явно начал приходить в себя. Нэфри чувствовала это и одновременно выправлялась сама. Это странно: ведь все силы она безвозмездно отдавала ему, целиком по собственному желанию... 
   
   Дожидаясь Нойро, девушка одевалась и красилась. Что-то, довлеющее над ними, приспустило удила, дало им короткую передышку. Может быть, время всё исправит? Они рядом, что ещё нужно? Вместе им будет легче справляться с невзгодами. Всё не так плохо, как казалось ещё вчера... 
   
   Тихо, как кошка, он вошёл к ней в комнату. Нэфри вздрогнула, почувствовав его спиной. Нойро стоял у двери, с мокрыми после душа волосами, на светлой коже правого плеча и ключицы розовели уродливые шрамы, мышцы, которыми она когда-то любовалась в сельве, заметно ослабли. Хотя и сейчас, со всеми этими недостатками, его фигура казалась ей безупречной. 
   
   -- Никогда не видел тебя в платье... -- слегка улыбнувшись и любуясь девушкой, сказал журналист. -- Ты замечательно выглядишь... 
   
   -- Спасибо. Это для выступления, -- Нэфри покраснела от удовольствия. -- Меня трудно заставить надевать такие вещи в обиходе. 
   
   -- Я заметил. 
   
   -- Ты звонил в Табис? 
   
   -- Да. 
   
   -- Как они? 
   
   -- Неплохо. Бабушка смогла устроить Веги в школу, чтобы та сдала экзамены... Мама... она плачет, -- выдавил он через силу и добавил: -- но в целом держится. Они переживают, как у нас здесь... 
   
   -- Прости... Это я втянула тебя во всё это... Никогда себе этого не прощу... -- Нэфри села и закрыла глаза. 
   
   -- Перестань, -- сухо ответил Нойро, не двигаясь с места. -- Раз так случилось, значит, это нужно. Подобное стечение обстоятельств не происходит просто так. Ты и сама прекрасно это знаешь. 
   
   -- Иногда мне кажется, что никому это не нужно. И, тем более, ни тебе, ни мне. Просто глупость какая-то, хаос... Что-то случается, случается, накручивается одно на другое. Я уже потерялась... 
   
   -- Я же говорил тебе, что ты сама не знаешь, что тебе нужно. Ты мечешься, бьёшься, получаешь синяки... 
   
   -- А ты? Ты -- знаешь? 
   
   Он промолчал. Нэфри договорила: 
   
   -- Ты тоже не знаешь. Мы как марионетки на ниточках... 
   
   -- Я -- знаю. И раньше всегда знал. Поэтому перестань заниматься самокопанием и самобичеванием. Вставай, пора ехать. 
   
   -- Нойро... Мне кажется, за время моего отсутствия с тобой произошло что-то страшное... Да, я знаю про Веги, но ведь всё обошлось... Сейчас им ничего не угрожает... Это произошло с тобой... Скажи мне. Я постоянно думаю об этом, безостановочно... 
   
   Молодой человек поглядел куда-то в сторону, снова перевёл глаза на неё: 
   
   -- Пора ехать. 
   
   И ушёл. 
   
   Нэфри невыносимо было бесконечное молчание рядом с ним. Она чувствовала себя чужой, он воспринимался ею чужим. Что они вообще делают вместе? Это какая-то грандиозная ошибка их судеб? Следствие проклятья?.. 
   
   Золотая Долина, где не столь давно Нойро посещал странное сборище в "Матоло", была районом богатых землевладельцев. Здесь можно было увидеть роскошные апартаменты зажиточных киарцев, первоклассные санатории с бассейнами и видом на залив Лань, дорогие рестораны, клубы, казино. Здесь находился и концертный комплекс "Алый закат", где сегодня вечером должны были выступать "Демиурги" -- не только перед зрителями, но и, как говорил Камро, перед какой-то серьёзной комиссией. И здесь должна была решиться судьба маленькой группы -- выйти ей или не выйти на профессиональную сцену. 
   
   Народа было предостаточно, но Нэфри быстро нашла журналисту свободное место. 
   
   -- Пожелай мне удачи! -- шепнула она, уходя. 
   
   -- Удачу нельзя желать, -- ответил Нойро, -- иначе она не придёт. Иди, всё будет как надо... 
   
   Он поймал Нэфри за ускользавшую руку, притянул к себе и поцеловал в ладонь. 
   
   -- Иди... 
   
   "Демиурги" в этот вечер превзошли самих себя. Нэфри и не ведала, какой огонь разгорался от её голоса в слушателях. Она просто пела. Она не желала удачи. Удача была сейчас ею самой. 
   
   -- Эту новую песню, -- тихо сказала девушка уже почти в самом конце выступления, -- я посвящаю... всем, кто ищет себя... свой мир... свой внутренний рай... 
   
   В стихах припева были такие строчки: 

Тебе меня видеть -- пытка, 

Не видеть -- пытка вдвойне... 
   
   Нойро зажмурился. Она понимала всё, заранее прощала, надеялась... Но никто не поручится за исход -- так сказал Элинор. 
   
   Не дослушав песню до конца, журналист ушёл из зала. Голос -- сильный, безграничный голос Нэфри -- догонял его... 
   
   Заводь была не так далеко отсюда, и через полчаса Нойро добрался до конюшен. Он упал в траву ничком и долго слушал своё прерывистое дыхание. Никого вокруг -- только пасущиеся кони, звёздное небо и тёмная река... 
   
   Над ухом кто-то фыркнул -- длинно, протяжно, обдавая горячей волной больное плечо. Молодой человек поднял голову. 
   
   Склонившись, над ним стоял громадный конь и бархатными губами перебирал складки на рубашке. 
   
   Это был Всполох, своенравный конь, вдруг решивший покинуть табун и явиться к бывшему хозяину. Тёмные глаза влажно сияли в свете полной Юто. 
   
   Нойро сел и обнял послушную морду своего любимца, стал перебирать пальцами колючий ёжик гривы, шептать ласковые слова, от которых рыжий скакун уже наверняка отвык. Жеребец постоял, тихо пофыркал и слегка развернулся всем корпусом, словно предлагая сесть себе на спину. 
   
   -- Куда уж мне теперь... -- грустно усмехнулся Нойро, даже не собираясь вставать с травы. 
   
   Всполох ждал, призывно кивая головой. Это не было совпадением: рыжий иноходец действительно приглашал журналиста. Нойро не утерпел и поднялся. Конь топнул копытом, с задором покосился выпуклым глазом. 
   
   Тело с отточенной лёгкостью, само по себе, взлетело на конский хребет. Оно вспомнило все движения. Оно никогда их и не забывало... 
   
   Летящей иноходью неукротимый Всполох снялся с места. Боль в теле не ощущалась: разве можно думать о помехах, когда перед тобой -- весь мир? Хотелось отвести руки, подставить лицо сухому горячему ветру... 
   
   Жеребец перешёл вброд узкий рукав реки и полетел в пустыню. В такт его бегу звёзды плавно покачивались в небесах. Нойро не смотрел на землю, ему хотелось туда, в высь. Не было проклятья. Не было страха. Не было самого Нойро Сотиса. Была лишь вселенная и они со Всполохом -- слившиеся воедино, в частицу мироздания... 
   
   Чёрная громада "ЦЕЮ" вылезла из-за горизонта, враждебная, разрушившая короткие минуты идиллии. Она влекла к себе, как порок. Обнадёживала, как тайна. А ещё оттуда доносилось дыхание самого Времени... 
   
   До Стены было ещё пару сотен шагов. Вот оно -- главное здание агизского монстра. 
   
   Совсем неожиданно ночь стала палящим днём. Нойро на рыжем скакуне смотрел через ветхий каменный заборчик на фасад древней постройки с колоннами, будто не было вокруг неё и в помине железобетонного кокона, будто глаза его проникли через столетие... Всадник и миф... 
   
   Раздаётся пушечный залп -- и вдруг древний храм начинает оседать, подламываются колонны. И теперь на его месте лишь клубы пыли, а в небо бьёт столб света... 
   
   Нойро стряхнул наваждение. Чёрная громада по-прежнему незыблемо стояла на тысячелетних песках Агиза. 
   
   Лёгкое движение ступнёй -- и Всполох уже несётся обратно, к родному берегу. Что-то непостижимое готовилось под этой луной. Конь чуял это не хуже всадника... 
   
   Плеск воды под копытами... Пригорок... 
   
   На пригорке сиротливо, обняв колени руками, сидит женщина. Нойро спрыгнул на землю и пошёл к ней: 
   
   -- Нэфри! 
   
   Она не шелохнулась. Журналист сел рядом. 
   
   -- Ты тогда... здесь... спросила... 
   
   -- Я помню... -- откликнулась Нэфри. 
   
   -- Знаешь, в тот момент я оторопел: как могла ты так обо мне подумать?! Как могло тебе прийти такое в голову?! А потом... -- он замолчал. 
   
   Девушка не торопила его, но вся сжалась, предчувствуя неведомую, но страшную развязку, разоблачительное признание. Ей теперь даже хотелось, чтобы он ничего и не говорил. 
   
   -- Тогда, вытаскивая Веги... я убил человека... -- выдавил Нойро. -- Я мог и не делать этого. Я и не сделал бы этого. Не знаю, что со мной происходит. Поэтому тот твой вопрос -- он жжёт мне здесь... -- он приложил руку к груди. -- Я боюсь, что становлюсь неспособным отвечать за свои поступки, контролировать их... Мне кажется, тебе лучше избегать меня. Чёрного во мне становится всё больше. К врачам с этим не обратишься, в церкви не помогли... Я сам навлекаю беду на всех окружающих. Я это чувствую очень отчётливо теперь... 
   
   -- Ты не так меня понял... -- Нэфри потянулась к нему, но журналист отстранился. -- Ты не так меня понял. Это глупости -- то, что я спросила. Мне предсказали смерть от руки мужчины. Что-то дёрнуло меня тогда за язык, всё пошло наперекосяк, и я до сих пор ненавижу себя за это. Я знаю, что ты здесь не при чём. Если мне и суждено быть убитой, то это будет кто угодно, только не ты. Я была под влиянием суеверного страха. Извини меня за те слова, пожалуйста. Постарайся их забыть. Я люблю тебя. И избегать тебя не могу, как ни гони... Всё или ничего... Пусть лучше пустота, чем иллюзия наполненности. Я так от неё устала... 
   
   Нойро положил голову ей на колени, медленно съёжился в комок, поджимая колени и руки. Так он мальчишкой любил лежать рядом с мамой, когда та читала ему на ночь... Нэфри привычно запустила руку в пряди его мягких светлых волос и подняла глаза на Юто. Всё или ничего... 

*** 
   
   Редакция бурлила уже третий день. Политобозревательница, конечно, считала виновным во всех дисциплинарных нарушениях именно выскочку-Сотиса, а потому, едва он появился на работе, с особым недовольством сообщила о звонке Гэгэуса. Ничем хорошим это не пахло. 
   
   Не дойдя до своего места, Нойро развернулся к двери. Сильно подурневшая кудряшка Пепти, которая нынче была совсем не кудрявой, да вдобавок ещё и в тёмных очках, поманила его в коридор. 
   
   -- Привет, Нойро. Ты уже в курсе, что выборы перенесли на целый месяц? Это ведь наверняка из-за твоей статьи... Все сейчас только это и обсуждают... 
   
   Приглядевшись, журналист различил на её скуле уходящий к глазу кровоподтёк. Пепти казалась подавленной, но вряд ли её состояние было связано с отсрочкой выборов -- политика девушку никогда не интересовала. Никак не прокомментировав новость, о которой, кстати, он ещё не знал (они до рассвета просидели с Нэфри на Заводи), Нойро отправился в кабинет Гэгэуса. 
   
   Директор взволнованно расхаживал по кабинету и потирал руки. 
   
   -- А, Сотис! Запаздываете! 
   
   -- Да, извините... 
   
   -- Да о чём вы! -- отмахнулся Гэгэус. -- Уже, наверное, знаете об отсрочке выборов? 
   
   -- Работа кисти Форгоса? 
   
   -- Без сомнений. Мы встретились с ним вчера. По его взгляду я понял: после выборов нам с вами несдобровать. Наёмные убийцы -- это самое простенькое, что может быть. Сотис, вы там, по своим каналам, случайно не знаете, Форгос знаком с "призывом"? 
   
   -- О чём шла речь? 
   
   -- О стратегии развития журнала. Скажу вам по секрету, жить "Калейдоскопу" осталось всего ничего. Хозяин недоволен всем. Скоро нас, скорее всего, прикроют или полностью сменят штат... 
   
   Нойро присел на подоконник: 
   
   -- И каковы наши дальнейшие шаги, мэтр Гэгэус? 
   
   Директор жизнерадостно прыгнул в своё кресло, оттолкнулся короткой толстой ножкой от пола и развернулся к журналисту: 
   
   -- Это уж от развития ситуации будет зависеть. Так всё шатко... Действовать придётся ступенчато, короткими перебежками, дыша в затылок друг другу. А поведёт нас адвокат Ри Эварст. Слышали о таком? 
   
   Нойро криво усмехнулся: 
   
   -- Нет. Я так понимаю, всё будет как в нудной игре-задачнике: найти десять дурацких шестерёнок, сорок никому не нужных рычагов, накормить ослика... 
   
   -- Н-да уж... Не без того. Но вернёмся к нашим ослам. Форгос велел вызвать на работу Самати... Видимо, жена вашего начальника решила срочно выздороветь. Так что держите ушки на макушке: он появится сегодня во второй половине дня. Постарайтесь запаролить всё, что у вас в компьютере, так, чтобы даже Рико не забрался. 
   
   -- Я не держу того, о чём вы говорите, на рабочем компьютере. И на жёстких дисках тоже не держу. 
   
   -- Ну и правильно. 
   
   -- Вы хотите сказать, что будете продолжать печатать компрометирующую информацию? И как это сделать, если Форгос теперь лично отслеживает всё, что идёт в типографию? 
   
   -- А для чего ж продолжать? И того, что было, хватит. Но пусть на всякий случай боятся. Меньше энергии будут тратить на травлю... Мне ведь Окити намекнула, что вам пришлось несладко и что теперь вся ваша семья в бегах. Могу я вам чем-нибудь помочь? 
   
   -- Нет, мэтр, не можете. 
   
   -- Ну так вот вам на всякий случай координаты нашего адвоката... 
   
   Нойро кивнул и пошёл к себе. 
   
   Не закрыв за собой дверь, он стремительно направился к столу Пепти: 
   
   -- Пойдём! 
   
   Та растерялась его приказному тону, но повиновалась. Журналист вывел её в холл, где сейчас не было ни единой души. 
   
   -- Сними очки! 
   
   -- Зачем? -- голос Пепти дрогнул. 
   
   -- Что это? 
   
   -- Это моё личное дело! -- упрямо выпалила она, но долго сдерживаемые слёзы выдали её и лишили последних сил; девушка осела в кресло, выхватила платочек и прижала к щекам, неловко забираясь под линзы очков. 
   
   -- Я не просто так спрашиваю, Пепти, -- он сел рядом, взял её за плечо. 
   
   -- Он меня ударил -- ты доволен? 
   
   -- Кто? 
   
   -- Мой новоиспечённый муженёк. Он давно уже ведёт себя как параноик, чуть ли не со дня свадьбы. Показывает -- мол, куда ты теперь денешься от меня... А вчера вообще как с цепи сорвался. Я прикладывала лёд, но не помогло... 
   
   -- Почему ты это терпишь? 
   
   -- А что прикажешь делать? Снова идти на поклон к подружке? Или к папаше в посёлок? Таби меня на квартиру уже не пустит: у неё два любовника, каждый день у неё по очереди ошиваются... Зачем я ей снова нужна? А отец ничем не лучше Граба -- так же руки распускает... 
   
   -- Почему бы тебе не снять квартиру и не развестись? 
   
   -- Мы с Таби пополам еле укладывались. Сейчас её ухажёры содержат, ей не до меня. А я не миллионерша... чтобы... -- замямлив вместо слов, Пепти со всей силы ткнулась лбом в его пораненное плечо. Нойро от неожиданной боли едва сдержал стон и прикусил губу. 
   
   -- Но так тоже нельзя... 
   
   -- Я знаю, что нельзя. Я ему... вчера... рассказала о пресс-конференции. Он матч смотрел, я ему помешала. Да ещё и на тебя он почему-то зуб точит... Как только твоё имя услышал, глаза кровью налились, начал обзывать меня последними словами, заорал, что с помойки меня, видите ли, подобрал, а я гуляю у него под носом... Я не выдержала, дала ему пощёчину. Он мне -- тоже. Только ему моя как слону дробина, а мне... вот... 
   
   -- Сколько вы уже женаты? 
   
   -- Три месяца... 
   
   -- Если он уже сейчас так с тобой обращается, а ты потворствуешь этому, то что будет потом? 
   
   -- А что мне прикажешь делать? Ты что, слепой? 
   
   -- Ты о чём? 
   
   Пепти отстранилась, развела руки, кивнула куда-то вниз, на свой живот: 
   
   -- Уже давно все заметили, кроме тебя. Я "залетела"... 
   
   -- О, Протоний! -- ругнулся Нойро. Вот откуда этот её непомерный аппетит и нездоровая полнота. 
   
   -- И, скорее всего, не от Граба, а от моего предыдущего парня... В том-то и проблема... 
   
   Журналист потёр лицо ладонью, лихорадочно соображая, чем ей помочь. Мысль пришла одна: 
   
   -- Но ведь можно как-то от этого избавиться... 
   
   На её личике проскользнула злость: 
   
   -- Ты и своим подружкам того же советуешь, да?! 
   
   -- Знаешь, я как-то не сталкивался с этим... Есть же элементарные способы избежать... 
   
   Пепти нетерпеливо перебила: 
   
   -- Ты такой разумный, самоуверенный! "Избежать"! Я тоже, когда узнала, об аборте подумала, не считай меня полной идиоткой. А потом выяснилось, что мне его делать нельзя. Врачи говорят, у меня больные почки, один раз сделаю -- и всё. Да теперь я и сама не хочу... 
   
   Нойро покачал головой. Вот уж не думал он, что разговор с сотрудницей и даже не близкой знакомой примет такой оборот. 
   
   -- Кто он такой -- этот твой муж? Ты про него ничего не рассказывала... 
   
   -- Рассказывала. Только ты никогда ничего не слушаешь, что происходит у тебя под самым носом. Я вообще удивляюсь, как ты стал журналистом... 
   
   Похоже, в представлении спортобозревательницы тонкости этой профессии заключались в собирании старушечьих сплетен о сотрудниках. 
   
   Перекипев, Пепти смягчилась: 
   
   -- Граб работает в "ЦЕЮ". Инженером... 
   
   -- В "ЦЕЮ"? -- машинально переспросил Нойро. -- Инженером чего? 
   
   -- Они же производят оптические приборы, откуда я знаю, что именно он там делает?! Это же секреты, секреты и ещё раз секреты! Совсем засекретились! Ты хорошо их продёрнул... Может, Граб из-за этого так взбесился, когда я упомянула тебя... 
   
   Ну ещё бы не из-за этого... Нойро, похоже, теперь для любого "цеюшника" станет чем-то вроде красной тряпки: помаши -- забодают насмерть. Пока не машешь -- бык стоит, будь эта тряпка хоть чёрная, хоть белая, хоть красная... 
   
   Он сунул руку в карман и вытащил ключи от своей квартиры: 
   
   -- Я там сейчас не живу. Мать и сестра -- тоже. Можешь какое-то время побыть у меня, потом что-нибудь подыщем... 
   
   Пепти посмотрела на него с некоторым недоверием: 
   
   -- Тебе это надо? 
   
   -- А тебе? -- Нойро по-прежнему держал ключи подвешенными на пальце перед нею. 
   
   -- Я... не знаю... 
   
   -- Решай... 
   
   Запиликал его мобильный телефон. "Ребусник" Асо Курас сообщил, что Нойро очень настойчиво спрашивает какая-то дама. За это время Пепти приняла решение и взяла у него ключи. Журналист поднялся и пошёл к редакции. 
   
   В коридоре переминалась с ноги на ногу крашенная длинноносая блондинка в летнем шёлковом костюме-"тройке" болотного цвета. Кожу её покрывал красивый курортный загар. Она была недурна собой, высокого роста, прибавленного каблуками. 
   
   -- Господин Сотис, не так ли? -- проворковала она, щуря глинистые большие глаза. 
   
   -- Да, я, -- Нойро открыл перед нею дверь в кабинет. 
   
   Блондинка замялась: 
   
   -- Мне хотелось бы поговорить с вами конфиденциально. 
   
   -- Да? В таком случае, с кем имею честь?.. 
   
   Он по привычке стал вслушиваться в себя -- не появится ли ощущение чего-то чёрного и колючего. Нет. Дама была нейтральна, как большинство. Как Пепти, проскочившая мимо них, как коллеги-журналисты, как Гэгэус, как Нэфри, как, видимо, и сам Нойро. 
   
   -- Я представитель корпорации "ЦЕЮ", штатный юрист. Эстарти Демос, к вашим услугам... 
   
   -- Почему же вы решили, что я в этих услугах нуждаюсь? -- холодно спросил журналист, убедившись, по крайней мере, в том, что в ближайшие минуты никаких "тонких" нападений с её стороны не предвидится, и посему несколько расслабившись. 
   
   -- Считайте, что это я прошу вас об услуге. Давайте отойдём в сторонку, чтобы не мешать людям... 
   
   Где она увидела людей в пустом коридоре в разгар рабочего дня -- вот вопрос. Нойро отлепился от стены, которую подпирал плечом, одновременно, на всякий случай, закрываясь от странной визитёрши. Они снова очутились всё в том же холле -- с пальмами, фонтанчиком и кожаной мебелью. Журналист сел не рядом с нею, на диван, а через столик, напротив собеседницы, в кресло. Несмотря на свою нейтральность, она ему очень сильно не понравилась. Причём ещё до того, как представилась. То ли из-за выщипанных бровей, которыми она столь сильно походила на красотку Честори, то ли из-за тонкой стервозной улыбочки. 
   
   -- Меня уполномочили сообщить вам, что вы как представитель прессы можете побывать на объекте и убедиться, что никаких секретов там не хранят. Может быть, тогда вы перестанете верить в сказки и публиковать дезинформацию? 
   
   Нойро поднял от удивления брови. Ему почудилось или она только что пригласила его в святая святых Агиза? Но следом за мимолётной эйфорией пришла здравая мысль: с чего бы это корпоративщикам суетиться и просто так запускать на свою суверенную территорию какого-то журналистишку? 
   
   -- Вы хотите сказать, что покажете мне и ТДМ, и принципы его работы? 
   
   Она сухо рассмеялась: 
   
   -- Вот снова вы о своём! Да оставьте вы, господин любезный, эти фантастические бредни! Не можем мы вам показать того, чего там никогда не было и чего ещё никто из смертных пока не изобрёл! Поразвлекали толпу -- и ладно. Ну что ж, что отныне ваш журнал отдаёт "желтизной"? Перетерпится-перемелется... Мы ведь все не застрахованы от ошибок... 
   
   -- Вы зачем сюда пришли, госпожа Демос? -- уточнил Нойро, снова откидываясь на спинку кресла. -- Вам нужно опровержение, я так понимаю? 
   
   -- В общем, нет. Руководство фирмы изъявило желание предоставить вам шанс своими глазами убедиться в том, что вы глубоко заблуждались... 
   
   -- И заодно покаяться в этом в следующем номере, -- договорил журналист. 
   
   -- Это вовсе не обязательно. 
   
   -- Ну как же, как же, -- он улыбнулся и поймал себя на том, что подобно Гэгэусу складывает вместе подушечки пальцев рук. -- Я как раз та величина, которую нужно уговаривать, подманивать и переубеждать... 
   
   -- Ваша ирония здесь ни к чему... 
   
   Тут Нойро разозлился: 
   
   -- Моя ирония?! Моя ирония вся вышла -- как раз тогда, когда ваши хозяева перебирали менее затратные способы воздействия! Чего проще затолкать в машину девочку-подростка, накачать её наркотиками и шантажировать затем глупого брата-журналиста? Или сбросить в кювет женщину, добиваясь от неё нужной информации об этих проклятых артефактах! 
   
   Демос наслаждалась его вспышкой: 
   
   -- Странно, что вы и эту выдумку не приплели в свою статью. Когда у людей всё чисто на душе, они фантазируют вволю... Ведь правда? Вы со мной согласны? 
   
   Журналист посмотрел ей в глаза, вынул из нагрудного кармана блокнот и что-то написал. 
   
   -- Что вы записываете? -- насторожилась блондинка. 
   
   Он выдернул листок со своими каракулями, протянул ей: 
   
   -- Это телефон моего адвоката. Все вопросы и предложения я буду рассматривать через него. До встречи в суде. Приятно было познакомиться. 
   
   Нойро поднялся и отправился на своё рабочее место. 
   
   Эстарти бросила взгляд на записку: "Ри Эварст, адвокат"... Посмотрела вслед журналисту и скомкала листок в руке. 

*** 
   
   Нэфри снова ждала Нойро в машине на стоянке. Он вот-вот выйдет. Пусть это смешно со стороны -- девушка бегает за парнем. Пусть кому-то покажется унизительным. Плевать. Плевать на эти "стороны", на "кого-то". Она не понимала, что с нею творится. Это было сильнее неё. 
   
   Он вышел не один, а с какой-то женщиной, и оба направились к машине. Небольшого росточка, пониже самой Нэфри, та была какая-то замученная, с синяком под глазом (его не скрывали даже тёмные очки), неухоженная, в некрасивом платье, которое только подчёркивало расползшуюся талию. 
   
   -- Привет, -- Нойро наклонился к Нэфри через окно и поцеловал в щёку. -- Это Пепти, моя коллега, она пока поживёт у меня. Я покажу ей дорогу. Не стал тебе говорить с работы, прости... Доберусь сам, попозже... Ладно? 
   
   -- Не ладно. Садитесь в машину, -- распорядилась девушка. 
   
   -- Мы не хотели вас утруждать... -- нерешительно пролепетала Пепти. 
   
   -- Ну я же сказала: садитесь! 
   
   Нэфри поглядывала на неё в зеркало заднего вида, однако ничего не спрашивала. Ситуация была ей не понятна, но Нойро пока не вдавался в объяснения. Неуловимым, но ревнивым женским чутьём девушка угадала, что Пепти он не безразличен. По крайней мере, когда-то был. Она не знала, откуда пришла такая уверенность. От этого её неприязнь к журналистке только усилилась. 
   
   -- Я подожду, -- сказала Нэфри, останавливаясь у подъезда и чувствуя себя в дурацкой роли супруги, караулящей муженька-гуляку. Так, по крайней мере, могло показаться этой Пепти. Да и ладно. Тоже плевать. Пусть думает, что хочет. 
   
   Девушка исподлобья посмотрела, как они вошли в подъезд. 
   
   На ступеньках они догнали поднимавшуюся соседку Гинни, мамину задушевную подружку. 
   
   -- Здравствуй, Нойро! -- просияла она, впиваясь глазами в Пепти и досконально изучая новую персону с головы до ног. -- Давно тебя не было видно... 
   
   -- Добрый вечер, -- ответил журналист, проходя мимо. 
   
   Он проконтролировал, получится ли у Пепти открыть замки. Улыбнулся, когда сотрудница замерла, прочитав записку-шутку (однажды они с Веги, балуясь, написали и пришпилили к внутренней двери: "Не забыть снять с пульта!", и с тех самых пор изрядно пожелтевшая бумажка так и болталась там на кнопке; помнится, мама была очень удивлена). 
   
   -- Проходи, проходи! 
   
   -- А какой код? -- шепнула спортобозревательница. 
   
   -- Никакой. У нас нет охраны. Это мы с сестрой в детстве подшутили над мамой. А потом всем понравилось. 
   
   -- Весело... Но мне как-то неудобно, Нойро... Ставлю тебя в неловкое положение. Девушка твоя, по-моему, обиделась... 
   
   -- Она поймёт. Осмотрись здесь и отдыхай. С вещами решим потом. 
   
   -- Спасибо... 
   
   -- Вот тебе ещё один телефон, если что. Звони. 
   
   Он закрыл дверь и сбежал по ступенькам. 
   
   Нэфри выслушала его рассказ. Всё было гладко, и при этом что-то занозой сидело в душе. Конечно, он ведь при самой первой встрече с нею не преминул вспомнить эту Пепти. Из-за фамилии, вроде как. Чувствуя, что делает глупость, Нэфри через силу, но всё-таки спросила: 
   
   -- Она -- твоя прежняя... подруга?.. 
   
   -- Почему ты так решила? 
   
   -- Ты принимаешь такое участие в её судьбе... 
   
   Нойро засмеялся, обнял её, встряхнул: 
   
   -- Обещаю, что от встреч со своими прежними подругами я тебя оберегу. Это не так сложно, потому что они прежние. Э-эй! Посмотри на меня! 
   
   Нэфри, наоборот, отвернулась и завела машину: 
   
   -- У тебя ещё поработать шофёром, или мы можем ехать домой? 
   
   Он развеселился. Её неожиданное проявление ревности, почти детской, неумело скрытой, было таким забавным и приятным... Нойро забыл даже, что хотел рассказать ей о визите Эстарти Демос. 
   
   -- Сегодня в одиннадцать с четвертью прилетает мама, -- сообщила Нэфри. 
   
   -- Значит... 
   
   -- Ничего не значит! Что, переживаешь за свою протеже? Мама в курсе, что ты здесь. Здесь ты и останешься. Мы взрослые люди... 
   
   -- Угу. Один взрослый человек уже сидит рядом со мной и накручивает себя... Понимаешь, у меня тётка, папина сестра -- та, что в Табисе -- пережила что-то подобное Пепти... Сломала себе жизнь, теперь одна. Не одна, конечно, с родителями, но это не то... А у Пепти и родителей-то толком нет... 
   
   -- Да поняла я тебя давно, не надрывайся! Но всё равно ты ей нравишься, это заметно... 
   
   -- Тьфу ты, Святой Дейтерий, детский сад какой-то! -- Нойро хлопнул себя ладонью по коленке, в душе смеясь. 
   
   Он торопливо ловил и прятал поглубже в сердце эти короткие мгновения передышки -- от всего, что вне этой машины, что вне их двоих, сейчас действительно двоих, пусть и на невероятно малый промежуток времени. От этого "чего-то там", сверху, над головой, что потеряло нынче бдительность, задремало, оставило его в покое. Солнечными мгновениями нужно дорожить. Неважно, сколько осталось и осталось ли. Просто ценить то, что раньше он считал естественным и даже не всегда замечал... Дурачества, подшучивания, смешные и трогательные глупости... Их теперь осталось так немного... 
   
   Когда они вошли в дом, телефон разрывался трелями. 
   
   -- Сними с пульта! -- попросила Нэфри и побежала к трубке. -- Это тебя! Твоя мама из Табиса! Бегом! Я сама сниму! 
   
   -- Уже отключил... Да, мам, привет! 
   
   -- Нойро, что это за женщина у нас в доме? 
   
   -- Нэфри. Это я у неё в доме... 
   
   -- Нэфри я знаю, не путай меня. У нас в квартире! 
   
   -- А зачем ты туда звонила? 
   
   -- Потому что думала, что ты ещё там. 
   
   -- Почему ты так решила? 
   
   -- Меня разыскала Гинни и сообщила, что ты приехал с какой-то девицей. Почему ты её там оставил? 
   
   -- Это Пепти, мы с нею работаем. Я тебе при встрече объясню, -- Нойро снова стало смешно: ситуация походила на обыгранную уже не раз в старых комедиях сцену путаниц и недомолвок. Он даже не разозлился на сплетницу-соседку. Более того, он знал свою маму и предугадывал, о чём она сейчас будет расспрашивать. Она и спросила: 
   
   -- Гинни сказала, что эта... как её? Пепти?.. что она, похоже, в положении... 
   
   -- Да, мам. Нет, мам. 
   
   -- Что -- нет?! 
   
   -- Ко мне её ребёнок не имеет никакого отношения. 
   
   Госпожа Сотис даже запнулась на полуслове. Угадал. 
   
   -- Тогда зачем ты её привёл? Она замужем? 
   
   -- Да, мам. 
   
   -- Нойро! Тебе мало неприятностей? Тебе там, я смотрю, сильно весело? 
   
   -- Мам, извини, давай поговорим при встрече. Не волнуйся, всё в порядке. А вот Гинни не надо было сообщать, где ты находишься. 
   
   -- Святой Дейтерий, а где же ещё я могу находиться, если меня нет в городе! С тобой точно всё в порядке? 
   
   -- Да, мам... 
   
   Нэфри, подбоченившись, с улыбкой наблюдала за его гримасничаньем для неё. Всё это сопровождалось вполне серьёзным "да, мам", "нет, мам"... Неужели, неужели это тот Нойро, по которому она так соскучилась? Неужели он возвращается? Она взглянула на часы. Скоро нужно ехать в аэропорт за своей мамой. Хоть бы время не бежало так быстро! 
   
   -- Мам, я тебя люблю. И Веги. Всё будет хорошо, не переживайте... 
   
   -- Ты хоть звони, отмечайся... -- устало попросила госпожа Сотис. -- Чтоб мы знали, где ты и что с тобой... 
   
   -- Хорошо. Пока. Целую. 
   
   Нойро положил трубку. 
   
   -- Все мамы одинаковы, -- заметила Нэфри. 
   
   -- Моя сегодня не сильно старалась. Будь она поближе, я стоял бы навытяжку ещё часа полтора. 
   
   -- Наверное, мы и правда всегда останемся для них детьми... Банальность, а как жизненно... Знаешь, а я ведь в детстве очень сильно обижалась на неё за то, что родилась девчонкой. 
   
   -- Почему?! 
   
   -- Тебе не понять. Ты ведь не рождался девчонкой... 
   
   -- Как знать. Есть такая штука -- реинкарнация... 
   
   -- Перестань шутить! Пойдём перекусим. Мне скоро маму встречать, а я целый день не ела... 
   
   И Нэфри убежала на кухню. 
   
   -- Да я и не шутил... -- пожал плечами Нойро. -- Наверное... 

*** 
   
   Вим Лара была простым клерком в паспортном бюро при консульстве Франтира. С восьми утра и до пяти вечера она отсиживала на рабочем месте за стеклянным окошком, видя перед собой череду пасмурных лиц, разрешая различные возникающие с клиентами конфликты и считая дни до отпуска. Так она жила уже восемь лет, а продвижения по службе у неё не предвиделось. 
   
   В тот день она зачиталась и обнаружила, что пересидела положенный срок на двадцать три минуты. Здание постепенно пустело, коллеги давно прикрыли свои окошки и разбежались по домам. "Хоть бы сказали!" -- с досадой подумала Вим и стала собирать свою сумочку, раздумывая, сказать завтра об этом шефу, чтобы тот отпустил её пораньше, или не говорить. 
   
   Внутри возникло какое-то странное чувство -- предвестие необычного события. И смутное подозрение, что она не выполнила чего-то, что должна была сделать. Это вселило в неё тревогу. Для чиновника её ранга такие огрехи непозволительны. Здесь почти за каждый сделанный шаг отвечаешь своей свободой. Она сверилась с графиками, заглянула в картотеку. Нет, похоже, всё в порядке... 
   
   И тут увидела идущего по коридору мужчину. Очень просто одетого. Ничем не приметного. Но чтобы так завладеть её вниманием, другой на его месте должен был бы надеть нечто аляповатое, раскрасить лицо или сотворить со своей внешностью еще что-нибудь выходящее из ряда вон. А этот завладел, причём сразу и без всяких экспериментов со своей внешностью... 
   
   Вим выпрямилась. Рука, готовая прикрыть окошко, замерла на полпути. 
   
   В позе и глазах мужчины не было ничего, что роднило бы его с другими посетителями -- ни растерянности, ни изъявления просьбы, ни призыва о помощи, мол, куда бы мне обратиться по такому-то вопросу. Так, как он, держатся начальники, хозяева, вдоль и поперёк знакомые с порядками в этом учреждении. А ещё Вим почувствовала, что ей во что бы то ни стало хочется угодить этому -- конкретно этому -- человеку. 
   
   -- Господин! -- окликнула она его. 
   
   Мужчина оглянулся и верным шагом прошёл к ней. Вим рассмотрела его поближе. Высок, ладен, средних лет, которые выдавало не лицо, а проседь в длинных волосах и непонятная тоска в серо-стальных глазах. 
   
   -- Здравствуйте, -- сказал он с лёгким, не привычным для её слуха акцентом. 
   
   -- Вам нужно восстановить паспорт, -- договорила за него женщина, забыв удивиться, откуда у неё возникла такая уверенность; нет, для Вим всё было естественно, как привитый за годы службы навык сдавать своё рабочее место под охрану. 
   
   Мужчина тоже нисколько не удивился, будто этого неминуемо ждал. 
   
   -- Совершенно верно. Я кемлин. Моё имя Кристиан Элинор, и паспорт мне необходим как можно скорее. 
   
   Вим взглянула на часы. Ей очень хотелось услужить этому мужчине из далёкой страны. Её цель проходила через кабинет шефа. 
   
   -- Пойдёмте, я проведу вас к начальнику. 
   
   Если бы она сказала это в присутствии коллег, завтра ей грозил бы строгий выговор. Поэтому госпожа Лара, скорее всего, ни за что бы не сказала подобного при свидетелях. Но кемлину помочь было насущно необходимо. Именно этому кемлину. 
   
   Вим поднялась, чуть заторможенно сложила в папку листки со стола и повела Элинора по коридорам бюро. Узнавая сотрудницу, охранники безропотно пропускали их. Она же думала лишь об одном: как убедить начальника написать резолюцию, которая разрешит иностранцу получить временный паспорт взамен утерянного. 
   
   -- Вы потеряли документы в той авиакатастрофе? -- спросила Вим, вспоминая, как год назад недалеко от берегов Рельвадо разбился самолёт. 
   
   -- Да. Я археолог. Из Киара. 
   
   Госпожа Лара удовлетворилась этим ответом, как будто он прояснял исключительно всё. Для неё, конечно, прояснял... 
   
   Начальник, господин Тольм, был на месте. Вим постучалась и тут же вошла. Он удивлённо поднял голову, несколько секунд глядел через плечо подчинённой -- туда, где стоял кемлин. 
   
   -- В чём дело? 
   
   -- Сегодня прекрасная погода для рыбалки, -- произнёс Элинор, подошёл к столу изумлённого Тольма и разглядел фотографии в рамочках. -- Красивая яхта. У меня тоже была похожая. Сколько узлов делает ваша? 
   
   -- Четыре... При хорошем попутном ветре бывает пять... 
   
   -- Господин Элинор по поводу документов хотел обратиться... -- нерешительно вставила Вим. 
   
   -- Ступайте, ступайте, я вас вызову! -- отмахнулся начальник и снова повернулся к Элинору. -- А ваша?.. 
   
   Немного ошарашенная, Вим вышла из кабинета, а за спиной раздавался бархатистый баритон археолога: "...и тут, представляете, у меня обрывает стаксель-фал..." 
   
   Тольм позвонил ей через полчаса: 
   
   -- Зайдите за резолюцией, Лара. Документы должны быть готовы к завтрашнему дню... 
   
   -- Будет сделано, шеф! -- бодро отозвалась женщина, забыв про то, что пересидела на работе уже почти на целый час. Ничего, зато как они помогли такому обаятельному человеку!.. 
   
   В коридоре они встретились с уходившим Элинором. Кемлинский археолог улыбнулся и пожал Вим руку: 
   
   -- Благодарю вас, госпожа Лара... 
   
   Она опустила глаза, посмотрела на приколотую к груди плашку со своим именем и должностью, засияла: 
   
   -- Что вы, не за что! Разве только поделитесь секретом, как вам удалось найти общий язык с господином Тольмом? Он такой нелюдим, от него слова не добьёшься... 
   
   Кемлин мягко коснулся её локтя: 
   
   -- Как-нибудь обязательно поделюсь... Но не сегодня. У меня очень мало времени... 
   
   -- Конечно, я понимаю, что у вас очень много важных дел! Завтра к четырём часам дня всё будет готово... Прописку оформите уже по возвращении на родину, здесь этого мы сделать не сможем... 
   
   -- Увидимся завтра... 
   
   Лара нисколько не сомневалась, что проблем с оформлением паспорта не будет. Все инстанции обычно ссылались на них, а они -- на все эти инстанции. Если хоть где-то порочный круг разрывался одобрением кого-то из чиновников, все остальные, как по приказу, начинали одобрять тоже. Проверять и перепроверять -- это, возможно, в других странах и делают более добросовестно, но не во Франтире. Здесь правая рука очень туманно представляла себе, что делает рука левая даже в стенах одного учреждения, что уж говорить о разных ведомствах. Шлёпнул, не глядя, печать на бланк -- и следуй дальше по коридору. Была бы только сопровождающая бумажка с нужными штампами... 
   
   На следующий день Вим приняла посетителя из Кемлина вне очереди и весьма радушно. Она вручила ему аккуратно заполненный и заверенный по всем правилам паспорт. 
   
   -- Большое вам спасибо, -- сказал Элинор. -- У вас так хорошо обращаются с клиентами! Вы просто клерк от бога, госпожа Лара. Всего вам доброго! 
   
   Толпа притиснутых к окошкам граждан проводила его негодующими взглядами, ропща и толкаясь между собой, но расступаясь перед ним. 
   
   -- "Хорошо обращаются"! Надо ж было такое придумать! Это у нас-то?! 
   
   -- Третий день хожу ради одной закорючки! 
   
   -- А я месяц не могу прописку оформить!.. 
   
   Вим с сияющей улыбкой целый день любезно общалась с посетителями. Углядев странного клерка, который вместо того, чтобы рычать на клиентов, мило с ними беседует, граждане плавно переместились от остальных окошек к ней. Рознь в очереди как-то сама собой затихла. Все затаив дыхание отсчитывали, сколько ещё счастливчиков, одаренных вежливым обращением, отошло от паспортистки. Освобождённые от дел сотрудницы первое время поглядывали на неё как на блаженную и тихонько перешёптывались, мол, видимо, у Вим Лара этой ночкой было славное свидание. Потом им это надоело, и каждая занялась собой -- одна красила ногти, другая подправляла причёску и макияж, третья вытащила из ящика вязание. 
   
   Рабочий день закончился большим тортом, который преподнесли усталой, но счастливой Вим благодарные и хорошо отдохнувшие коллеги. А господин Тольм благополучно уехал тем же вечером на все выходные на рыбалку, в бухту Хуран, где его ждала белоснежная красавица-яхта. 
   
   Всё вошло в привычное русло с понедельника, но об этом -- как-нибудь в другой раз... 

3. Процесс 
   
   Ри Эварст вместе с археологами приехал к воротам "ЦЕЮ" на внедорожнике Йвара Лада. Кроме адвоката, Мартиуса и Лада, в машине находилось двое киарцев, приглашённых Эварстом в качестве свидетелей. 
   
   Оставив внедорожник у небольшой скалы, уступом нависавшей над подъездной дорогой, процессия направилась к проходной. 
   
   После их звонка прошло долгое время, прежде чем к окошку бронированных ворот подошёл охранник в военной форме. 
   
   -- Кто такие? -- не слишком приветливо буркнул он. 
   
   -- Доброго дня вам, -- проворковал в ответ Эварст. -- Не знаю, к сожалению, вашего имени, но нам необходимо пройти на вашу территорию. 
   
   Охранник захлопнул окошко. Не дождавшись никакого результата, Лад по кивку юриста снова нажал кнопку звонка. Свидетели, обливаясь потом под палящим солнцем, переминались с ноги на ногу и гадали, за каким Протонием их сюда занесло. 
   
   На сей раз заслонка поднялась чуть быстрее: 
   
   -- Это частная территория. Вход только по пропускам. 
   
   -- Так выдайте нам пропуска, любезный, -- ответствовал адвокат. 
   
   -- Не имею таких распоряжений. 
   
   -- Постойте! Тогда кто может нам выдать соответствующие документы? 
   
   -- Не знаю. 
   
   -- Как же так? Вы ведь должностное лицо этой фирмы, не так ли? 
   
   -- Я ничего не знаю, уходите. 
   
   -- Мы будем звонить до тех пор, пока здесь не окажется компетентный сотрудник. Я представитель юридической конторы "Ориваро", член коллегии адвокатов Ри Эварст. Со мною два представителя Союза археологов Кемлина и два частных лица, приглашённых сюда в качестве независимых свидетелей. Это уже повторный визит. Если вы сейчас откажетесь от общения с нами, я имею полномочия зафиксировать это и предъявить в надлежащую судебную инстанцию, что может впоследствии негативно для вас сказаться на вынесении решения. Если вы желаете недоразумений с вашим начальством, любезный, -- ещё раз прошу прощения, вы не изволили представиться, -- то можете сейчас снова захлопнуть это ваше окошко. Итак, мы уезжаем?.. 
   
   -- Стойте здесь и прекратите звонить. Ожидайте... -- ответили из-за ворот и снова уронили заслонку. 
   
   Археологи и адвокат переглянулись. Эварст неторопливо извлёк из кармана платок и промокнул лоб. У свидетелей вид был совершенно измученный. 
   
   Прошло ещё около пяти минут. Наконец ворота слегка отъехали, выпуская бледного, как лунь, полного мужчину в очках. На нём был лабораторный белый халат, наброшенный поверх одежды -- невзрачного дешёвого летнего костюма. 
   
   -- Я слушаю вас, -- устало сказал мужчина. 
   
   -- С кем имею честь, позвольте? 
   
   -- Эйгиль Бейзтах, управляющий. А вы кто, господа? 
   
   Эварст представился и представил своих спутников ещё раз, затем быстро пометил что-то в своём блокноте. Тем временем Йвар Лад изложил свои требования насчёт того, чтобы представителей науки пропустили на территорию корпорации. Мартиус со скукой взирал на это представление, свидетели же, напротив, оживились, наивно рассчитывая на чудо -- допуск к самому загадочному объекту века. 
   
   Чуда не случилось. Бейзтах бесстрастно сообщил, что начальство в отъезде, а сам он пропускать на территорию посторонних не имеет права. 
   
   -- Хорошо, -- ласково заулыбался адвокат. -- В таком случае распишитесь вот на этом документе. 
   
   Управляющий с неприязнью поглядел на бумагу: 
   
   -- Что это ещё такое? 
   
   -- Акт о вашем отказе удовлетворить требования господ учёных. Здесь и здесь будет стоять ваша подпись, здесь и здесь в вашем присутствии распишутся свидетели -- и мы мирно разойдёмся... 
   
   -- Не буду я ничего подписывать. И прекратите сюда ездить. Если собираетесь подавать в суд -- подавайте, -- мужчина повернулся и шагнул за ворота, которые тут же начали задвигаться. 
   
   -- Прекрасно, мэтр Бейзтах! -- спокойно сказал ему вслед Эварст. -- Ваш отказ и ваши слова также будут запротоколированы. Удачного дня. 
   
   Ворота грохнули о створку, отсекая Тайный Киар от гостей... 

*** 
   
   -- Итак, что мы имеем на данный момент... -- Ри Эварст раздвинул полы пиджака и сунул руки в карманы брюк. -- У нас есть отказ "ЦЕЮ" впустить нас на свою территорию. Принимая во внимание параграфы закона о частной собственности, они имеют на это полное право. Но!.. 
   
   Гиадо, Сокар и археологи слегка подались вперёд и невольно напряглись, внимая адвокату. А тот плавно поднялся со стола, на краешке которого сидел, подошёл к сейфу, вынул оттуда папку, распутал замусоленные завязки, извлёк копии каких-то, судя по оформлению, весьма старых документов. 
   
   -- Перерыть пришлось весь Киарский Архив. Вам, господа, повезло, что это сохранилось в неприкосновенности и что я обладаю доступом туда... Потому как тут обнаружилась одна немаловажная зацепка. Вот, взгляните. 
   
   Документы оказались контрактом на неограниченное по времени право пользования участком земли. Под соглашением стояла дата -- 18 декабря 1893 года, гербовая печать Киара -- лев со змеёй, а также подпись тогдашнего мэра города и трёх его помощников -- с одной стороны, и генерального директора корпорации "ЦЕЮ" -- с другой. Всё было нотариально заверено и соответствовало закону. Придраться было не к чему. На пяти листах излагались все права и обязанности собственника, который был полноправным хозяином на вверенной ему земле. 
   
   -- И где же зацепка? -- опомнился Сокар, у которого после изучения контракта начали опускаться руки; в похожем состоянии были и все остальные учёные. 
   
   -- Да, действительно, господин Эварст? -- подхватил Мартиус с новым лучиком надежды в глазах. 
   
   Эварст лукаво прищурился. 
   
   -- Так и знал, что вы не заметите. Обратите внимание на второй пункт в параграфе "Ограничения прав собственника". После абзаца "собственник несёт ответственность за экологическую безопасность своего производства". Ничего не замечаете? 
   
   Мартиус взял документ в руки и зачитал вслух: 
   
   -- "Собственник является полноправным хозяином своей земли и в случае необходимости волен закрепить за нею статус секретности"... звёздочка... "а также набирать штат по своему усмотрению и обращаться в правоохранительные органы в случае нарушения сотрудниками"... 
   
   -- Стоп-стоп! -- адвокат вскинул указательный палец: -- Звёздочка! 
   
   -- Ну да, сноска внизу документа: "В соответств. со ст. 333, п.5"... 
   
   -- Вот! Давайте-ка я вам зачитаю положение этой статьи в "Конституции Кемлинского государства" образца 1874 года, которая действовала на тот момент, -- Эварст вынул с полки тяжёлый старый том с бронзовым корешком и бронзовыми уголками, в которых были выгравированы замысловатые вензеля, аккуратно перевернул пожелтевшие страницы: -- Гм... Ага... "Частная собственность"... Статья 300... Вот! Статья 333, пункт 5. "Собственник выкупленной либо полученной в дар от государства территории является полноправным хозяином данного участка и в случае необходимости, условия которой предусматривает сам либо с компаньонами, волен закрепить за нею статус секретности. При этом собственник обязан ограничить свои права на введение секретности и предоставить допуск государственных чиновников на территорию в следующих случаях: а) при форс-мажорных обстоятельствах, как то: ураган, наводнение, землетрясение и прочие стихийные бедствия, -- если существуют подозрения или выявлены какие бы то ни было нарушения в использовании им земли и открыто расследование данных нарушений; б) вследствие обнаружения на данной территории месторождений полезных ископаемых, как то: нефть, газ и т.д. -- в том числе -- исторических ценностей, важных для общественности и государства"... 
   
   -- Господин Эварст, а что с современной Конституцией? -- вмешался Гиадо, который уже понял, к чему клонит адвокат. -- Мы можем опираться на её положения? Это ведь наверняка окажется главным в этом споре. 
   
   -- Нет, главным окажется не это. Но статья практически без изменений внесена в Конституцию образца 1960 года, действующую по сей день. Она изменила номер -- теперь это статья 380. И к ней добавлен подпункт, который слегка ужесточает все условия. Это подпункт об утаивании значимой для общества информации, в том числе исторического содержания, которое в дальнейшем может привести к неоправданной задержке развития этого общества. В контракте прошлого века эта юридическая закавыка была не более чем перестраховкой. Никто ведь всерьёз не предполагал, что на бесплодной земле пустыни может оказаться что-то полезное для государства. Но на всякий случай правительство, как видите, внесло поправочку в документ... И не напрасно. -- Эварст листал уже том современной Конституции. -- Ознакомился я также с Кодексом Союза археологов Кемлина. Статья 48 вашего Кодекса гласит о том, что вы являетесь правомочными представителями государства и в случае нарушения ваших законных прав имеете все основания обратиться за поддержкой в органы государственной правозащиты. Собственно, на этом и будет строиться наше с вами обвинение противоположной стороны. 
   
   -- Но ведь, обнаружив эту сноску, в современных документах "ЦЕЮ" наверняка подчистило условия, -- заметил Мартиус. 
   
   -- Нас это уже не касается, господин Мартиус, -- ответил Эварст. -- Суд будет рассматривать первоисточники. Причём в соответствии с 898 статьёй новой Конституции, где подробно изложены требования основываться на базе законов, которые имели силу во время составления и подписания тех либо иных договоров. 
   
   -- И их юристы об этом знают? -- продолжал молодой человек. 
   
   -- Разумеется, знают. 
   
   -- Тогда какой им смысл сопротивляться? Все козыри у нас! 
   
   -- Не скажите, господин археолог! Козыри-то как раз у них. У нас так -- козыришки. Мелочь. Но не в каждой игре тузы выигрывают... 
   
   -- Но почему же?! 
   
   -- Да потому что у них в юристах тоже не дураки сидят. Конечно, они просчитают, по какому пути мы поведём наши доказательства. И заручатся такими аргументами, что пробить их нам будет труднее, чем бронированные ворота корпорации. Придётся доказывать историческую значимость ваших находок на территории "ЦЕЮ". Они, в свою очередь, отрекутся от этих артефактов -- и всё. Никаких свидетельств того, что шкатулка и шары были найдены именно там, у нас нет... 
   
   -- Тогда, быть может, повести наши доказательства по другому пути? -- предположил Сокар. 
   
   -- У нас нет другого пути. Этот -- единственный. Да и то, видите, какой шаткий. Вот потому я и посоветовал вам первым делом связаться с Шарупаром и перечислить туда необходимую сумму. Кстати, что там слышно? 
   
   -- Они вылетают в Киар пятого июня, -- наконец заговорил доселе молчавший Лад. 
   
   Адвокат побарабанил пальцами по корешку новой Конституции: 
   
   -- Рискуете, господа. На пятое назначено слушание... 
   
   -- Самолёт прилетает в двенадцать по местному времени. В любом случае его пригласят не сразу. Иначе не получалось. Кстати, проясните ситуацию, мэтр: отчего так экстренно объявили дату и время разбирательства? Насколько я знаком с вашей юридической машиной, такие вещи тянутся месяцами... 
   
   -- Вот тут уж я вам ничего не смогу подсказать. Сам недоумеваю. Говорю вам абсолютно честно. А вас это по каким-либо причинам не устраивает? 
   
   -- Что вы, напротив! Но вот это-то и настораживает... 
   
   -- Расслабьтесь, мэтр Лад, расслабьтесь! Нет повода для волнения. Вы должны чувствовать свою правоту. Считайте себя хорошо подготовленным к экзамену студентом. Какой билет вы вытянете, неизвестно, но отвечать нужно с видом уверенным и непоколебимым. То, что так легко и быстро назначили слушание, должно вас не пугать, а радовать. Все правильные вещи происходят быстро и легко. Будем оптимистами. 
   
   -- Мэтр Эварст, -- снова подал голос Мартиус, -- а вы в курсе, кто будет защитником противной стороны? 
   
   -- Нисколько не сомневаюсь, что Эстарти Демос. Но её стиль работы мне известен, -- Ри Эварст усмехнулся, а потом всё-таки прибавил: -- Как и мой -- ей. 
   
   -- И что, она опасна? 
   
   -- М-м-м... Это несколько не тот эпитет... Эстарти достаточно сильна. И ещё за её спиной целый штат юристов корпорации. Её профессиональный стаж -- семнадцать лет. Проигрывала дела лишь дважды. Первый раз -- в 1963 году, ещё будучи "вольным адвокатом". Её наняли вести дело, от которого по определённым соображениям отказался я. Второй провальный процесс был связан с крупным скандалом в известной аристократической семейке. Демос была доверенным лицом супруга, но жене удалось отсудить себе детей и половину состояния, а всё потому, что симпатия народа была на её стороне. Я всегда твердил Эстарти, что нужно уметь выбирать подзащитных. Но девчонка меня не слушает. Слабая интуиция -- не самое лучшее качество для адвоката... 
   
   -- Тогда каковы же наши шансы добиться своего, мэтр? 
   
   -- При данном раскладе? Примерно пятьдесят на пятьдесят. Старик Юлан добился прямой трансляции и пригласил САФ, "Око Киара", "КАТА", радио "Политик", "Голос кемлинов", сузалский "Валаззо". А ещё, похоже, он решил одновременно устроить в зале суда и пресс-конференцию: будут представители из его журнала, из газет: "Информация", "Вечерний Киар", "Крылья истории", "Табис-пресса"... Боюсь, как бы люди из СМИ не перекрыли численностью количество простых слушателей... 
   
   -- И в суде согласились на подобную акцию? 
   
   -- Да. Не забывайте: на носу выборы. А народ сейчас политизирован, как домохозяйка со стажем. Ваши журналисты хорошо взболтали мозги публике. Я на днях видел митинг на площади у администрации. Девочки в рваных джинсах и мальчики с немытыми волосами. Плакаты, рисованные фломастером. Трогательно... 
   
   Учёные задумчиво покачали головами. Адвокат пытался убедить их, что суд -- театральное действо, условность, которая нужна лишь для проформа, но которую никак не обойти. Может, это было бы проще принять, не будь угроз и шантажа с противной стороны. 

*** 
   
   Ни у кого ничего не принимай. Ни за кем ничего не повторяй. Будь настороже. 
   
   Вечный кодекс войны. 
   
   С самого утра пятого июня площадь у киарского Дворца Справедливости была запружена транспортом. 
   
   На огромных ступенях центрального входа толпились сотни людей. Подъехавшие с аппаратурой телевизионщики тестировали свои камеры, снимая вылепленный на фронтоне здания герб Киара. Лев и кобра в их вечном противоборстве взирали друг на друга, расколотые похожим на молнию солнечным лучом. Киар Верхний и Киар Тайный... Вечные соседи. Вечные неприятели... 
   
   Ближе к одиннадцати подъехали адвокаты. Их машины остановились на парковке рядом. Юристы улыбнулись друг другу. 
   
   -- Утро доброе, господин наёмник! -- немного более слащаво, чем приличествовало бы в данной ситуации, проговорила Эстарти Демос. 
   
   -- Рад приветствовать, Эстарти. Ты сегодня хорошо выглядишь. Как настроение? Боевое? 
   
   Женщина понизила голос и уже серьёзно ответила: 
   
   -- Если честно, меня от них всех тошнит. Что ты принимаешь от тошноты? 
   
   -- Не забывай, мы с тобой в разном положении. Я сам выбираю своих клиентов, а ты выбора лишена. И потому я работаю с удовольствием, а ты -- только за деньги. 
   
   -- Зато за хорошие деньги! 
   
   Эварст развёл руками. Демос огляделась, оценивая масштабы готовящегося спектакля: 
   
   -- Ну что ж, вперёд! 
   
   -- А воистину вперёд! -- усмехнулся адвокат, и они чуть ли не рука об руку направились ко Дворцу. 
   
   Доверителем Эстарти был мужчина средних лет с совершенно белыми волосами -- либо седой, либо альбинос. Он стоял слева от массивных дверей в окружении нескольких парней в одинаковой одежде. Адвокатесса кивнула Эварсту и направилась к "альбиносу". Сам Эварст отошёл к группе учёных, взглянул на часы: 
   
   -- Самолёт не задерживается? 
   
   -- Диспетчер говорит, нет. Должен быть по расписанию, -- отозвался Йвар Лад, как всегда спокойный и невозмутимый. -- Мартиус их встретит. Вот, кстати, директор журнала... 
   
   Кругленький Гэгэус вразвалочку шествовал к ним через площадь. Рядом увивались репортёры, и было заметно, что внимание телевидения к его персоне директору льстит. Он просто сиял. 
   
   -- Приветствую, господа! -- бодро сказал он. -- Что, Сотиса ещё нет? Странно... 
   
   Адвокаты обеих сторон ушли во Дворец. 
   
   Тем временем Нойро, госпожа Исет и Нэфри, постояв в пробке на центральном проспекте города, решили свернуть на объездную дорогу. Нойро был ещё более молчалив, чем всегда. 
   
   Нэфри испытывала странное чувство. Это нельзя было назвать тревогой или страхом. Она словно смотрела на всех и на саму себя со стороны. Пытаясь объяснить себе, что происходит, девушка находила единственную удобоваримую аналогию. Подобные ощущения возникали у неё, когда ей приходилось исполнять какую-нибудь свою старую песню или читать книгу, от которой много лет назад была в восторге. Тогда это было для неё откровением, шагом вперёд, объяснением самой себе смысла жизни. Теперь -- слегка коробило от банальности азбучных истин, звучавших там. Она будто перешагнула что-то в себе и стала интересоваться чем-то большим, нежели затронула в то время в своих стихах или нашла в чьих-то романах. Впереди её манил ещё не ясный призрак нового открытия, смутные вопросы, на которые она пока не ведала ответов. Сегодня внутри неё происходило что-то непонятное, словно она уже давно прошла то, что ещё предстояло пройти. Нэфри никогда не участвовала в судебных разбирательствах, не давала показаний, не знала, как развивается процесс. Однако подспудно она уже заранее утомилась от суеты и условности будущего действа. Это не было шагом вперёд или разрешением важного вопроса. Суд был глупым и никчёмным препятствием, и оно, это препятствие, могло серьёзно помешать ответу на такой вопрос. Досада, усталость, понимание глупости и бессилие изменить то, что в её понимании давно где-то произошло -- просто они немного отстали во времени. Поэтому приходится останавливаться и в нетерпении ждать, глядя на себя саму со стороны... 
   
   Машину вёл журналист. Нэфри не понимала стиль его езды: он держался за рулём так, словно они никуда не торопились. Ей хотелось выскочить и бежать впереди машины, чтобы скорее объединиться с самой собой -- с той, будущей, Нэфри. А он вдруг сворачивал в самый неожиданный момент -- девушке и в голову бы не пришло свернуть здесь -- нырял в какой-нибудь двор и сокращал путь, который она одолела бы в объезд, но за счёт бешеной скорости. А ведь это мама, госпожа Исет, попросила Нойро сесть за руль. И теперь, довольная, наблюдала за его манипуляциями, прекрасно сознавая, что дочери уже невмоготу ждать, когда они приедут. Нэфри даже казалось, что у матери с ним куда больше общего, чем у неё, и от этого в глубине души было слегка обидно. Разве не он из всех коней на Заводи предпочитал неистового Всполоха? Разве не он ставил на кон свою жизнь, стремясь к цели? Как всё это совмещается в нём? Как его понять?.. 
   
   Конечно, все давно уже были в сборе и стояли на ступеньках Дворца Справедливости в ожидании начала процесса. Нэфри хотелось схватить за руки Нойро с мамой и тянуть их за собой, чтобы они хоть немного поторопились. 
   
   -- Ну что ты копаешься? -- вырвалось у девушки, когда журналист закрывал машину. 
   
   Агатти-Нэфри Исет насмешливо посмотрела на дочь и снисходительно прокомментировала для Нойро: 
   
   -- Смутьянка... 
   
   Он кивнул. В приливе детского раздражения Нэфри даже топнула ногой: 
   
   -- Да вы как сговорились! 
   
   -- Дитя моё, оглядись: ещё ничего не началось, все ждут. Тебе нравится топтаться в толпе и подогревать саму себя беспокойством? Тогда иди, не жди нас. 
   
   -- Я не люблю опаздывать! Не ты ли всегда требовала от меня пунктуальности, дорогая мамуля?! 
   
   Госпожа Исет спорить не стала. В это время из Дворца вышли адвокаты и направились каждый к своим доверителям. 
   
   -- Судьёй назначен Узир Карнакос, -- вполголоса доложил Эварст. 
   
   -- Оп-ля! -- откликнулся Гэгэус, пожимая руку Нойро. -- Сам Карнакос! Хороший знак... 
   
   -- А что это значит? -- спросила Нэфри. 
   
   -- Это значит, что дело заинтересовало президента, -- объяснил адвокат. -- Таким образом, он курирует наш процесс. И это хорошо тем, что у нас появился дополнительный шанс докопаться до истины. Нас вот-вот пригласят. Карнакос уже приехал. 
   
   -- А ты как считаешь? -- шепнула Нэфри, притягивая к себе Нойро. 
   
   Журналист выпрямился и пожал плечами. По его виду можно было подумать, что он равнодушен к происходящему. 
   
   Наконец в высоких дверях из золотисто-багрового дерева появился пристав, и все потянулись в здание. 
   
   Громада коридора давила собой входящих. Символика государства присутствовала здесь повсюду. Над входом в Зал Слушаний золотом сияла тиснёная на чёрном мраморе надпись: "Сила и истина". Створки украшал вырезанный по дереву герб Киара -- щит, увитый языками пламени со львом и змеёй на разбитом молнией поле... 
   
   Вначале в зал прошли работники телеканалов -- им предстояло смонтировать оборудование. И только спустя десять минут пригласили всех остальных, кроме будущих свидетелей. 
   
   -- Мне остаться? -- спросил Нойро у своего шефа. 
   
   -- Нет. Вы в первую очередь представитель прессы, Сотис, и только во вторую -- косвенный свидетель. Эварст сказал, что вы можете войти с остальными... 
   
   Нэфри напоследок сжала ему пальцы, а журналист слегка улыбнулся в ответ. Госпожа Исет и Гиадо также получили разрешение на вход. 
   
   Узир Карнакос с двумя помощниками по бокам сидели на возвышении в трёх креслах со спинками высотой в два человеческих роста. В спинках также были вырезаны гербы. Сплошные оскаленные клыки -- львов, змей... 
   
   На судьях были багровые с золотистым отливом мантии с широкими пелеринами. В правом углу, откуда просматривался весь зал, за компьютером восседал стенографист. В левом -- секретарь, который листал бумаги, не обращая внимания на происходящее вокруг. Судьи тихо беседовали, два звукооператора возились у президиума с микрофонами. Всё так обыденно, скучно, словно это сборище организовано по поводу простенького бытового скандала. И становилось непонятно -- к чему здесь вся эта помпа с телевидением, прессой, судьёй, назначенным главой государства... 
   
   Эварст уселся за одиночный столик напротив стенографиста, Демос -- перед секретарём. Подзащитные стороны распределились каждая за своим адвокатом. Секретарь оторвался от своего занятия, поднялся, подошёл к президиуму и объявил в микрофон, чтобы передние ряды оставались пустыми для прибывающих свидетелей. Впрочем, люди и без того рассаживались подальше от "арены сражений". 
   
   Адвокатесса по-прежнему переговаривалась с "альбиносом". Нойро смотрел на них минуты две, пока Демос не оглянулась и не одарила его ледяным взглядом. Её собеседник сделал в точности то же самое, и они продолжили общение. 
   
   Эварст выглядел расслабленным, озирался, изучал лица входящих и пейзаж за окном. Камера представителей САФ то и дело нацеливалась на него. 
   
   Нойро ощутил что-то очень тяжёлое, источник этой тяжести находился сейчас у двери. Журналист напрягся, по привычке закрылся "щитом", который в этой реальности представлялся эфемерным, но, как показывала жизнь, оберегал не хуже, чем в "третьем" состоянии. 
   
   В зал вошёл Самати, подёргивая своей голубиной головкой и подслеповато озираясь. 
   
   -- А его что принесло? -- вполголоса возмутился Гэгэус. 
   
   Нойро чуть не зашептал вслух: "Не сюда! Не сюда! Прочь!" 
   
   В глазах замреда мелькнула злость, когда он увидел журналиста. И пришлось ему сесть позади Демос и "альбиноса". Нойро перевёл дух. Чёрное, колючее в Самати едва не вызвало у молодого человека панику. Чёрное, колючее в нём самом всколыхнулось, сдавило затылок. Самати явился сюда по чью-то душу... 
   
   Спина Эварста излучала безмятежность, и Нойро, чтобы успокоиться, стал думать об адвокате, о том, что для него этот зал, наверное, дом родной, а эта атмосфера -- божественный нектар. Мысли постепенно пригладились, "чёрная звезда" скрылась. 
   
   Судья, пожилой и чем-то неуловимым похожий на президента Ноама, принял от секретаря толстую папку, перелистал, поднял голову и ударил молоточком в колокол на столе. В зале тотчас повисла гробовая тишина. 
   
   -- Объявляется слушание по делу Киарского института археологии и киарской корпорации "ЦЕЮ". Иск был подан господами Йваром Ладом, Кливом Мартиусом, Рато Сокаром, Нойро Гиадо, Нойро Сотисом и Нэфри Исет в Главный Государственный суд 23 мая 1977 года. Доверенным лицом истцов является господин Ри Эварст. Со стороны ответчика -- госпожа Эстарти Демос. 
   
   Адвокаты привстали, слегка поклонились залу и президиуму. 
   
   -- Прошу садиться... -- затем судья долго и монотонно зачитывал изложенные в исковом заявлении требования археологов, которые закончились кратким резюме: -- Итак, в соответствии с 5-м пунктом статьи 333 Конституции Кемлинского государства образца 1874 года, действующего на момент подписания контракта, на право владения землей в пользу представителей корпорации "ЦЕЮ", а также со вторым подпунктом статьи 380-й современной Конституции, требования истца являются правомерными и должны быть приняты к рассмотрению судом. Иск будет удовлетворён в том случае, если суду будут представлены доказательства государственной важности объекта, находящегося на спорной территории, и исторической ценности артефактов, которые, будем условно считать, обнаружены там. Итак, истец, вы подтверждаете ваши требования? -- судья воззрился на Эварста, и тот неспешно поднялся со своего места. 
   
   -- Да, ваша честь. 
   
   -- Присаживайтесь, истец. Ответчик! 
   
   Вместо Демос вызвался "альбинос". Судья не стал спорить: 
   
   -- Вы готовы согласиться с требованиями истца и принять мировую, ограничив статус секретности вверенного вам объекта? 
   
   -- Нет, ваша честь, -- надтреснутым голосом заявил корпоративщик. 
   
   -- Изложите причины вашего отказа. 
   
   -- Ваша честь, корпорация не признаёт доказательства, представленные истцом, соответствующими оглашённым здесь требованиям Конституций. Я уполномочен заявить, что на территории Агиза нет и не может быть исторических ценностей, равно как и указанных в статьях 333-ей и 380-й месторождений полезных ископаемых. В связи с этим мы отказываемся снять статус секретности и допускать на свою территорию посторонних лиц. 
   
   -- Хорошо. Присаживайтесь, ответчик. По существующим ныне законам, отражённым в статье 18-й новой Конституции, частному лицу, вступившему в спор с крупным предприятием, полагается фора. Посему истец имеет право выступить первым и представить имеющиеся у него доказательства. Суд готов выслушать его сторону. Прошу вас. 
   
   Эварст выпрямился и с ленцой, задавая тон дальнейшему процессу, заговорил: 
   
   -- Ри Эварст, родился 2 марта 1922 года в Плеодо. Ныне проживаю в Киаре. Являюсь представителем юридической конторы "Ориваро", членом коллегии адвокатов... 

*** 
   
   Гинни Фиго, соседка Сотисов, как всегда смотрела бесконечный сериал на телеканале САФ. Муж возился во дворе с машиной. И едва по экрану побежали заключительные титры, тут же возникла заставка, перекрыв неизбежный рекламный блок. А затем началась трансляция какого-то судебного заседания. Гинни переключилась на канал КАТА. Там было в точности то же самое, только с другого ракурса. 
   
   -- С ума все посходили! А куда, спрашивается, девали "Скандалистов"?! -- она схватила журнал с телепрограммой и принялась искать название телешоу, которое должно было начаться как раз сейчас. Но вместо "Скандалистов" КАТА анонсировало открытое заседание из киарского Дворца Справедливости по делу "КИА против "ЦЕЮ". 
   
   Гинни плюнула и хотела было идти на кухню, как вдруг увидела на экране соседского мальчишку, этого юного нахала, сына Гайти Сотис. Судья говорил какие-то малопонятные вещи, камера показывала то представительного мужчину на первом плане -- вроде как адвоката, -- то, вскользь, Нойро и ещё каких-то людей позади. Догадка радостью пронзила мозг госпожи Фиго. Она по пояс высунулась в окно: 
   
   -- Эй! Ятро! Поднимайся, тут такое!.. 
   
   Муж выглянул из-под машины. Редкие прохожие поднимали голову, ища глазами, кто это верещит на весь двор в тихий будничный день. 
   
   -- Чего надо? -- недовольно буркнул супруг. 
   
   -- Тут сынка Гайти показывают в суде! Ой, что творится! Иди, посмотри! 
   
   -- А чего показывают-то? 
   
   -- Заседание какое-то! Допрыгался, наверное! Натворил бед, вот и попался! -- злорадствовала Гинни. 
   
   -- Да не пойду я. У меня машина разобрана... 
   
   -- Сейчас в Табис позвоню, пусть полюбуются. Стоит матери за порог -- он тут сразу и дом терпимости из квартиры устроил, и в суд загремел! Говорила я Гайти -- непутёвый он... 
   
   -- Ты б хоть на всю округу не орала! 
   
   -- Вот я сейчас позвоню! -- Гинни нырнула в квартиру и бросилась к телефону: -- Алло! Алло! Мне бы Гайти! Гайти, ты?.. 

*** 
   
   Веги прилипла к старому бабушкиному телевизору. В Табисе было без двадцати пяти одиннадцать -- ровно час разницы с Киаром. Из столицы на всю страну шла прямая трансляция судебного заседания, связанного с древним городом кемлинов. Веги увидела брата, и ей стало легче -- вот он, живой, спокойный, даже выглядит теперь куда лучше, чем перед их с мамой отъездом. Здесь, в чужом городе, девочка сильно скучала по нему и по дому. Экзамены позади, делать совсем нечего... 
   
   Мужчина-адвокат как раз закончил говорить, и судья в красивой багровой мантии велел вызвать первого свидетеля. 
   
   В этот момент отчаянно затрезвонил телефон. У бабушки аппарат был старым, звонок -- дребезжащим. Они с мамой всегда подскакивали от него. Госпожа Сотис сняла трубку: 
   
   -- Да? Да, слушаю! Да, это я. Да-да! А, Гинни! Здравствуй! Да, смотрю. Да, вижу. Нет, что ты, ничего он не натворил. Понимаешь, это... 
   
   -- Ма-а-ам! -- протянула Веги. Святой Дейтерий и всё его воинство! Гиениха и тут их достала! 
   
   Мама понизила голос и начала объяснять соседке природу вещей. Девочка хмуро косилась на неё, затем тихонько выдернула штепсель из разъёма, продолжая с невинным видом взирать на экран. 
   
   -- Ой, что-то рассоединилось... -- госпожа Сотис без особого сожаления положила трубку. 
   
   В это время в зале суда выступал первый свидетель -- сухопарый загорелый дядечка в бежевой рубашке с накладными карманами. 
   
   -- Йвар Лад, 8 января 1929 года, проживаю в Киаре с рождения, являюсь профессором кафедры археологии при Киарском институте археологии, член Союза археологов Кемлина со дня его создания... 
   
   -- Господин Лад, вы утверждаете, что артефакты, описание и результаты анализа которых прикреплены к делу, найдены именно на территории "ЦЕЮ"? -- спросил судья. 
   
   -- Да, ваша честь, -- кивнул профессор. 
   
   -- Вы сами обнаружили находки? 
   
   -- Нет. Их предоставила мне госпожа Агатти-Нэфри Исет, -- Лад оглянулся и кивнул пожилой величавой женщине, в которой Веги тут же узнала маму Нэфри. -- А к ней они попали от дочери, Нэфри Исет, моей аспирантки. Она на свой страх и риск пробралась на закрытую территорию и нашла шкатулку с шарами. Возможно, это нарушение, но другого способа раздобыть доказательства у учёных не было... 
   
   -- Это несущественно, -- тотчас прервал его Карнакос. -- Кто санкционировал её проникновение на охраняемую территорию и предупреждали ли её о возможных последствиях такого шага? 
   
   -- Санкций не было. Нэфри действовала целиком на своё усмотрение. И, заметьте, сделала это не зря... 
   
   -- Об этом, господин Лад, говорить пока ещё рано, -- судья плавно махнул рукой, останавливая профессора. -- Суд предоставит ей слово. Госпожа Агатти-Нэфри Исет, пройдите к барьеру свидетелей. А вы, господин Лад, пока присядьте. Спасибо. 
   
   Мама Нэфри вышла на свидетельское место, выслушала дежурную речь судьи о караемости заведомо ложных показаний, затем представилась: 
   
   -- Агатти-Нэфри Исет, 5 мая 1913 года рождения, родилась в Киаре, доцент археологии, ныне нахожусь на пенсии. 
   
   -- Госпожа Исет, верно ли, что ваша дочь, Нэфри Исет, доставила вам находки? 
   
   -- Да, верно. 
   
   -- Она сообщила вам, где они были обнаружены? 
   
   -- Да. На территории "ЦЕЮ". 
   
   -- Она одна посещала эту территорию? 
   
   -- Да. 
   
   -- То есть, как понял суд, свидетелей тому, что аспирантка Исет нашла артефакты именно в "ЦЕЮ", не существует? 
   
   -- Я тоже так понимаю, -- невозмутимо согласилась госпожа Исет. -- У меня нет оснований не доверять дочери, но реальных свидетелей действительно нет. Полагаю, снарядить экспедицию для выполнения своей и без того опасной миссии она не могла... 
   
   -- Хорошо, этого достаточно, не будем оперировать допущениями, -- вежливо, но веско отклонил её замечание Карнакос. -- Что вы сделали с находками дальше? 
   
   -- Отнесла показать своему бывшему коллеге, Йвару Ладу, и с ним мы решили как можно скорее подвергнуть их экспертизе, чтобы доказать либо опровергнуть их ценность для отечественной истории. 
   
   -- Скажите, госпожа Исет, по вашему профессиональному мнению, могла ли обнаружиться подобная вещь не в Киаре, а где-нибудь в другом районе Кемлина или даже за его пределами? 
   
   -- За пределами государства -- вряд ли, но в самом Кемлине -- возможно, да. Многие артефакты находят под Плеодо, под Табисом, в Ифаве... 
   
   -- То есть, истинное местонахождение спорных артефактов до момента их обнаружения фактически неизвестно? 
   
   -- Фактически -- да. 
   
   -- Присаживайтесь, госпожа Исет. Благодарю. Господин Лад, прошу вас снова подойти к барьеру... 

*** 
   
   Судья наконец позволил Ладу сесть на место. Нойро напрягся, ожидая, кто будет вызван следом за археологом. Судьи посовещались, Карнакос кивнул и подвинулся к микрофону: 
   
   -- Прошу пройти на свидетельское место госпожу Нэфри Исет. 
   
   Девушка вошла в зал, огляделась, слегка вздрогнула, когда на неё уставился Самати. Нойро снова сконцентрировался и мысленно отсёк старика от Нэфри. Взгляд у той мгновенно прояснился, и она быстро прошла к барьеру. Замред с ненавистью оглянулся на подчинённого, но журналист не смотрел в его сторону. Адвокатесса и "альбинос", развернувшись, с нескрываемым любопытством изучали маленькую хрупкую аспирантку, из-за которой, по сути, и закрутился весь этот процесс. Помощники судьи с иронией переглянулись между собой, Узир Карнакос же взирал на новое лицо бесстрастно. Нойро представил, как прикасается к плечу Нэфри, которая стояла на возвышении спиной к нему, и ощутил, как что-то невесомое вцепилось в его руку, удерживая её -- так хватается за руку взрослого потерявшийся ребёнок. Журналист пожелал ей уверенности, и девушка заметно развернула плечи, выпрямилась, откинула голову. 
   
   -- Свидетель, назовите своё имя, фамилию, дату рождения, где родились, где проживаете и кем работаете или учитесь, -- разъяснил план её ответов Карнакос. 
   
   -- Нэфри Исет, родилась 15 сентября 1953 года в городе Са-Аса, Узлакан, с десяти лет и поныне проживаю в Киаре. На данный момент учусь в Киарском институте археологии, аспирантка, -- отчеканила Нэфри и замолчала в ожидании вопросов; Нойро чувствовал, что его невидимую руку она не отпускает, и слегка улыбнулся. 
   
   -- Госпожа Исет, каким образом к вам попала каменная шкатулка со сферическими предметами внутри? 
   
   -- Я извлекла её из подземной постройки очень древнего происхождения в ноябре прошлого года. 
   
   -- Где именно находилась эта подземная постройка? 
   
   -- Под одним из корпусов "ЦЕЮ". К западу от центральных ворот. 
   
   -- Каким образом вы узнали о том, что шкатулка спрятана именно там? 
   
   -- Я не знала, что я там найду. Я хотела найти хоть какое-то доказательство существования древнего города кемлинов под корпорацией, и мне это удалось. 
   
   -- Получается, что артефакты вы обнаружили совершенно случайно, не так ли? 
   
   -- Да. Я не искала именно эти артефакты. 
   
   -- Вы с первого взгляда определили возраст шкатулки? 
   
   -- Нет. Мы с мамой отдали её в лабораторию, и уже там по вкраплениям краски, изготовленной на растительной и животной основе, радиоуглеродным методом удалось установить, что шкатулка не моложе семи тысяч лет. Шары продатировать с такой точностью не удалось. 
   
   -- Ваша честь, разрешите вопрос свидетелю! -- поднял руку Эварст. 
   
   -- Пожалуйста, господин защитник. 
   
   -- Как, на ваш профессиональный взгляд, госпожа Исет, не может ли шкатулка быть более древнего происхождения, а краска -- нанесённой именно семь тысяч лет назад на уже готовый, но не расписанный предмет? 
   
   -- Да, может. Но с точностью позволительно говорить лишь о семи тысячах лет... 
   
   -- Но и это немало, вы не находите, уважаемый суд? -- и адвокат сел на место. 
   
   Мгновенно отреагировала Эстарти Демос: 
   
   -- Я могу задать вопрос свидетелю, ваша честь? 
   
   -- Пожалуйста, госпожа защитник. 
   
   Адвокатесса поднялась и вышла в центр зала. За её спиной оказался президиум, точно напротив -- барьер свидетельского места. Эстарти словно прикрылась свидетельницей от Нойро. 
   
   -- Госпожа свидетель, вы продолжаете настаивать, что обнаружили свои находки на территории корпорации "ЦЕЮ"? 
   
   -- Да. 
   
   -- На охраняемой территории корпорации... 
   
   -- На том участке, через который прошла я, охраны не было. 
   
   -- Прошу особо отметить ответ свидетеля в протоколе! -- Эстарти подняла указательный палец. -- Нами был предоставлен уважаемому суду график работы охраны и план размещения дежурных постов. Если бы госпожа Исет действительно проникла на территорию комплекса, то сейчас она выступала бы в суде в роли обвиняемой. 
   
   Нойро покосился на мать Нэфри. Та поджала губы, и на её лице прочиталось: "Она уже нигде не выступала бы, господа хорошие..." 
   
   Судьи просмотрели предоставленные адвокатессой документы, согласно покивали. 
   
   -- Я протестую, -- поднялся Эварст. -- График и план -- это всё превосходно, но нельзя сбрасывать со счетов человеческий фактор! 
   
   -- Благодарю, господин Эварст, -- вдруг отозвалась Нэфри, чуть расставив ноги, словно принимая боевую стойку или собираясь спеть, как на сцене; в её позе чувствовалась твёрдая готовность. -- Я не нуждаюсь в защите и могу доказать, что была на закрытой территории, причём сделаю это тем же методом, что и госпожа Демос -- предоставлю чертеж внутреннего плана. 
   
   Зал умолк. Адвокат с довольным видом уселся на место. 
   
   Нэфри передала чертёж через пристава и добавила: 
   
   -- Может ли человек, которому отказано в доступе на территорию, знать о внутреннем расположении помещений секретного объекта? У вас, ваша честь, сейчас должен быть полный план корпорации, который пришили к делу с согласия хозяев корпорации. Я не ошибаюсь? 
   
   -- Совершенно верно, -- судья с симпатией посмотрел на уверенную девушку. 
   
   -- Прошу вас свериться с имеющимся у вас планом. 
   
   Карнакос с помощниками некоторое время разглядывали чертежи, но пришли ли они к какому-либо выводу -- неизвестно. Главный судья отложил бумаги и обратился к усевшейся на место Демос: 
   
   -- У защиты ответчика ещё будут вопросы к свидетелю? 
   
   -- Да, ваша честь. 
   
   -- Прошу вас. 
   
   -- Я попрошу уважаемый суд учесть то обстоятельство, что мы столкнулись с нарушением судопроизводства, -- снова выходя к президиуму, заговорила Эстарти. -- Допустим -- просто допустим! -- что свидетель нашёл на территории корпорации "ЦЕЮ" какие-то артефакты. Но могут ли они быть серьёзной уликой для рассмотрения? Госпожа Исет, скажите, пожалуйста, вы знакомы со статьёй 201 в параграфе об уголовно-процессуальных правилах Конституции Кемлина? 
   
   -- Я протестую, -- тут же вставил Эварст. -- Гражданское лицо не обязано... 
   
   -- Благодарю вас, господин адвокат, -- немедленно откликнулась Нэфри прежде, чем судья успел отреагировать на замечание защитника; Нойро поймал на лице Карнакоса мимолётное одобрение действий свидетельницы. -- Я могу ответить самостоятельно. 
   
   -- Протест отклонён, -- Карнакос ударил молоточком в колокол, зал зашушукался. 
   
   Эварст сел с ещё большим удовлетворением и бросил короткий взгляд в сторону Нойро и Гэгэуса. Директор журнала слегка выдвинул большой палец. 
   
   -- Что это значит? -- шепнул журналист, не понимая смысла их пантомимы. 
   
   Гэгэус наклонился к нему: 
   
   -- Ещё один отклонённый протест, спровоцированный защищаемым лицом, и наш адвокат получит вторую фору на неограниченную защиту кого-то из доверителей -- без права противной стороны заглушать протестами показания этого свидетеля и без права судей отклонять протесты на момент слушания показаний этого лица. 
   
   -- Ого! 
   
   -- Слушай, слушай! Девчонка знает, что делает. Давно я таких не видел -- жалко, что не у меня работает! 
   
   Тем временем Нэфри отвечала: 
   
   -- Статья 201-я Конституции гласит, что улики, добытые незаконным способом, как то: аудио-- и видеозаписи, равно как и другие несанкционированные доказательства, порочащие показания противной стороны, не могут быть приняты судом в качестве вещественных улик. 
   
   -- Верно! -- мурлыкнула Эстарти. -- И как вы это прокомментируете в применении к предоставленным вами "доказательствам"? 
   
   -- Это комментирует статья 40-я Кодекса Союза археологов, подкреплённая статьёй 202-й, пункт 3-й Конституции Кемлина. 
   
   В зале раздались отдельные хлопки. Судья ударил молоточком в колокол, требуя тишины. Адвокатесса взглянула на Нэфри исподлобья -- видимо, она надеялась запутать и смутить свидетельницу. 
   
   -- Эти поправки смягчают требования 201-й статьи, -- продолжала свидетельница. -- В том случае, если улики могут быть не приняты лишь номинально, не являются видео-- и аудиозаписями и предоставлены суду с целью доказательства их государственной значимости, а не личной выгоды истца -- всё это наличествует в нашем деле, не так ли? -- то суд должен принять их к рассмотрению и счесть вещественными. Я не ошиблась, ваша честь? 
   
   -- Нет, вы правы, госпожа свидетель, -- согласился судья. -- У стороны ответчика ещё есть вопросы? 
   
   "Альбинос" показал своему защитнику сесть. Эстарти явно колебалась. Было заметно, что ей, опытному юристу, очень не хочется уступить первенство какой-то девчонке, да ещё и перед объективами множества телекамер. 
   
   -- Ответчик не признаёт доказательства, предоставленные истцом, вещественными. Все улики косвенны и не доказывают, что артефакты были найдены именно на территории корпорации. 
   
   -- Госпожа Демос, -- заговорил помощник главного судьи, сидевший слева, -- а как вы прокомментируете тот факт, что чертёж свидетеля совпал с планом устройства верхних помещений западного крыла комплекса, предоставленным нам Архивом? 
   
   -- Я уже сказала, что это косвенное доказательство, не имеющее никакого отношения к артефактам. Свидетель мог знать план расположения комнат в комплексе, но раздобыть свои улики в совершенно другом месте. Кроме того, на территории работают отслеживающие видеокамеры. О любом вторжении охрана знала бы через минуту после нарушения. Слово ответчика равно по силе слову истца по принципу презумпции невиновности. 
   
   -- Прошу слова! -- произнёс Эварст и с одобрения судей встал из-за стола. -- В данном случае слово ответчика не может быть признано равным по силе слову истца по многим, в том числе этическим соображениям. Ваша честь, мне озвучить эти соображения? 
   
   Нойро взглянул на часы. Приехал или не приехал Мартиус? Прилетели или не прилетели гости из Рельвадо? Вот-вот понадобится главный свидетель по делу, а они даже не знают, смог ли он добраться до Киара... 
   
   Адвокат объяснил, что суть этических соображений изложена всё в той же 18-й статье новой Конституции, где учитывается и преимущество слова более слабой стороны перед словом стороны сильной, влиятельной и могущественной. Добавил он также, что видеодоказательства вторжения Нэфри на их территорию вполне могли быть уничтожены либо отсутствовать изначально, ибо носители более полугода находились в руках нынешнего ответчика. И спросил, почему бы не прибегнуть к принципу презумпции невиновности и в отношении стороны истца. Судья кивнул. Эстарти подняла руку: 
   
   -- А как насчёт административной ответственности, госпожа свидетель? Вы не раз привлекались к штрафам за свою неумеренную манеру езды, не так ли? 
   
   -- Я протестую, это не имеет отношения к делу! -- воскликнул Эварст. 
   
   -- Благодарю, господин Эварст. Прошу уважаемый суд отклонить протест, -- холодно заговорила Нэфри, которая уже явно устала молча стоять у барьера. 
   
   -- Протест отклонён. Фора стороне истца! -- Карнакос ударил в колокол. 
   
   По залу снова пробежало оживление. 
   
   -- Да, я часто превышала скорость и платила за это штрафы, -- согласилась свидетельница. -- Если это обстоятельство каким-либо образом порочит мои показания, то я хочу ознакомиться со статьёй, где это изложено. В данный момент на мне нет долгов перед государством, и я являюсь полноценным гражданином, способным выступать в качестве свидетеля. 
   
   -- У меня нет больше вопросов к госпоже певице, -- слегка улыбнулась Эстарти. Нойро немного растерялся, не понимая сути её улыбки. 
   
   "Альбинос" тут же зашептался с адвокатессой. Та успокаивающе похлопывала рукой по столешнице. 
   
   -- На данный момент суд не может вынести определения в чью-либо пользу, -- подвёл итог Карнакос. -- Доказательств стороны истца недостаточно, сбрасывать со счетов протесты стороны ответчика мы не можем. Дорожа временем, перейдём к следующей части слушания -- возможно, здесь ситуация будет яснее. Господа, прошу вас быть предельно точными и краткими, отвечая на вопросы. Итак, к материалам дела подшит план главного корпуса корпорации ЦЕЮ, который почти в точности соответствует плану застройки, нанесённому в сентябре 1893 года и любезно предоставленному Архивом для рассмотрения. В требовании истца указана комната, которая интересует учёных как содержащая древнюю установку, важную для развития общества и науки. Эта комната отмечена в архивном плане как подсобное помещение, склад. Давайте разберёмся с этим. На свидетельское место приглашается генеральный директор компании "ЦЕЮ". Прошу вас. 
   
   "Альбинос" поднялся с места и прошёл к барьеру. 
   
   -- Цеплер Гофтенстах, 19 августа 1927 года рождения. Уроженец Киара. Генеральный директор корпорации "ЦЕЮ"... 
   
   Зал возбуждённо зашумел. Гендиректор бросил насмешливый взгляд через плечо и добавил: 
   
   -- Родственных связей с северным диктатором прошлого века Борозом Гофтенстахом не имею. 
   
   -- Итак, господин Гофтенстах, ответьте на следующий вопрос суда: с какой целью используется комната, которую указывают археологи на своём плане, в вашей компании? Имеет ли она отношение к научным открытиям и имеются ли у вас патенты на эти открытия? 
   
   "Альбинос" слегка усмехнулся: 
   
   -- С самого момента образования корпорации эта комната использовалась в качестве склада. Она заполнена арматурой, отходами производства, которые затем переправляются в утиль, ящиками с сырьём. Никаких далеко идущих целей на это помещение мы не возлагаем. Этот вопрос попросту отнимает время у уважаемого суда... 
   
   Карнакос невозмутимо похлопывал себя ладонями по локтям, опёршись на стол и внимательно слушая ответчика. 
   
   -- Продолжайте, господин Гофтенстах, -- кивнул он. -- Суд хотел бы узнать о причинах введения статуса секретности на вашем предприятии. Речи об оспаривании целесообразности этого статуса пока не идёт, как частный владелец вы имеете на это право. Но почему бы не изложить, из каких соображений корпорация стала закрытой? 
   
   -- "ЦЕЮ" занимается производством и экспортом оптической продукции -- это и всевозможные увеличительные приборы, например, бинокли, телескопы, микроскопы, очки, контактные линзы; кроме того, мы занимаемся выпуском принципиально новых комплектующих для современной техники -- мониторов и кинескопов. Во многих случаях речь идёт о запатентованном ноу-хау, секрет которого мы бережём от утечки за границу. Вот в связи с этим мы и запрещаем допуск посторонних лиц на территорию объекта. И ни с чем более. Никаких, простите, мистических подоплёк и сказочных летающих драконов у нас нет. 
   
   -- Спасибо, господин Гофтенстах. 
   
   -- С вашего позволения, я продолжу. 
   
   -- Да, конечно. 
   
   -- Я сожалею, что подобные инциденты подрывают престиж уважаемого заведения и что нам приходится оправдываться и спорить с совершенно безумными нападками. "Жёлтая" пресса раздувает скандал, суть которого не стоит праха. Сказки о телепортации, как я считал, уместнее для киноиндустрии, нежели для стен Дворца Справедливости и ушей граждан Кемлина, которым сейчас приходится сидеть у телевизора и вкушать подробности этой склоки. Я искренне опечален тем, что отныне любой гражданин с не очень трезвым рассудком почтёт за честь выносить на суд и отстаивать права на существование своей самой сумасбродной идеи. Ещё раз утверждаю, что все требования господ истцов беспочвенны, а доказательства -- голословны. Всё, чего они добились -- это рождения новой химеры, которых и так предостаточно в нашем обществе. Они хотели смуты? Возможно, они её получат. Они хотят раскола среди граждан Кемлина? Так ломать -- не строить. Да посудите сами: имейся у нас телепортатор, неужели мы, бизнесмены, стали бы таить его вместо того, чтобы запатентовать и запустить в оборот, имея прибыль от его эксплуатации? На этом я хотел бы закончить. 
   
   -- Благодарю вас, господин Гофтенстах. Присаживайтесь. 
   
   Нэфри, которая сидела между Нойро и матерью, толкнула журналиста локтем в бок и шепнула: 
   
   -- Когда я заходила, Мартиуса ещё не было. А ведь уже два часа дня... 
   
   -- Я тоже подумал об этом. Но здесь запрещено пользоваться мобильной связью, да и выйти пока не позволят... Не знаю, что делать -- вот-вот могут вызвать меня, и мне придётся сослаться на Хаммона. Если же его не будет, суд вынесет определение не в нашу пользу... Что это? 
   
   Госпожа Исет передала дочери и Нойро сложенный вчетверо блокнотный листочек: 
   
   -- Записка от адвоката. 
   
   Эварст написал, что сейчас настоит на показаниях Сокара и после этого, если ничего не прояснится с главным свидетелем, попросит перерыва. Нэфри и Нойро переглянулись. Ничего хорошего в том, что им приходится тянуть время, не было. 
   
   -- Что там могло произойти? -- Нэфри впилась ногтями в свою ладонь и закусила губы. 
   
   -- Что угодно -- проблемы на таможне, задержка рейса... Эварст предупреждал, что мы рискуем с Хаммоном... 
   
   -- Я выбила для него фору... Только бы не было осечки... 
   
   -- Прошу вызвать свидетеля со стороны истца, -- объявил Карнакос. 
   
   В зал вошёл Рато Сокар. Писатель огляделся, моргнул адвокату, прошёл к возвышению за барьером и произнёс слова клятвы. Потом представился: 
   
   -- Рато Сокар, 12 октября 1934 года рождения. Родился в Киаре, 18 лет назад эмигрировал в Сузалу, имею двойное гражданство. По образованию -- геолог, нынешняя профессия -- писатель-естествоиспытатель. Особое внимание уделяю памятникам древности. По отголоскам былых культур пытаюсь создать для себя целостную картину прошлого, чтобы иметь наиболее близкое к истине представление о нашем происхождении на планете. 
   
   -- Вы могли бы, не слишком вдаваясь в подробности, объяснить суду и вашим соотечественникам, что двигало вами, когда вы решили подписаться в данном иске? 
   
   -- Да, предыстория моего решения связана как раз с обстоятельствами нынешнего расследования. Однажды я наткнулся на труды Сарамо, принца Сузалу. Эти манускрипты попали в библиотеку Сузалу триста лет назад, а сам принц жил в XIII веке Эры Объединений. В трудах Сарамо я обнаружил множество свидетельств того, что предки и современники принца оперировали удивительным для того времени диапазоном естественнонаучных знаний -- из области географии, геологии, астрономии, физики, биологии, медицины... И при том, что общепринятая история утверждает, будто до конца XVII века лишь избранные знали об астрономическом положении нашей планеты, о её сфероидной форме, слабо владели навигацией, считали, что светило с остальными планетами крутятся вокруг Тийро, принц Сарамо, ссылаясь на более древние источники, приводит в качестве примера своего учения скомпилированные карты материков. Причём тех материков, которые при его жизни были неизвестны -- их открыли спустя двести-триста лет. 
   
   Я начал ездить по странам и кропотливо собирать материал, чтобы проверить свои догадки. Моё представление о Древнем Мире изменилось за какую-нибудь пару лет -- изменилось в корне и необратимо. Я всюду находил подтверждение самых дерзких своих предположений относительно мощи той працивилизации, на которую намекали эти косвенные улики и следы. 
   
   И не было страны, наиболее закрытой для изучения древнейшей истории, чем мой родной Кемлин. И появилось ощущение, что раз прячут, значит, есть что скрывать. Где-то должны, обязаны храниться знания тех людей, наших предков. Возможно, та цивилизация сгинула вследствие какого-то страшного катаклизма. Но ведь её представители смогли оставить нам намёк на то, как избежать повторения их судьбы. 
   
   До сих пор я не слишком усердствовал в поисках: свидетельства того, что это была цивилизация "духократов", которые развивали "тонкие" энергии и пренебрегали грубым физическим миром, убеждали меня, что после них не может остаться ничего материального, как, возможно, осталось бы от "технарей" вроде нас. Впрочем, и железо разлагается в земле менее чем за тысячу лет -- в зависимости от климатических условий... 
   
   Находки полярников с Юга, освещённые в прессе, заставили меня убедиться, что катаклизм имел место в прошлом. Я сам ездил в Туллию и Леллию, видел останки животных, которые по своей биологии просто не могли бы существовать в тех широтах. Мне показалось, что революционные предположения некоторых учёных-аутсайдеров о прецессии оси планеты и о сдвиге материков не так уж безосновательны. 
   
   Идеи палеоконтактов меня на тот момент не слишком увлекали -- всё-таки, я реалист: добраться из Ближнего космоса до нашей планеты даже при наличии сверхтоплива невозможно. Разве только использовалось какое-то несравнимо более совершенное устройство для покорения огромных расстояний. Факт налицо: на планете ни с того ни с сего возникла разумная жизнь, наши предки были на несколько порядков развитее нас. Разве сопоставимо это с ортодоксальными учениями об эволюции разума? 
   
   Я привлекал к расследованию физиков и математиков, и с ними мы обнаружили, что мегалиты всех древних цивилизаций стоят не просто на местах разломов -- то есть, в геомагнитных зонах, где даже приборы начинают выходить из строя, -- но и в чётком математическом порядке. И много раз перепроверенные вычисления привели к неожиданному (по крайней мере, лично для меня) выводу: постройки расположены именно так по принципу мануальной терапии в медицине. Иглоукалыванием медики пробивают зашлакованные энергетические каналы, "узлы" перераспределения тонких сил, и таким образом восстанавливают здоровье в страдающем органе. Но ведь древние не раз говорили, что лицо неба -- это лицо человека, что там, то и здесь. 
   
   Постройки на коре планеты таким же образом обеспечивают давление на её определённые зоны, усиливая и концентрируя что-то, какую-то силу, лежащую посередине -- назовём её условно сердцем планеты. Но где находится это сердце? 
   
   Мы принялись за вычисления. И всё указало на единственно возможное место, центросплетение всех "каналов" -- разлом в пустыне Агиз. И на нём уже лет семьсот покоится Тайный Киар, ныне известный как корпорация "ЦЕЮ". 
   
   Тогда в воздухе повис вопрос: чего хотели достигнуть древние, искусственно усиливая "сердце" Тийро? С какой практической целью древние мудрецы без особенных технических ухищрений проделывали весь этот колоссальный труд? Постройка храмов? Да, история любит отмахиваться от назойливых любопытствующих при помощи религии. Гробницы глупого языческого культа? Простите, лет через девятьсот усыпальницей можно будет представить и мой личный гараж. И никому не доказать, что древний человек содержал там свою колесницу без лошадей. 
   
   У меня были предположения и не было одного-единственного, решающего всё, ответа -- ЧТО это такое? ЧТО скрывают в "ЦЕЮ"? И вот в позапрошлом месяце мы с господином профессором, Нойро Гиадо, ректором университета Плеодо, в составе археологической экспедиции отправились в сельву на Восточной Окраине -- в Рельвадо. Там нам довелось встретиться с человеком, рассказ которого расставил всё по своим местам. 
   
   Так мы узнали о трансдематериализаторе, который выполняет функцию портала и позволяет человеку преодолевать расстояния со скоростью мысли, распыляясь на атомы в одной точке вселенной и собираясь воедино -- в другой. Если бы у нас была возможность изучить это устройство непосредственно, я, возможно, мог бы объяснить принцип его работы. На данный же момент я вместе с друзьями пытаюсь добиться хотя бы выполнения первого условия -- непосредственного контакта с ТДМ. 
   
   -- Угу... -- задумчиво промычал судья, потирая пальцами крылья носа. -- Угу... Как и у всех присутствующих, у суда возник закономерный вопрос: кто таков этот таинственный гений из сельвы Рельвадо? 
   
   -- Наверное, шаман! -- выкрикнули из зала, и зрители засмеялись. 
   
   -- Тишина! -- нахмурился Карнакос и приложил молоточком по медному боку колокола так, что тот ещё долго вибрировал от удара в создавшемся вакууме. 
   
   Но писатель добродушно улыбнулся: 
   
   -- А ведь вы почти угадали! Только он не шаман, а очень хороший врач. А по сути, такой же человек, как мы с вами. 
   
   -- Что же заставило вас так безоговорочно верить этому врачу, господин Сокар? -- поинтересовался главный судья. 
   
   Обстановка снова разрядилась. Кажется, своими откровениями писатель повеселил всех. 
   
   -- Потому что я не сомневаюсь, что он имеет опыт, по меньшей мере, однократного использования этого устройства. И его появление здесь связано именно с препонами, которые создало "ЦЕЮ". 
   
   Зал потешался. Даже грозный Карнакос, пожав плечами, перекинулся парой реплик с помощниками, и те усмехнулись. 
   
   -- Господин Сокар, это всё очень логично и стройно, здесь к вам нет претензий. Но вы должны понимать, что суд не может принять к сведению столь... непроверенные факты. 
   
   -- Конечно, ваша честь. Я и не рассчитывал на это. 
   
   -- Тогда почему вы сообщили их нам? 
   
   -- Потому что этот врач оказался здесь по вине того самого человека, который девятнадцать лет назад являлся сотрудником корпорации "ЦЕЮ" и впоследствии через журналиста Нойро Сотиса информировал нас о расположении помещений в главном корпусе объекта. Кроме того, он же и указал ту самую комнату, в которой находится устройство. И думаю, что "ЦЕЮ" до сих пор не используют ТДМ в практических целях по одной-единственной причине: у них нет всех составляющих этого устройства. А потому они начали охоту за содержимым кемлинской шкатулки, найденной аспиранткой КИА. 
   
   -- У вас есть доказательства того, что они "начали охоту"? 
   
   -- Нет. Но я и не настаиваю. Для меня это связующее звено очевидно, но к делу его, конечно, не пришьёшь. Так что ограничусь пока лишь тем, что можно увидеть глазами и пощупать руками. У меня всё, ваша честь. 
   
   В зале снова создалась тишина. Нойро чувствовал, что все, кто сейчас присутствует в зале или сидит у телевизоров, поглощены одним вопросом: "Кто же этот человек?" 
   
   -- Прошу слова! -- вдруг поднялся Эварст. 
   
   -- Разрешаю. 
   
   -- Может быть, господин Сотис назовёт нам имя нашего очевидца? Вы готовы ответить, господин журналист? 
   
   Нойро кивнул и вышел к барьеру. Святой Дейтерий, как же здесь высоко и неуютно! Как трудно концентрироваться и одновременно удерживать прозрачность мыслей, отбиваясь от невидимых нападок со всех сторон! Нэфри, поддержи меня! 
   
   -- Представьтесь, свидетель. 
   
   -- Нойро Сотис, 14 июля 1951 года, уроженец Киара, сотрудник издательского центра "Вселенский калейдоскоп-пресс", по профессии журналист. 
   
   -- Господин Сотис, сообщите суду, каким путём вам досталась схема закрытого объекта. 
   
   -- Я получил её от бывшего сотрудника корпорации "ЦЕЮ". Двадцать лет назад он работал на них программистом-системщиком. Вместе с приятелем они натолкнулись на закодированные файлы с информацией о ТДМ, который уже тогда изучали компетентные сотрудники комплекса. Любопытство взяло верх, и их авантюрная вылазка закончилась гибелью приятеля. Сам же сотрудник, с которым мне довелось контактировать, попал в эпицентр устройства и был перенесён им в Рельвадо. Но принцип устройства заключается в том, что вначале оно переносит существо из мира следствия в мир его собственной причины -- в его внутреннюю вселенную. И вот там они повстречались с врачом, который решил отправиться вместе с ним сюда, чтобы закрыть собой этого человека и не дать погибнуть миру, в котором он до тех пор жил... Это была жертва, но они попали не под пули охраны, а в спокойную сельву на другом континенте -- видимо, за счёт каких-то пространственных искажений из-за того, что их там было двое... В корпорации сотрудника просто потеряли -- видимо, считая, что он сгинул в этом устройстве... И врач -- как его назвали, "шаман" -- чуть больше чем за месяц поставил меня на ноги после почти смертельных ранений. Потому что в его родном мире уровень развития медицины несопоставим с нашим. Это всё, что мне известно, уважаемый суд, -- Нойро протянул руку над Конституцией Кемлина и тихо, почти шёпотом, добавил: -- Клянусь! 
   
   -- Назвать имя якобы нашего сотрудника, надеюсь, не представит для вас сложности, господин журналист? -- спросил "альбинос" Гофтенстах. 
   
   -- Тут-Анн Хаммон. Гражданин Шарупара, кемлин, эмигрант. 
   
   -- Вы можете пригласить очевидца? -- поинтересовался судья. 
   
   "Надеюсь, да", -- подумал Нойро и оглянулся на Эварста. Адвокат дал знак стоявшему у двери приставу, а тот выглянул в коридор. 
   
   Приятель Элинора бочком вошёл в зал. Всё внимание обратилось на него. Нойро вернулся на своё место, и это запечатлела лишь одна замешкавшаяся телекамера. Остальные давно сверлили объективами старика Хаммона. 
   
   -- Очевидец, ваше имя, фамилия, дата рождения, где проживаете, род занятий, -- в гораздо более быстром темпе, чем это было с другими выходившими к барьеру людьми, проговорил Карнакос. 
   
   -- Тут-Анн Хаммон, 1 июля 1912 года, уроженец Киара. В данное время проживаю в Рельвадо, в Шарупаре. С 1956 по 1958 годы проработал в корпорации "ЦЕЮ" программистом-системщиком. Сейчас работаю инженером-наладчиком в небольшом институте Шарупара... 
   
   -- Господин Хаммон, -- продолжал судья, в то время как секретарь с бешеной скоростью разыскивал в закрытых базах сети данные на неожиданного свидетеля; вот, в 1959 году поступал запрос от шарупарского консульства по поводу Хаммона; ещё раньше -- вот, полное досье! -- Господин Хаммон, расскажите суду, при каких обстоятельствах вам пришлось сменить работу? 
   
   -- Уф... -- выдохнул Хаммон, шмыгнул носом и покосился на адвокатессу с "альбиносом". -- Ну этого, белого, тогда ещё там не было... Я, по крайней мере, его не видал... Мы с Озом Таггертом были программистами... Сидели каждый в своей каморке, не жужжали, ну и на нас никто ноль внимания не обращал... Кхм... А потом Оз, протоники его дёрнули, от нечего делать вскрыл какой-то ихний файл. Прочитал о ТДМ, подбил меня поискать и глянуть, что это за штука. Кабы я знал, чем это обернётся, то и его бы остановил... А не увидь я тогда его смерти, меня бы всё равно потом втихаря где-нибудь угрохали, я бы и понять не успел, за что... 
   
   -- Давайте всё же по порядку, господин Хаммон, -- подсказал судья. 
   
   -- Ага, давайте... ваша... эта... честь... Я туда спустился, а там шум, пальба... Оз на меня из-за ящиков вывалился, весь в крови... Успел сказать: "Оно там!" Тут охрана за мной рванула... И я вдруг на тот диск заскочил... И вмиг очутился в каком-то странном-престранном мире. Там шла война. У меня в мозгах всё поплыло. Техника, искусственные существа, уровень, который не всякий фантаст себе вообразит... Я думал, что двинулся умом, попал на тот свет... За меня взялся молоденький фельдшер, откачал. И тут до меня дошло: теория этого... как его... астрофизика Фурона... она ведь была правдой! И о ней упоминалось в тех же файлах -- жаль, я тогда невнимательно читал... Я попал в свой собственный мир, в одну из своих вселенных... И тем самым подставил всех тех людей. Знаете, почему? Потому что относительность времени никто не отменял. Ежели я, находясь там, погибну, погибнет и весь тот мир -- мгновенно. Ежели я вернусь сюда и погибну здесь, они протянут там еще довольно долго. Но будут знать, что живут ни для чего... Это ведь страшно... Когда Кристи, тот самый мальчишка-фельдшер, оценил всё это, он ужаснулся. Жить, зная, что всё, что ты делаешь -- никчёмная фикция, пустота... И тогда он пошёл со мной. Пошёл на верную смерть. Как живой заслон от пуль. Бросил там всё -- всё, что уже прошёл, всё, что начало у него образовываться... Там остались его друзья, его дом, женщина, которую он любил, ребёнок, которого они усыновили... Всё из-за меня, идиота... Но нас сместило в Рельвадо, где в меня никто не стрелял. А Кристи... остался в ловушке. Да, этот мир для него -- душная ловушка. Его душа осталась там... 
   
   -- Почему же он не делал попыток вернуться? -- вставил судья во время паузы. 
   
   Карнакос чувствовал интерес людей к этому старику. Впрочем, что греха таить, он и сам не без любопытства слушал "лирические отступления" Хаммона, не пытаясь перебивать. 
   
   -- Как? Ведь единственный ТДМ -- под корпорацией... 
   
   -- А что насчёт той самой теории относительности времени? Его близкие могли уже давным-давно умереть, цивилизация -- погибнуть... 
   
   -- Да, и это тоже... Кристи надеется лишь на одно: если он, человек того мира, здесь жив, то не исключено, что тот мир, где он оказывается в мыслях каждый день весеннего равноденствия уже девятнадцать местных лет, "подождёт" его. Я не могу отнять у него эту надежду... Он прожил здесь самые свои лучшие годы, как в страшном сне... Никогда себе этого не прощу. Если есть ад, я там буду... А если не смогу ему помочь -- буду наверняка... 
   
   -- Итак, дело осложняется обвинением в не расследованном убийстве. Суду понадобятся дополнительные факты по этому вопросу. У сторон есть вопросы к очевидцу? 
   
   -- Конечно, -- поднялась адвокатесса. -- Господин Хаммон, это всё, конечно, красиво, что вы тут рассказали. Но это опять же лишь ваше слово против слова гендиректора корпорации. Чем вы можете подтвердить это? 
   
   -- Да ничем, пожалуй... Разве что существованием Кристи, но что такого -- он такой же человек, как и все мы... 
   
   -- Существованием полусумасшедшего дикаря? Конечно, он такой же человек, не в ваших силах подстроить отличительные особенности его организма... Вы ведь можете лишь бездоказательно обвинить бывших работодателей в убийстве сотрудника... 
   
   -- Ваша честь, могу я обратиться к госпоже Демос? -- с лукавым видом обратился к Карнакосу Эварст. -- Благодарю. Госпожа Демос, но ваши хозяева не отрекаются от своего бывшего работника, как я понял? Озвучьте это, прошу. 
   
   Эстарти сухо ответила: 
   
   -- У меня нет под рукой ни документов, ни компьютера, чтобы я могла проверить данного свидетеля. Но если глубокоуважаемый суд принял его показания, то я выражаю надежду, что им удалось идентифицировать личность этого человека, и у меня нет причин сомневаться, -- она почтительно кивнула Карнакосу. 
   
   -- Таким образом, возражений со стороны ответчика не последует? -- уточнил главный судья. -- В этом случае суду необходимо выслушать сторону, на которую легло подозрение в совершенном девятнадцать лет назад преступлении. 
   
   -- Мы готовы вызвать в Зал Слушаний человека, работавшего в то время с господином Хаммоном, -- отозвалась адвокатесса. -- Если суд готов принять его показания, то он вскоре подъедет... 
   
   -- Суд готов принять показания обеих заинтересованных сторон. Нам нужна полная картина событий, -- Карнакос поднялся. -- Объявляю двадцатиминутный перерыв. И пусть ваш свидетель поторопится, господа. Попрошу всех покинуть зал. 
   
   Удар по колоколу возвестил о начале перерыва. Люди направились к дверям. 
   
   -- Каковы ваши прогнозы? -- набросились на Эварста репортёры, едва тот оказался на ступенях главного входа. 
   
   С теми же вопросами поспешили и к Демос. Оба адвоката отказались от комментариев. 
   
   Нойро воспринял этот перерыв как что-то неправильное. Это было лишь на уровне ощущений, и, похоже, никто не разделял его опасений. Нэфри расспрашивала Хаммона о местонахождении Мартиуса и Элинора, об их опоздании. 
   
   -- Ох, ребятки! Еле вырвались с таможни... -- посетовал старик. -- Всё против нас оборачивалось. То виза не так оформлена, то паспорт мой им не понравился... Не знаю уж, что там Кристи предпринял, но кое-как нас пропустили... Мартиус сейчас с ним, они скоро будут... Вы бы нас пристроили где-нибудь, а? Для меня ведь теперь Киар -- заграница... Всё чужое... 
   
   -- Да о чём вы говорите! -- улыбнулась девушка. -- Даже и не забивайте себе этим голову! 
   
   -- Город бы посмотреть... Ну и как, прилично я выступил? -- Хаммон подёргал Нойро за рукав. -- Ничего лишнего не брякнул, глупость какую?.. Может, про Таггерта не надо было?.. 
   
   Журналист и все остальные уверили его, что выступил он хорошо. Затем адвокат отвёл Хаммона в сторону и долго с ним беседовал. Вскоре всех пригласили обратно в Зал Слушаний, и на Нойро снова навалилась тяжесть. 
   
   -- Всё должно решиться за одно заседание, -- услышал он фразу адвоката, который разговаривал на ходу с Гиадо и Исет-старшей. -- Карнакос получил распоряжение от вышестоящих инстанций вынести определение сегодня же. Скорей всего, придётся ещё посидеть -- из-за этого убийства. Ещё смотря кого они пригласят свидетелем... 
   
   Свидетелем оказался мужчина лет сорока пяти, брюнетом с бравой военной выправкой, слегка обрюзгшим, но ещё довольно красивым. 
   
   -- Жаур Лардос, 23 ноября 1930 года, коренной киарец, в 1955--1970 годах служил в охране корпорации ЦЕЮ, будучи в звании капрала! -- бодро отрапортовал он со свидетельского места. 
   
   -- Господин Лардос, вам известен человек по фамилии Хаммон? 
   
   -- Так точно, ваша честь! 
   
   -- Взгляните, пожалуйста, это он? Встаньте, господин Хаммон. 
   
   -- Не скажу с уверенностью, но похож. Слишком постарел. 
   
   -- Господин Хаммон, а вы знакомы с господином Лардосом? 
   
   -- Да, кажется. Служил на нашем этаже. Тогда молоденьким совсем был. 
   
   -- Очень хорошо. Вы можете сесть, господин Хаммон. А вы, господин Лардос, продолжайте. 
   
   -- Жду приказаний, ваша честь! -- бывший охранник задрал подбородок, как на плацу перед командиром. 
   
   -- Кем работал Тут-Анн Хаммон в те годы? 
   
   -- Компьютерщиком, ваша честь. Тогда этих машин у простых людей ещё не было, только в фирмах вроде нашей появились. И обслугу на них найти было трудно. Потому Хаммона и взяли... 
   
   -- То есть лишь из этих соображений? А в остальном он не слишком устраивал работодателя, вы хотите сказать? Ваши мысли по этому поводу: чем г-н Хаммон не подходил на эту должность? 
   
   -- Да выпить он был не дурак. И дружок его... Таггерт, что ли... вот, и тот такой же... 
   
   -- Значит, в "ЦЕЮ" закрывали глаза на работников с алкогольной зависимостью? 
   
   -- Значит, закрывали. Не могу знать, мне не поручали укомплектовывать штат. Разве что в плюс им обоим пошло то, что они оба были бессемейными. Всё-таки, "ЦЕЮ" -- предприятие засекреченное. Да и дело своё в целом неплохо знали. 
   
   -- И что же произошло с Хаммоном и Таггертом 11 ноября 1958 года? 
   
   -- Какого? Одиннадцатого? Да уж почти двадцать лет прошло, разве вспомнить? 
   
   -- А вы попробуйте. Это последний день, когда оба находились на работе... 
   
   -- Так это 11 ноября было? Ну, может быть. Они в тот день оба хорошо напились, уничтожили на сервере все важные папки, поставили пароли -- наши программисты потом за голову хватались после них... 
   
   Хаммон хотел было вскочить в возмущении, но Нойро удержал его и усадил на место: 
   
   -- Тише! Пусть говорит... 
   
   -- Но это ж брехня собачья! -- старик вырывался. 
   
   -- Ему положено это говорить, неужели вы не понимаете? У вас нет доказательств, что всё было не так, вас всё равно не примут во внимание. И не исключено, что нарушение процессуальной дисциплины обернётся нам во вред... Потерпите, скоро всё кончится, тогда выступите вы... 
   
   Лардос ещё долго расписывал подробности безобразий, которые учинили Таггерт с Хаммоном. Гэгэус не выдержал и зевнул до слёз в глазах. Судья приостановил отставного капрала: 
   
   -- Хорошо, суд понял. Что произошло дальше? 
   
   -- Я уж и не знаю. Их, конечно, сразу уволили, да только ни тот, ни другой в компанию больше не заходил. Хаммон, оказывается, перед бегством назанимал у знакомых денег и исчез. А Таггерт, судя по всему, продолжил пьянку дома. И едва не сжёг весь квартал. Да и сам сгорел -- видимо, включил плитку и вырубился... Вот оно как бывает... 
   
   -- Да, по базе данных обугленный труп Оза Таггерта обнаружили среди развалин сгоревшего дома утром 12 ноября 1958 года, -- подтвердил секретарь, подавая Карнакосу распечатку. 
   
   Судья нахмурился. Всё усложнялось и становилось ещё запутаннее, чем казалось поначалу. 
   
   -- Придётся произвести эксгумацию... -- сказал он, прочитав досье. -- Необходимо найти место захоронения Таггерта и оцепить территорию. Пригласите приставов и выдайте решение... 
   
   -- Это невозможно, господин Карнакос, -- вмешался секретарь. 
   
   -- Что невозможно? 
   
   -- Произвести эксгумацию. Оз Таггерт был кремирован в Киарском крематории вечером 12 ноября того же года. Таково было его завещание, заверенное нотариусом, господином Черчеро. 
   
   Карнакос мгновенно принял решение, поднялся с места и объявил: 
   
   -- Судьи удаляются на совещание. Просьба не расходиться до оглашения определения, -- он ударил в колокол, усталым жестом рванул ворот мантии. 
   
   Камеры заметались по залу, стараясь запечатлеть реакцию зрителей. Эварст повернулся к своим доверителям, развёл руками. 
   
   -- И что будет? -- спрашивал Хаммон, заглядывая в лица окружающих. -- Что будет? 
   
   -- Что будет... -- проворчал Гэгэус, охватив себя толстенькими ручками. -- Что будет... Перенесут заседание на неопределённый срок, пока не найдут этого нотариуса. А он, наверняка, куплен корпорацией с потрохами. "ЦЕЮ", наоборот, выгодно тянуть резину. У Таггерта вашего свидетелей не было при составлении завещания, если он вообще его составлял... 
   
   -- Был свидетель. Я... -- придавленным голосом сознался Хаммон. -- Только он не у Черчеро его составлял, а у нашего с ним друга, Эма Хосиса... У него ведь в другом городе бывшая жена с пацаном осталась, вот он им и завещал -- мол, всё, что не пропью, пускай им отойдёт... А насчёт кремации я ничего не слышал: у него вряд ли на неё нашлись бы деньги. Мы и над первой частью до коликов насмеялись... 
   
   Эварст готов был убить его взглядом на месте. Нойро прикрыл лицо ладонью и перевесился на левый подлокотник кресла. Адвокат тут же отправился вслед за судьями в смежный кабинет, перебросился парой слов с охранником у двери и нырнул под багровый занавес. Демос проскользнула следом. Их не было минут десять. 
   
   Странно, но по выходе мрачная Демос подошла к столу "альбиноса" Гофтенстаха, сильно постаревшего во время процесса, что-то ему сказала, и замред Самати, который при этом всем своим тщедушным тельцем подался к ним, изменился в лице. Затем Эстарти развернулась и покинула зал, громко хлопнув дверью. Охрана ей не воспрепятствовала. 
   
   -- Определение вынесут сейчас, -- заявил Эварст. -- Не знаю, как оно прозвучит. Господин Хаммон, -- в его голосе прозвучала скрытая ярость, -- вы почему ничего не сказали сразу -- ни мне, ни на процессе? 
   
   -- Когда? 
   
   -- Когда зашла речь о завещании? 
   
   -- Так Нойро велел мне сидеть и молчать! 
   
   Журналист открыл лицо: 
   
   -- Не трогайте Хаммона. Это действительно я остановил его, чтобы окончательно всё не испортить, когда он хотел вмешаться в самом начале выступления Лардоса. Это только моя вина... 
   
   -- У него была фора, -- напомнил адвокат. 
   
   -- Я упустил её из виду... 
   
   Гэгэус тяжело вздохнул. 
   
   -- Теперь это уже не имеет значения, -- махнул рукою Эварст. -- Всё! Внимательно слушайте, что я вам сейчас скажу. Президент потребовал немедленного определения. Затем проведут расследование причин гибели Оза Таггерта. Одно от другого уже не зависит. Если нам сейчас откажут, то откажут окончательно. Обжалования и повторного слушания по поводу статуса секретности не будет. Время упущено. 
   
   -- Значит, такова судьба... -- пробормотала Нэфри и осторожно погладила Нойро по плечу, стараясь утешить. 
   
   -- Всё равно нужно настаивать на обжаловании, -- возразила госпожа Исет. 
   
   -- Почему ушла их адвокатесса? -- заинтересовался ректор Гиадо, поглядывая в сторону Гофтенстаха и его спутников-"близнецов". 
   
   -- У защитников есть правила, которым они следуют в работе с клиентом: каковы бы ни были реальные обстоятельства, как бы они ни порочили репутацию доверителя, адвокат должен их знать... -- неохотно пояснил Ри Эварст. -- Клиенты Эстарти не сочли нужным сообщить ей ни об убийстве, ни о древнем городе, ни об установке. Когда она поняла, что её попросту водили за нос -- а это сильно скомпрометировало её перед обществом, -- то решила расторгнуть контракт с ними. У неё есть законное право так поступить. 
   
   Гиадо кивнул: 
   
   -- Я слышал, она ваша родственница, мэтр Эварст... 
   
   -- Да, она доводится мне племянницей, -- признался адвокат. 
   
   В этот момент из кабинета вышли судьи и в полном безмолвии поднялись к своим креслам. Карнакос, уже поправивший воротничок мантии, надел очки и взял в руки листочек: 
   
   -- Встать! Оглашается решение суда, вынесенное по результатам слушания дела "КИА против ЦЕЮ"!.. 
   
   Усталые люди уже с трудом воспринимали словесные нагромождения, принятые в языке права. Даже от Нойро смысл временами начинал ускользать и растворяться в обилии причастных и деепричастных оборотов казённой речи. На основании множества статей и указом президента Эрхо Ноама было решено ограничить статус секретности корпорации на одну неделю, начиная с понедельника, 15 июня, и заканчивая понедельником, 22 июня. За это время было предписано разобраться в непосредственном присутствии президента с возникшей проблемой подземного города, возможных артефактов и, самое главное, установкой ТДМ, которая также могла иметь место быть. В связи с этим, за оставшиеся десять дней до вступления в силу решения предприятие должно очистить от хлама и сырья помещение-склад. Допуск к объекту предоставляется судебным исполнителям, учёным, прессе, властям, в том числе представителям аппарата президента и, естественно, самому главе государства. 
   
   Вторая часть решения посвящалась требованию доследования дела о смерти бывшего сотрудника "ЦЕЮ" Оза Таггерта с привлечением в свидетели нотариусов Вогро Черчеро и Эма Хосиса, а также Тута-Анна Хаммона и других причастных к обстоятельствам девятнадцатилетней давности лиц. 
   
   Условно дело можно было считать победой сотрудников института археологии... 
   
   При выходе из Дворца Справедливости Самати быстро затерялся в толпе, "альбинос" со спутниками нырнул в громадный чёрный автомобиль, а немного оглушённые событиями истцы увидели Мартиуса и мужчину с длинными пепельно-русыми волосами. 
   
   -- Учитель! -- воскликнула Нэфри. 
   
   -- Кристиан! -- одновременно с нею выдохнул журналист. 
   
   -- Так мы и не успели на процесс! -- раздосадовано махнул рукой Мартиус. -- Ну что, как там? 
   
   Элинор обнял Нэфри и Нойро за плечи, поглядел на ректора, профессора археологии и писателя: 
   
   -- Спасибо вам всем, -- с мягким акцентом проговорил он. -- Хаммон, ты жив? 
   
   -- Ни жив, ни мёртв... -- сознался старик. -- Ненавижу суды! 

4. Чёрная звезда 
   
   Над городом кружил вертолёт и из него летели предвыборные листовки. Выглянув из машины на светофоре, Нэфри поймала две бумажки. Гэгэус, сидевший в их автомобиле на самом заднем кресле вместе с Хаммоном, выхватил у неё один из листков и прочитал вслух голубенькую надпись: "Голосуйте за действующего мэра!" 
   
   -- Так вот, оказывается, кто лично провёл всю эту кампанию в нашу поддержку! -- усмехнулась девушка и передала листовку назад, маме с Элинором. -- Честь и хвала форгосовскому журналу, первым вышедшему на арену битвы, чтобы разоблачить преступную деятельность корпорации в Агизе! А мы-то и не знали! 
   
   -- Ну, и кто не в курсе, что за этим стоит? -- спросил Гэгэус. 
   
   -- Все не в курсе, -- откликнулись Нойро и Нэфри. 
   
   -- Сотис, я вас уволю к протониевой бабушке! Ваша "компетентность" в последние дни просто поражает меня! 
   
   -- Увольняйте, мэтр, увольняйте. Я вас давно об этом просил, -- кивнул журналист, переключая скорость и ныряя в оживлённый поток машин на трассе. 
   
   -- Не дождётесь. Так вот, по заказу мэра было отпечатано два варианта таких листовок: этот -- на случай поражения "ЦЕЮ" в суде, второй -- если провалят нас. Его, конечно, нам не видать, как своих ушей. Мне наш бывший собкор Уфлар Санас, который год назад переметнулся в типографию, по секрету сообщил, мол, эту партию всю ночь печатали. Хотел, говорит, себе на память по экземпляру оставить, да не тут-то было: всё под роспись отобрали, файлы под контролем молодчиков с автоматами грохнули, работников досмотрели с пристрастием. Я давно так не смеялся, когда он мне это рассказывал. Сотис, а остановите-ка у пресс-центра! Вот тут, угу. Прошу вас мобилизоваться и через час приехать в редакцию. Господин Элинор, это ведь вы Сотиса на ноги поднимали у вас в Рельвадо? Повторите процедуру, пожалуйста -- это будет самым ценным вашим подарком для моего журнала. Он похож не на корреспондента, а на пациента дома скорби -- смотреть больно! Всё, всем до встречи! 
   
   И директор журнала колобочком покатился к зданию пресс-центра. 
   
   -- Ты действительно так плох, как он говорит? -- уточнил Элинор с едва заметным и приятным слуху акцентом. 
   
   -- Лучше не спрашивай... 
   
   -- Врачи боятся, что у него на бедренной артерии образовался рубец... -- пояснила Нэфри. 
   
   Элинор спокойно пожал плечами: 
   
   -- Я не для того оперировал тебя, чтобы были рубцы. Тем более, на сосудах. Руку, вижу, ты не уберёг, но и это поправимо... 
   
   Нэфри наконец-то ощутила возможность расслабиться. Ей стало так хорошо, что она даже задремала. 

*** 
   
   Это где-то было, это где-то будет -- миллионы миллионов раз... Каждый выбирает сам, но выбор предоставляет кто-то извне... 
   
   Такой выбор был у них у всех. И в первую очередь -- у него. Условия задачи передавались по цепочке, но и теперь до её окончательного решения ещё далеко. Ещё поздно ставить знак равенства между символом "икс" и каким-то числом-переменной. 
   
   Каждый привносит в условия задачи своё -- своими чаяниями, надеждами, амбициями. Потенциальная переменная где-то там, в туманном будущем, меняется каждое мгновение, словно на секундомере... 
   
   Элинор ощутил их, и это было всего лишь одним из вариантов вероятностного развития событий. Выбор будет предложен ему -- теми, кому недавно предложил выбор он. Причина и следствие, следствие и причина. Ни начала, ни конца. Эффект Уробороса4, кусающего свой собственный хвост. Что в небесах, то и на земле, и никому не уйти от этого. Никогда. Самое малое в конце череды событий становится самым великим, и никому не под силу разорвать эту цепь -- даже её Создателю. 
   
   Этот водитель не отдавал себе отчёта, зачем остановился и предложил подвезти странно одетого мужчину в город. Элинор не отказался. 
   
   Киар, суетливый, многоликий Киар -- как он похож на сотни земных городов! И это палящее солнце, и горячечное дыхание истомлённой пустыни... Кристиану казалось, что, в какой-то миг зажмурившись, он откроет глаза и увидит в расплавленном воздухе три вечных пирамиды, основания которых тонут в иллюзорной воде. И увидит ту -- главную, которая снится ему уже двадцатый год едва ли не каждую ночь, лишь удаётся смежить веки. Ту, сверкающую перламутровыми гранями, ту, которую он созерцал в Фивах в год начала войны... Да, тогда он не видел своего будущего на Земле и слепо нащупывал свой путь во тьме. И его, этого будущего, не стало. Оно потеряло странника, нарушившего вселенские законы бытия. Тогда он думал, что он не видит себя там, впереди, потому что ему суждено умереть. И, знай он, что случится, предпочёл бы смерть, но там, дома. Дома, который он не умел ценить, живя в нём... 
   
   Водитель, подключённый к его системе видения и чувствования, безошибочно остановил машину возле сквера -- именно здесь они проезжали, возвращаясь из Дворца Справедливости, именно здесь высадили того пышущего энергией мужичка-смутьяна, руководителя мятежного журнала... 
   
   Кристиан поблагодарил шофёра и медленно направился по аллее к пруду. Выстроившиеся в ряд, как на военном смотре, пальмы в безмолвии пропускали его мимо, равнодушные ко всему. Жара неохотно отступала. Вдали, по другую сторону пруда, виднелся угол здания пресс-центра. Где-то там ощущалась энергия Нойро, но это после... 
   
   Перекрёсток аллей -- да, тот самый перекрёсток. Это тоже есть всюду. 
   
   -- Господин лекарь... -- повелительно-ровный голос справа. 
   
   Элинор остановился и, не поворачивая головы, дождался человека. Поравнявшись, они в прежнем темпе отправились далее. На расстоянии пяти шагов за ними тянутся два крупных парня -- один "красный", напряжённый, в небольшом внутреннем смятении; второй "зеленовато-серый", спокойный, уверенный. Своего владельца ненавидят оба, и оба преданны, как собаки. Но держать во внимании нужно "зеленовато-серого"... 
   
   -- Вы, конечно, уже поняли, кто я... -- без особых предисловий заговорил собеседник и сделал глубокую прочувствованную паузу. 
   
   Элинор неторопливо повернул к нему лицо: 
   
   -- Вы ждёте моего ответа? 
   
   -- Нет. Иначе вас бы здесь не было. 
   
   Кристиан улыбнулся одними губами и отправился дальше, к воде. 
   
   -- Возможно, вы знаете, о чём я поведу разговор, -- продолжал мужчина; чёрные щупальца наготове, но спрятаны глубоко внутри -- коварный навык, выработанный заметной должностью и ещё более заметным положением в обществе. 
   
   -- Возможно. Но желательно, чтобы вы это озвучили, -- Элинор присел на корточки и зачерпнул в ладонь мутной, застоявшейся воды. 
   
   Два молодых лебедя поплыли было к ним, но в какой-то момент тревожно вытянули белые шеи, остановились, разворачиваясь всем телом, стали наблюдать с безопасного расстояния. 
   
   -- Пусть будет по-вашему, господин лекарь, я озвучу, -- согласился мужчина. -- Это была мастерски подготовленная демонстрация силы, поздравляю. Но что уж вы так сразу, дорогой мой? Неужели нельзя было урегулировать эту проблему мирным путём? Несерьёзно это как-то, честное слово... 
   
   -- Вы, господин Форгос, приступайте уже к основной части... -- продолжая переливать воду из ладони в ладонь и по-прежнему не глядя на него, разрешил Кристиан. 
   
   -- Вы понимаете, что просто так эту дискредитацию уважаемых людей никому не спустят. Я говорю сейчас с вами абсолютно откровенно. И дело не только во мне -- об этом вы тоже прекрасно знаете. Будет очень много виновных и невинных жертв. 
   
   -- Вы любите воду, господин мэр? -- вдруг перебил его врач. 
   
   -- Да. Люблю. 
   
   -- Она... -- Элинор смотрел на свои руки, -- она смывает грязь, охлаждает разгорячённые мысли, даёт нам жизнь, обращает деяния огня в плодородную землю, на которой вырастут розы... Но она же и убивает, стирая всё на своём пути, она прячет в своей пучине самые страшные тайны, она -- пособник загнивания... Ею началась жизнь. Ею она и закончится. Вода была, когда ещё не было нас, вода будет, когда нас не станет. За что вы любите воду? 
   
   -- Я предлагаю вам выход: только вы и мы. Вы -- лично. Вы получаете то, чего добивались, мы сохраняем то, что хотели сохранить. 
   
   -- Одну минуту, господин мэр! -- Элинор поднялся на ноги, глядя на здание пресс-центра через водную гладь: всплеск силы и тихий отзвук "призыва" -- обычного, ментального призыва из физического мира, когда тебя невольно вспоминают, когда в отчаянии жалеют, что тебя нет рядом. 
   
   "Красный" телохранитель напрягся ещё больше, дёрнулся вперёд, "зеленовато-серый" без лишних движений сунул руку во внутренний карман. 
   
   -- Успокойте своих псов, господин мэр... -- не оборачиваясь, посоветовал Кристиан и закрыл глаза. 
   
   Форгос с невольной почтительностью повёл бровями и показал охране отойти подальше. "Красный" оскалился, беззвучно ругнул Элинора себе под нос. "Зеленовато-серый" чувствовал, с кем имеет дело, и сдержанно повиновался. 

*** 
   
   День у Пепти Исет не задался с самого начала. Накануне вечером к ней зашла соседка, кажется, та, с которой они с Нойро повстречались в подъезде, когда он впервые привёл её сюда. Мило улыбаясь и даже слегка заискивая, женщина представилась (Пепти не запомнила её имени, голова была как в тумане после работы) и сказала, что у неё закончились дрожжи, а хозяйка квартиры, кстати, её хорошая подруга, всегда выручала в таких случаях. 
   
   -- Да вы знаете, я не смотрела, где тут что лежит... Мне некогда стряпать... -- смутилась журналистка. 
   
   Женщина просканировала её остреньким взглядом и ввинтилась в квартиру. 
   
   -- Я найду, вы не беспокойтесь, милочка! 
   
   Пепти посторонилась. Её состояние сегодня было скверным, лишь к вечеру полегчало, а теперь почему-то снова вернулась тошнота и головокружение. Очень захотелось прилечь, но при соседке было неудобно это сделать. 
   
   Та уже хозяйничала на кухне, звеня какими-то баночками и стуча дверцами. 
   
   -- Что-то вы неважно выглядите, хорошая моя... -- заметила женщина, когда Пепти вошла за нею. -- Вы не смущайтесь, я вижу, что с вами. Всё-таки мужчины -- те ещё сволочи... Так-так-так! Дрожжей кот наплакал. Придётся всё-таки бежать в магазин... Вам бы, милочка, настоечек попить каких-нибудь для успокоения нервишек... 
   
   -- Да нет, я в порядке. Устала только на работе. Сейчас лягу, посмотрю телевизор и высплюсь... 
   
   Пепти надеялась, что соседка поймёт намёк и удалится. Не тут-то было. 
   
   -- Вот была у меня знакомая по молодости. Тоже, вот так, ребёночка ждала, да всё как-то на себя рукой махала -- работа, работа и ещё раз работа... И вышла ей боком та работа: скинула она, до трёх месяцев не дотянула... А у вас, простите за нескромность, какой срок? 
   
   -- Пятнадцатая неделя... 
   
   -- Всего-то? А на вид -- побольше... Ошиблись-то врачи, а? 
   
   Пепти пожала плечами. Ей совсем не нравилась направленность этого разговора с малознакомым человеком. Да и страх закрался неожиданный -- ведь и гинеколог её тем же пугает, а работу никак не бросишь... 
   
   -- Вод, видать, у тебя много, -- определила соседка, сверля её глазами и без лишних предисловий переходя на "ты". -- Что не есть очень хорошо. Я бы тебя к знакомой своей сводила, знаток она в этих делах, да только времени у меня нету. Ладно, как-нибудь выберемся. Ты ведь тут теперь надолго. Или как? 
   
   -- Не думаю. Это временно... 
   
   Да отчего же так колотится сердце? Просто как овечий хвост. И силы совсем иссякли... Пепти села за стол, опёрлась локтями на скатерть. 
   
   -- Эх, эх, молодёжь... -- посетовала женщина, засовывая нос в холодильник. -- И пусто у тебя совсем -- не ешь ничего, поди... Вот все они, мужики, -- паразиты! Всё, что можно, из тебя выкачают, а напоследок вон ещё -- наградят... Обрюхатить-то каждый может, а вот обязательства на себя взять -- извини-подвинься. Запросов сильно много стало... Что ж ты его, не устраиваешь, или что? 
   
   -- Кого? 
   
   -- Ты что лукавишь? Нойро, конечно, сынка подружки моей, непутёвого... 
   
   -- А при чём здесь Нойро? 
   
   Соседка фыркнула и хлопнула себя по ляжкам: 
   
   -- Фу ты -- нате! Как это при чём? Что-то у вас, молодых, уже совсем всё перепуталось в голове. 
   
   -- Да я... 
   
   Тут раздался звонок в дверь. Соседка слегка подпрыгнула на месте: 
   
   -- Это кто ж? 
   
   -- Не знаю... 
   
   Взволнованная, Пепти открыла дверь. На пороге стоял высокий подросток -- худощавый, светловолосый, забавный, потому что в юношу превратиться ещё не успел, а детскую грациозность и непосредственность уже утратил. 
   
   -- Здравствуйте, -- стесняясь и краснея, сказал он. -- А можно увидеть Веги? 
   
   Соседка вылетела в прихожую: 
   
   -- Нету её, уехала! А ты кто будешь? 
   
   Подросток посмотрел на Пепти. Та развела руками. 
   
   -- Я из школы, знакомый Веги. Вы -- её мама? 
   
   -- Да нет уж, Дейтерий миловал! Соседка я ихняя. 
   
   Снова взгляд на Пепти -- как за поддержкой. Но журналистка сейчас была плохим помощником. 
   
   -- Я попозже зайду, -- решил он. 
   
   -- Да ладно, ладно, секретничайте! -- и соседка выскользнула за дверь. 
   
   -- Проходи... -- тихо и безвольно произнесла Пепти. 
   
   Подросток оглянулся, словно убеждаясь, ушла ли та женщина. Затем шагнул в прихожую и захлопнул замок. 
   
   -- Меня зовут Фэйро Эгмон, я однажды провожал вашу сестру. Но её уже очень долго нет в школе, и я... В общем, я хотел узнать, здорова ли она. Если нет, могу я её навещать? 
   
   В голове слегка прояснилось. Пепти села на тумбочку в коридоре и постаралась улыбнуться мальчишке: 
   
   -- Фэйро, с Веги всё в порядке. Ей пришлось уехать с мамой в Табис, но, надеюсь, это ненадолго. И я Веги не сестра, а знакомая... её брата. Мы с ним вместе работаем... 
   
   Хороший мальчишка. Просто чувствуется, что хороший... Так она чувствовала Нойро -- когда-то, не теперь. Теперь ей было не до него. 
   
   -- Что-то случилось, да? Я кого ни спрашиваю, все молчат. Знаете, пусть она вернётся, вы ей так и скажите. Я буду её встречать и провожать. Повсюду. 
   
   -- Она тебе нравится, да? 
   
   Он снова застеснялся и даже пошёл розовыми пятнами: 
   
   -- Да, -- опустил и тут же вскинул глаза: -- Со мной её никто не посмеет тронуть, правда! У меня отец работает в органах безопасности. Попросите их вернуться! 
   
   -- Хорошо, я передам Нойро, что ты заходил, и слова твои передам, а он позвонит Веги. 
   
   -- Только не забудьте! 
   
   -- Хорошо, Фэйро Эгмон, не забуду. Клянусь! -- скрепляя свои слова, Пепти улыбнулась и приподняла кулак. 
   
   -- Спасибо. До свиданья. 
   
   -- Пока. 
   
   Ночь была тяжёлой. Всё время снился какой-то чёрный паук, который прыгал ей на грудь, и Пепти с криком просыпалась. Под утро паука прогнал белокурый мальчик Фэйро Эгмон, и они долго разговаривали с ним во сне. Так журналистка смогла немного отдохнуть. 
   
   Новый рабочий день был ещё тревожнее. Весь коллектив редакции собрался у телевизора и наблюдал трансляцию из зала суда. Пепти так переживала за "своих", что у неё подскочило давление. Асо Курас сбегал в аптеку за лекарством, Вадри Лелос, обозревательница политических событий, в отсутствие руководства принявшая обязанности начальника на себя, предложила ей уехать домой, но Пепти побоялась пропустить по дороге самое главное и отказалась. Ей стало полегче, а когда огласили решение, журналистка даже впала в эйфорию. Но радость продлилась недолго: позвонил муж, с которым она уже начала бракоразводный процесс, снова принялся уговаривать возобновить отношения, обещал сдувать пылинки, и так далее, и тому подобное... Женщина бросила трубку, попила воды, а потом, отдышавшись, попросила коллег отвечать мужскому голосу, что она уехала неизвестно куда. Почти тут же её затошнило, и бедняга долго не могла выйти из уборной. Пожалуй, сейчас она уехала бы домой, но было страшно -- нет, не того, что пойдёт по улице: там хотя бы есть прохожие, которые в случае чего помогут. Страшно было остаться дома одной... В довершение всего позвонил Гэгэус и предупредил, что хочет видеть сегодня вечером всю редакцию на журналистском слёте в пресс-центре. Как говорит Данио, "всё одно к одному". 
   
   Когда приехал Нойро, в их офис сбежалась вся фирма. Пепти видела, что ему никого не хочется сейчас видеть, как и ей. Но приходилось отвечать на вопросы, держаться, улыбаться, кивать. 
   
   -- Мне что интересно, -- ребусник подсел к нему на стол, -- а чего это наша старая развалина Самати сидел не с вами, а возле "цеюшников"? Тебе Гэгэус ничего по секрету не сказал? 
   
   -- Давай ты его сам об этом спросишь? -- уклонился от ответа Нойро, хотя Пепти показалось, что он знает. 
   
   -- Ладно, понял, -- согласился Курас и отстал. 
   
   Тут дверь редакции открылась, в комнату влетел Граб. Пепти ощутила, что вся кровь отлила от её лица. Святой Дейтерий, его только здесь не хватало!.. 
   
   Все замолчали и замерли на своих местах. 
   
   -- Пойдём. Пойдём поговорим! -- выпалил бывший муж и схватил Пепти за руку. 
   
   -- Я не хочу с тобой говорить! -- вырвалась она, с омерзением глядя на его опухшее небритое лицо со всклокоченными волосами; он снова вцепился в неё. -- Да не пойду я никуда, уходи отсюда! 
   
   Краем глаза Пепти заметила, как Нойро сделал движение в их сторону и как Данио удержал его, красноречиво давая понять, что они должны разобраться сами. 
   
   -- Устроили из редакции Протоний знает что... -- проворчала Вадри Лелос, делая вид, будто печатает и ничего особенного вокруг не происходит. 
   
   -- Смотри, смотри! -- заорал Граб и потащил её к окну. -- Смотри! Если ты сейчас не пойдёшь, я прыгну вниз, поняла? 
   
   Пепти вскрикнула, пустой желудок сдавило спазмом, и она, скорчившись, вырвала желчью прямо на пол и на стол Асо Кураса. 
   
   Нойро оттолкнул Данио, рванулся к ним, выдернул руку Пепти из руки её мужа, завернул ему кисть под лопатку и странным, жутким голосом спросил: 
   
   -- Тебе помочь? 
   
   -- Нойро! -- вскрикнули женщины. 
   
   Пепти же казалось, что Граба сейчас держит не Нойро, её знакомый симпатичный журналист, а чужой, страшный и похожий на зверя мужчина, которому действительно ничего не стоит привести свою угрозу в исполнение. И она испугалась -- за бывшего мужа и за того Нойро, которым он когда-то был... 
   
   -- Пусти, сво... -- прохрипел Граб, -- ...лочь... 
   
   Журналист вытолкал его в коридор; все, кроме Пепти, которую корчило от спазмов, высыпали следом. 
   
   -- Считаешь, теперь тебе всё можно, паскуда? -- Граб вырвался и бросился на Нойро. 
   
   Он не успел ничего сделать. Кажется, журналист тоже не делал ничего, только бывший муж Пепти отлетел к стене и, кряхтя, стал по ней сползать. Зверь, которым был теперь тихий и всем знакомый Нойро Сотис, навис над ним. 
   
   -- Если я увижу тебя ещё раз, ты поедешь в реанимацию, -- бесстрастно сообщил он, развернулся и, никого не видя, вернулся в кабинет. 
   
   -- Ты... не убил его, нет? -- плача, спрашивала Пепти. 
   
   -- Нет, -- ответил Нойро, присаживаясь на корточки, поднимая женщину на ноги, а затем помогая ей дойти до стула; наконец-то в нём ощущался он сам. -- Я вызову врача... 
   
   -- Ой, только не это! Сегодня и так из-за меня столько грязи!.. Я боялась -- больше за тебя... 
   
   -- Не надо за меня бояться, -- Нойро стал набирать номер, но женщина торопливо хлопнула пальцами по рычагам. 
   
   Коллеги в смятении по очереди входили в офис. Данио стал убеждать Пепти, что Нойро прав, что врач нужен, однако журналистка плакала, умоляя не делать этого. Асо Курас сбегал за тряпкой и затёр пятна на полу и столе. 
   
   -- А что за суета?! -- бодрым шагом в кабинет влетел Юлан Гэгэус собственной персоной. -- А что мы тут ревём? 
   
   Все оторопели ещё больше, потому что шеф никогда не заходил в офисы на их этаже. 
   
   -- Так, господа журналисты, у вас есть ровно десять минут на сборы. Внизу вас ждёт автобус! Ладно, ладно, детка, не плачьте! Что у вас тут стряслось, Сотис? 
   
   -- Всё в порядке, мэтр Гэгэус, -- отозвался Нойро. 
   
   -- Журналистке Исет стало дурно, мы собирались вызвать ей врача, -- отрапортовала Вадри Лелос, вытягиваясь по струночке. 
   
   -- Правильно собирались. Вызывайте. Журналистка Исет может с нами не ехать, остальные -- за мной! Дело на миллион слотов. Если хотим сохранить журнал, ноги в руки, господа коллеги! 
   
   -- Нет, нет! Я вас прошу! Я тоже хочу поехать! 
   
   -- Пепти! -- Нойро понизил голос и заговорил сквозь сжатые зубы: -- Что ты мелешь? А если тебе на "прессухе" станет ещё хуже? 
   
   -- Хочет -- пусть едет! -- разрешил Гэгэус. -- Разговор короткий. Что вы тут детский сад развели? По машинам! Кто не успеет -- будет добираться своим ходом. И попробуйте только опоздать! 
   
   И директор жизнерадостно выкатился из редакции. Нойро грозно смотрел в глаза Пепти, однако та не поддалась, стала гладить его по рукам, уговаривать. Эта сцена остальным уже надоела, и журналисты начали собираться, выключать машины, приводить себя в порядок. Нойро тоже махнул рукой и больше к Пепти не подходил. 
   
   Она боялась остаться сегодня в одиночестве и на секунду. Только не в этот вечер! Может быть, конечно, это странная прихоть беременной женщины, пусть будет так. Но ведь ей нынче столько досталось... 
   
   Пресс-центр бурлил. Приезд сотрудников "Вселенского калейдоскопа" вызвал бурю эмоций. Сотиса и Гэгэуса буквально разрывали на части, а потом и подавно уволокли в какую-то студию. Данио и откуда-то объявившийся замред Самати беседовали с представительным мужчиной о будущем журнала. 
   
   -- Говорят, фуршетик намечается! -- потирая руки, сообщил Пепти Асо Курас. -- Вот тут-то мы с тобой и оттянемся, чувствуешь? Хи-хи! 
   
   А она задумалась о бывшем супруге, и ей стало его жалко. Тоска защемила сердце. Журналистка переживала, что не дала ему себя уговорить. И все эти ужасы закончились бы сегодня же, она уехала бы домой, пусть и к нелюбимому, пусть и к чужому. Легла бы в свою колыбельку, свернулась клубочком, закрыла глаза, уши и рот от проблем -- и как-нибудь жила бы себе дальше. Так же, как и прежде. Терпела ведь она до семнадцати лет дебошира-отца, вот потерпела бы и ещё, если бы не этот ненормальный баламут-Нойро... 
   
   -- Что это вы в стороночке отсиживаетесь, госпожа Исет? 
   
   Вот уж кого она не ожидала сейчас услышать, так это замреда Самати. Старичок участливо наклонился к ней, поглаживая по плечу. 
   
   -- На вас лица нет. Вы... э-э-э... Пепти, присоединялись бы к нам, а то совсем ведь от жизни отстанете... Пойдёмте, я расскажу вам, как прошёл процесс. Это, я вам скажу... э-э-э... было действо... Наши выступали... м-м-м... не придерёшься... Вот что значит -- журналисты... 
   
   Ей стало так хорошо от этого тихого и мягкого голоса, как не было уже давно. Немного захотелось спать -- вот улечься прямо там, на обитой гобеленом кушетке, и заснуть... И Пепти, переставляя тяжёлые, отёкшие от усталости ноги, пошла за начальником в закуток под лестницей, где уже беседовало несколько журналистов. Самати ворковал с нею недолго. Он был так любезен, что, увидев сонное состояние собеседницы, поднёс ей воды и оставил её в сладкой прострации одну. 

*** 
   
   -- Всё отлично, Сотис! -- сказал ему в спину шеф, когда они выходили из студии. -- Держались мы с вами молодцом, все довольны. 
   
   -- Кроме САФ, -- скептически усмехнулся Нойро. 
   
   -- Не напоминайте! Ракурс им не понравился! Операторов-молокососов не надо на такие мероприятия высылать... Как Йкор Пинерус помер, пусть пятёрка ангелов будет ему защитой, так у них вечная неразбериха на канале... Недовольные они... Ну всё, сейчас дотерпите с нами этот банкет -- и можете быть свободны. Какое счастье, что завтра выходной, а! 
   
   Гэгэус сладко потянулся, обогнал журналиста и пнул двери. К нему тут же ринулась вся журналистская братия, даже Самати вынырнул откуда-то из-под лестницы. 
   
   -- Нойро Сотис, приятель! -- окликнули Нойро. 
   
   Это был Миро Зитус, с которым они работали в "Зеркальном мире" у мэтра Эре. Журналисты пожали друг другу руки. Зитус устроился в солидное издание, газету "Вечерний Киар", да и сам теперь выглядел респектабельным, как вилла золотодолинского миллионера. Пожалуй, на прежней работе Миро был едва ли не единственным, кому симпатизировал Нойро. 
   
   -- Ну и дали вы нынче прокашляться ЦЕЮ, завидую прямо! -- Миро буквально фонтанировал энергией, щедро осыпая ею вымотанного Нойро. 
   
   Десять минут общения с бывшим коллегой -- и он воскрес. Болтали о том, о сём, пока вдруг Миро не задал ему вопрос: 
   
   -- Слушай, у меня мать с отцом за границу на два года уезжают. Квартиру не продают, попросили меня, если захочу, сдавать её. А мне лень возиться с квартирантами. Так что если у тебя есть на примете знакомые, кому позарез надо перекантоваться где-то годик-два, ты им скажи. Только с условием: по квартплате долгов не делать, там у них с этим строго -- быстро на пеню налетишь, а мне эти хлопоты и подавно не нужны... 
   
   -- Миро, тебя мне прислал Святой Дейтерий! -- сообразил Нойро и в трёх словах описал ему ситуацию с Пепти Исет. 
   
   -- Согласен. Женщины -- они аккуратные. А если с малышом -- так ещё лучше, друзей водить не будет... 
   
   -- Подожди, надо всё-таки и её саму спросить, -- охладил его Нойро, озираясь по сторонам. -Она где-то здесь была. Асо, ты Пепти не встречал? 
   
   Ребусник указал рукой, занятой бокалом с вином, на кушетку под лестницей. Там тихонько подрёмывала спортобозревательница. Миро засмеялся: 
   
   -- Вот, значит, как! Журналисты "Калейдоскопа" спят на посту! Это будет в "вечёрке"! 
   
   -- Сейчас мы с нею поговорим и подойдём... 
   
   -- Давай. Я буду во-о-он там... 
   
   Нойро подошёл к коллеге. Пепти действительно дремала, но была слишком бледной, на лбу выступал холодный пот, губы вздрагивали при дыхании. 
   
   -- Пепти! 
   
   Она открыла глаза. Что-то нехорошее витало рядом с нею. Что-то такое... необъяснимое. Поразительно похожее на состояние мамы, в котором та частенько пребывала после общения с Гиеной. 
   
   -- Пепти, у меня для тебя хорошие новости. Идём, я познакомлю тебя с Миро! Мы раньше работали с ним в "Зеркальном мире". Ты не представляешь, как он вовремя нам подвернулся! 
   
   Журналистка словно и не понимала, с чего это Нойро брызжет радостью. Идти ей никуда не хотелось, да и вставать, явно, тоже. Но она пересилила себя и встала. В ту же секунду у неё из груди вырвался хрип, ноги подкосились, и она обмякла, падая прямо на сотрудника. 
   
   Нойро, которого этот приступ застал врасплох, вдруг почувствовал, в какой она опасности. Он не отдавал себе отчёта, просто понял, что с Пепти происходит что-то страшное. "Святой Дейтерий! Если бы сейчас здесь оказался Элинор... Явись, Незнакомец! Что же делать?!" 
   
   И вдруг мечущиеся мысли ушли на задний план и рухнули в чёрную пропасть. Нойро машинально усадил Пепти на кушетку, пальцы сами собой нащупали пульс на шее. В голове стало ясно, чётко, спокойно. Так, четверо... Все сильные... Два мужчины, две женщины... Не может быть, она бы стольких не вынесла... Нет, энергия для мужчины -- удваивается, энергия для женщины -- удваивается. Тянут все, и много, и сильно... Первый порыв -- отсечь всех. Он сейчас может это сделать, ни малейшего колебания на сей счёт. Где-то в груди уже скопился раскалённый шар, два протуберанца нырнули в руки, по пути к ладоням остывая и преобразовываясь в ледяные стилеты... 
   
   Стоп! С двумя всё ясно, ещё с двумя -- что-то не то... Стоп! 
   
   Эти двое... Это не постороннее... Это биологически правильное, естественное... Мужчина и женщина... Это... 
   
   Ледяные лезвия вырвались из обеих рук и обрубили два истинно чёрных хобота, невидимо впившихся под грудь женщины. Ещё ниже, закольцовываясь, струилась другая, тоже незримая, тоже не её, но и не чёрная, сила... Сила двоих... 
   
   Уверенность исчезла. В мыслях наступила путаница. Хорошо, что на них никто не обратил внимания в этом укромном уголке!.. 
   
   Пепти вздрогнула и стала приходить в себя. Румянец выступил на щеках: 
   
   -- Я что, упала в обморок? -- слабо спросила она, приводя в порядок причёску. 
   
   -- Пепти... -- Нойро откинулся на стену. -- Ты только не падай больше, ладно? 
   
   -- Да нет, мне уже лучше. А что такое? Почему у тебя такое лицо? 
   
   -- Пепти, у тебя там двое. Не один, а двое. Мальчик и девочка. 
   
   -- Что? Откуда ты узнал? Это шутка? 
   
   Он покачал головой. 
   
   -- Не шути так со мной! Я двоих точно не переживу!.. 
   
   -- Да куда ты денешься! -- Нойро ощутил внутри себя какой-то необъяснимый задор, смешанный с самоиронией -- мол, надо же, радуешься, как акушер, только что принявший двойню; но оживление прокатилось по его телу чистой струёй, придавая сил, толкая вперёд. -- Идём, Пепти, я познакомлю тебя с Миро Зитусом, моим приятелем ещё с "Зеркального мира". 
   
   -- Послушай, не знаю, что это был за обморок, но чувствую я себя так, словно заново родилась на свет. И есть хочу страшно! Вот только с двойней ты меня огорошил. Признайся, что пошутил, Нойро! 
   
   -- Не-а! -- впервые за все эти месяцы журналист испытывал желание подурачиться -- словно дома, словно с родной сестрёнкой; надо же, как здорово, когда у тебя под рукой распускается два чистых, юных огонька, и ты чувствуешь, почти видишь их! Пожалуй, эти мгновения он запомнит на всю жизнь. -- Пепти, всё, идём! У Миро для тебя есть деловое предложение. 
   
   -- У какого Миро?! 
   
   -- Сейчас всё узнаешь. И ещё. У меня к тебе большая просьба. Обещай, что выполнишь! 
   
   -- Не знаю. После твоего заявления я уже ничего не соображаю... 
   
   -- Я серьёзно, Пепти. Посмотри мне в глаза! 
   
   Но они не выдержали взглядов друг друга и абсолютно легкомысленно расхохотались, хотя смеяться, вроде, было и не над чем. Просто хотелось смеяться и дурить. Просто так. 
   
   -- Ладно, обещаю! -- сдалась она. 
   
   -- Делай что хочешь, но держись, ради Дейтерия, подальше от моей соседки Гиены и от Самати... 

*** 
   
   Кристиан медленно раскрыл глаза и обернулся. Картина была та же: Форгос, а в пяти шагах позади своего хозяина -- телохранители. Конечно, ведь не прошло и минуты... 
   
   -- Ну вы даёте, господин лекарь... -- с юмором заметил мэр, покачивая головой и тем самым акцентируя, как он удивляется вопиющей наглости оппонента. -- У меня под носом... Уму непостижимо... 
   
   -- Ваши псы тоже кормятся не только сильной добычей, господин Форгос. 
   
   -- Волков в народе называют санитарами леса. Но мы несколько отдалились от темы нашего разговора. 
   
   -- Мы к ней приблизились, господин мэр. Вплотную, -- снова одними лишь губами улыбнулся Кристиан; странные стальные зрачки его глаз остались неподвижными, пустыми. 
   
   -- То есть, вы не идёте на соглашение? То есть, вы подставите под топор головы своих невинных овечек? То есть, вам мало унести отсюда свои ноги, а хочется оставить след, войти в историю эдаким спасителем человечества, идейным мучеником? Дорогой вы мой, времена мессий давно прошли. Герои канули в небытие. А людишки... мельча-а-ают... Мельчают. Много их слишком развелось. Плодятся, как кролики, никакого контроля... Вот и мутится разум великой вселенной, вот и путаются несопоставимые вещи... Решили вы лечь на плаху -- так ложитесь один. Зачем волочь за собой целое стадо? Мы ведь тоже люди, тоже всё понимаем. И семьи у нас есть, и страну нашу мы любим. Просто подходов слишком много, принципы разные... 
   
   Элинор улыбнулся и сделал шаг ему навстречу. Второй, третий... Форгос посторонился, и врач прошёл мимо. 
   
   -- Вы мне не ответили, господин лекарь! 
   
   Кристиан не оглянулся: 
   
   -- Вы уже сами всё сказали, господин мэр. Зачем тут лишние слова? 
   
   -- Кто бы сомневался... -- Форгос поджал упрямые губы. 
   
   Не встретив никакого сопротивления, Элинор прошёл мимо телохранителей мэра. А те продолжали тупо смотреть ему вслед, недоумевая, почему у этого бродяги и лицо, и фигура как у их шефа. Будто зеркальное отражение Форгоса сейчас удалялось по аллее вслед за солнцем... 

*** 
   
   Встреча в пресс-центре закончилась очень поздно. Нойро возвращался в поместье семьи Исет с целым роем противоречивых мыслей в голове. Элинор, процесс, ТДМ, буря эмоций, охватившая сознательную часть населения города... Стоило ли всё это тех усилий и того риска? И ведь ничего не кончилось -- всё впереди. Теперь он знал это точно. 
   
   Страх за себя? Несколько месяцев назад -- может быть. Сейчас Нойро Сотиса уже почти не существовало. Тот Нойро остался там, в сельве Рельвадо. Под залог. Этот Нойро подвешен на каком-то невидимом щупальце и почти неспособен управлять собой. Скачки настроения, взаимоисключающие выводы... 
   
   Страх за других? Этому Нойро другие -- всего лишь стадо. Стадо можно любить в целом и даже оберегать, подобно овчарке, которая сама не ведает, что творит, гоняясь за волком. Но не станет овчарка любить одну отдельно взятую овечку, не станет... Не по природе это. 
   
   Так где же истинный Нойро? Где все? Что хочет Элинор и зачем они ему сдались? На кой чёрт, как говорит старик Хаммон, имея в виду, видимо, какого-то Протония из элиноровского мира... С его умениями он мог бы пробить себе дорогу до самого ТДМ, не слишком напрягаясь. И шары те достать без Нэфри, и в "ЦЕЮ" пройти без Нойро, археологов и суда. Да и хозяева корпорации, скорее всего, пошли бы ему навстречу, дабы избежать огласки... Зачем всё это представление? 
   
   Точно! Вот оно! Именно это в глубине души и не давало радоваться достижению. Какая-то колючая, странная, чёрная биомасса давила, распирала -- неизвестно где, неизвестно как. Она и в мозгу, и в душе, и снаружи, и изнутри. Она везде. Нойро боялся, что она не просто везде. Что она -- это он. Да, каким-то непостижимым образом он чувствует себя собой, будучи уже ею... Безумие какое-то... Разве так бывает?.. 
   
   Нойро вошёл во двор маленького поместья Нэфри и её мамы. Заходить в дом совсем не хотелось. Заносить туда всё, что внутри?.. Держать это в себе при Элиноре?.. 
   
   -- Хорошо, когда не нужно "перекидываться" на Радугу, верно? 
   
   Элинор сидел прямо на земле, опершись спиной на ствол громадного платана, раскинувшего свои ветви над домом. В темноте Нойро прошёл бы мимо и не заметил его. 
   
   -- Откуда ты знаешь, что я называю это словом "перекидываться"? -- журналист уселся напротив, с трудом поджимая под себя раненную ногу. 
   
   -- Я не знаю, что ты называешь это словом "перекидываться". Я сам называю это словом "перекидываться". 
   
   Да уж, чрезвычайно содержательное начало разговора. 
   
   -- Сегодня я ощутил то, что никогда не ощущал раньше. Это было поразительно, -- признался Нойро. 
   
   -- Ты знаешь, я сегодня тоже ощутил то, что никогда не ощущал раньше. Это действительно поразительно, -- почти эхом откликнулся Элинор. 
   
   -- Я говорю о ещё не рождённых двойняшках, девочке и мальчике... 
   
   -- Я говорю о них же... 
   
   -- Но ведь ты врач, тебе, скорее всего, это не впервой?.. 
   
   -- Врачи тоже могут сталкиваться с чем-то в первый раз... -- Элинор набирал в кулак песка и аккуратно ссыпал его горкой в одно и то же место. -- У нас не пользовались естественным методом для создания себе подобных. Всё это довольно просто заменить инкубатором, простым инкубатором... Так появился я, так появилось большинство моих друзей и врагов... Так появился мой сын, на которого ты очень похож... Он моложе тебя лет на пять, но вы с ним почти одинаковы... В нём нет ни моих, ни её генов, но у нас это не главное... 
   
   -- Наверное, мне пока этого не понять... -- покачал головой Нойро: как это -- не главное?! Люди ради этого живут, воюют, любят -- и вдруг "не главное". На что же тогда смещается смысл жизни? 
   
   -- Наверное, пока не понять, -- согласился Элинор. -- Наверное, сейчас ты думаешь, что без этого пропадает смысл человеческой жизни... 
   
   -- Что-то в этом роде. В общем, да, думаю... 
   
   -- Клановость... Семейственность... Моё одеяло -- это моё одеяло, и думать про него не моги... Впрочем, культура есть культура. Я жил и во времена, похожие на ваши... Сознаюсь, мне они были... далеки. И у меня не было своего "клана". Сознательно не было. До этого тоже надо дорасти в своём роде: сначала -- до стаи, потом -- до "клана", затем -- до инкубатора... Просто эволюция, закономерный процесс... Ты лишний там, ты лишний здесь... Ты рождаешься не в своё время, а времени для тебя и нет... А потом понимаешь, что то, что ты считал пустотой, и было потерянным ныне раем... 
   
   -- Так в чём смысл той жизни, которую описываешь ты, Кристиан? 
   
   -- В жизни, Нойро. Просто в жизни. 
   
   Песчаная пирамидка всё росла и росла у него под рукой. 
   
   -- Просто в том, чтобы продвинуться на ступеньку и слегка продвинуть остальных, воспитанных тобой -- неважно, совсем неважно, течёт ли в них твоя кровь, младше они тебя или старше, человеческие они создания или искусственные... Продвинуть -- и порадоваться, что прожил ты не зря... В наших древних пословицах говорили так: "Построить дом, вырастить дерево, воспитать сына". Домов я не строил, деревьев не сажал, с сыном вот тоже как-то не получилось... Но ты знаешь, я совсем не могу сказать, что жил зря... 
   
   -- Конечно, вытащить с того света столько народа! Я бы тоже считал, что живу не зря... 
   
   -- Да не в том дело... Скольких я вытаскивал... А скольких не смог? Ты это знаешь? 
   
   -- Нет. И, наверное, не надо... 
   
   Элинор кивнул и рассыпал пальцем пирамидку из песка. 
   
   -- Кристиан... Я... хотел спросить... 
   
   -- Ты уже спросил. Почему я сделал так, как сделал, хотя мог и иначе. Я задам тебе один каверзный вопрос, но ты не покупайся на его видимую простоту, хорошо? Подумай, прежде чем ответить... Ты согласился бы, чтобы это всё произошло без тебя? 
   
   -- Хм... -- Нойро задумался. -- Но ведь я бы не знал, как бы это произошло... 
   
   Врач тихо рассмеялся: 
   
   -- Я знал, что ты так ответишь. 
   
   -- А как правильно? 
   
   -- Да так и правильно, как ответил. Тут нет правильного ответа, Нойро. Истины тоже нет. Это замкнутый круг, змей Уроборос, который кусает себя за хвост. Ты не знал бы, как это произошло. Никогда не узнал бы Нэфри. Не столкнулся бы с проклятьем. Не лишился бы предсказанной судьбы. Не искал бы ответов на вопросы мироздания. Не нашёл бы некоторые из этих ответов. Ну и что? Ты ведь не знал бы об этом, верно? Как можно сожалеть о том, чего нет? 
   
   -- Но ты же не хочешь сказать, что всё было затеяно только ради того, чтобы я всё это узнал, лишился, нашёл? 
   
   -- Просто весь секрет в том, что каждый из нас -- это и песчинка в этом мире, и сам мир. На всё, что происходит с каждым из нас -- хорошее или плохое -- мир затрачивает нескончаемую бездну энергии. С каждым! -- Элинор подобрал очередную горсть песка и ссыпал её в одну кучку. -- Я набираю пригоршню таких песчинок и трачу на это энергию. Для меня это -- ничто, я могу делать это до утра. Ветер переносит тьму таких песчинок, и для него это -- ничто. Для Вселенной галактики -- это такие песчинки -- ничто. И каждая песчинка -- это такая Вселенная, и не одна. Да, если я постараюсь и приложу всё силы, я заменю ветер и перенесу тьму песчинок с одного места на другое. Но тем самым я возьму на себя ответственность, чужую, заметь, ответственность -- и ничего не смогу отдать взамен. А долги имеют обыкновение накапливаться. Если забираешь энергию пространства и не в состоянии вернуть её, пространство накажет тебя. И дело твоё, каким бы добрым и благородным тебе ни казалось, обернётся против тебя и против тех, кому ты думал, что несёшь добро. Харизма, обаяние, сверхспособности -- это тоже взятая в долг энергия. И если ты расходуешь её попусту, для раздувания песчинок, ты будешь наказан. Мало того, будет наказан мир. Ты сдуешь песчинку, а где-то упадёт гора. 
   
   -- И что было бы, если бы ты, никем не рискуя, просто пошёл к заправилам корпорации "ЦЕЮ", применил там свою харизму и сверхспособности и заставил их пропустить тебя для возвращения домой? 
   
   -- Ты не узнал бы некоторых ответов на вопросы мироздания, -- улыбнулся Элинор. 
   
   -- Ну а в действительности? 
   
   -- Я ушёл бы, не оставив ничего взамен. А природа, как известно, не терпит пустоты. И кто знает, чем заполнилась бы эта пустота. Я потратил намного больше сил -- и своих, и ваших -- но мы заполнили эту пустоту. Ещё не совсем, но заполнили. Каждый принёс в эту горку по песчинке, каждый качнул маятник. 
   
   -- Тебе должны были предложить мировую. Я сегодня понял это. Буквально час назад... 
   
   -- Да. 
   
   -- И что ты ответил? 
   
   -- А как ты думаешь? 
   
   -- Если бы я плохо знал тебя, я подумал бы, что это всего-навсего попытка оправдания своего собственного эгоизма. 
   
   -- А эгоизм только и бывает "своим собственным", лингвист Нойро Сотис... Общий эгоизм -- это оксюморон. Хорошо, что бы ты сказал, журналист, если бы я сегодня вечером заявил: "Нойро, всё отменяется. Никуда вы не будете соваться, никто не пострадает. Живите, как жили"? 
   
   -- Честно? Можно? Я сказал бы: "Пошёл ты к твоему чи-йор-ту, целитель Элинор"... 
   
   -- А как ты думаешь, что сказала бы мне Нэфри? Её мать? Сокар? Гиадо? Лад? Мартиус? Гэгэус? Хаммон? Твоя сестра, наконец? Они искали и без меня то, что давно нашли люди из "ЦЕЮ"... А теперь вспомни ту пословицу о дереве, доме и сыне... Да, это эгоизм. И это энергия, которую мы все должны когда-то вернуть кредитору. 
   
   -- Ты хочешь сказать, что тот шаман, Улах, тоже вложил в меня энергию, и теперь я задолжал ему? Он меня облагодетельствовал, получается, этим проклятьем, этим увечьем, переживаниями тех, кто любит меня и кого люблю я? 
   
   -- Скажи мне, если тебе не претит: ты раньше любил точно так же, как сейчас? 
   
   -- Нет. Я раньше над этим не задумывался. Просто любил -- и всё. Или не любил. 
   
   -- Просто чувствовал -- или не чувствовал. Или, скорее не чувствовал. Да, ты задолжал Улаху. Кому или чему задолжал Улах, тебя не должно волновать. Когда ты вернёшь ему долг, не забудь поблагодарить, от души поблагодарить его, Нойро... 
   
   -- Я подумаю над тем, что ты сказал. Мне надо время, чтобы переварить это. Я многое не понял из того, чем ты поделился со мной, Кристиан... 
   
   -- Чтобы понять, надо пережить. А у тебя ещё много чего впереди. Всё остальное -- это то, что ты называешь словесной эквилибристикой. И до поры до времени оно таковой и будет... 
   
   -- Откуда ты знаешь, что я называю это словесной эквилибристикой? 
   
   -- Пойдём-ка спать, философ Нойро Сотис. Я всё сказал, -- и Элинор гибко, легко поднялся на ноги, не коснувшись руками земли, будто было ему не сорок шесть, а шестнадцать лет. 

*** 
   
   И что её дёрнуло именно сегодня заняться уборкой в чулане? Ведь они договорились с Нойро совершить такой подвиг вместе на следующих выходных, а в это воскресенье он поехал к себе, чтобы решить какие-то проблемы со своим домашним компьютером. 
   
   Здесь очень много бабушкиных вещей. Мама перенесла их сюда после её смерти, и с тех пор никто не прикасался к ним и не наводил тут порядок. 
   
   Ведьма громыхала чем-то, исследуя пыльные коробки, чихала, скребла когтями. 
   
   Ближе к обеду в чулане стало совсем душно. Нэфри распрямилась, отёрла мокрый лоб рукавом. Хорошая практика для археолога, ничего не скажешь... 
   
   Странно, до чего сегодня спокойно на душе! Ведь завтра -- да, да, уже завтра! -- им предстоит долгожданная поездка в святая святых корпорации "ЦЕЮ", встреча с загадочным ТДМ, прощание с Учителем. И совсем, совсем не известно, осуществится ли его мечта о возвращении. Нэфри казалось, что он в этом не уверен. Возможно, даже уверен в обратном -- что идёт на верную смерть... Так это всё непонятно, тоскливо, жутко... 
   
   Но сегодня эти ощущения отпустили. Девушка перебирала бабушкины вещи, погружалась в ту эпоху, представляла себе людей и события давно минувших дней. Это зачаровывало, манило... 
   
   Нэфри сбегала на кухню, схватила бутерброд и, пережёвывая его, вернулась в чулан. Ведьма укоризненно поглядела на еду, мяукнула, потёрлась о её колено. 
   
   -- На, держи! -- девушка откусила кусок колбасы и бросила кошке. 
   
   Ведьма схватила его, прыгнула на полки, но не рассчитала, зацепилась когтями за ветхий край коробки, которая тут же расползлась по швам. Книги, альбомы и тетради повалились на пол, а напуганная кошка мяукнула, распушила хвост и удрала в угол, где стала, встряхивая головой, поедать свой трофей. 
   
   -- Ну, и что ты наделала? -- подбоченилась Нэфри. 
   
   Ведьма поджалась, сверкнула на неё изумрудными глазами и опять обратилась к еде. 
   
   Нэфри выдвинула из-под старого секретера пустую коробку и принялась перекладывать разбросанные вещи в неё. Издания прошлого века. Да, многие эти книги -- сами по себе ценность... Для чего им здесь валяться? Пожалуй, надо рассортировать и перенести наиболее интересные экземпляры в свою библиотеку. Маме они явно не нужны. 
   
   В руках оказалась большая тетрадь в жёстком кожаном переплёте ультрамаринового цвета. И что за события своей жизни запечатлела бабушка в своём дневнике? Надо же, ситуация почти из старых фильмов про привидений. Даже внутри что-то сжалось. 
   
   Нэфри полистала хрупкие коричневые страницы, испещрённые мелким круглым бабушкиным почерком. Даты, имена... 
   
   Так... "15 сентября 1953 года. Родилась внучка, Нэфри. Агатти очень довольна, что это девочка"... Угу, я родилась, все довольны... Не могли желать мальчика? Может, я и была бы мальчишкой... 
   
   "Вечером узнала у Л., что сегодня умерла его сестра, та самая, с которой его родители мучились двадцать с лишним лет. Настроение безнадёжно испорчено. Я почему-то часто думала в последнее время об этом проклятье бедной семьи Гиадо, которое выразилось в несчастье с младшей дочкой... Увы, но, быть может, Агатти-Хризоли наконец нашла покой, которого жаждала?" 
   
   Нэфри прекратила жевать. Гиадо? Какие Гиадо? А вдруг пути семьи Нойро Гиадо, ректора плеодского университета, и семьи Исет уже не однажды пересекались? Интересно, захватывающе... Агатти-Хризоли Гиадо, она же сестра какого-то Л. Кто этот Л.? Жалко, что дневник -- это не компьютер, чтобы внести и быстро отыскать нужное имя, если оно повторяется где-то ещё... 
   
   Девушка принялась листать назад. У бабушки была насыщенная жизнь, даже на пенсии она отличалась такой же активностью, как и мама... Поездки, встречи... Даже известные личности не раз пожимали бабушкину руку... 
   
   "Агатти-Хризоли Гиадо, Агатти-Хризоли Гиадо"... Нэфри не могла осознанно понять, что её так привлекло в смерти этой незнакомой женщины, которая могла и не иметь никакого отношения к профессору математики из Плеодо. 
   
   Вот, ещё! "Август (17 или 18?) 1940 года. Снова звонил Л. Разговаривали долго. Неужели он не понимает, что между нами не может быть ничего? Конечно, его обнадёживает существование взрослой дочери, но ведь время упущено. Раньше препятствием была огромная разница в возрасте, в социальном статусе. Теперь причина во мне. И я хотела бы, чтобы моя дочь тоже осталась независимой, не пережила моего отчаяния, моего разочарования... Когда он объявляется, я надолго выхожу из строя... Вчера (кажется, это было вчера? или всё-таки позавчера?) он огорчил меня рассказом о своей парализованной сестре, Агатти-Хризоли. Они ездили с братом и племянником в родовое поместье, видели её. Она совсем плоха, но физически протянет ещё долго. Его мать ударилась в мистику, постоянно твердит об одержимости, о проклятье. Надо пресекать такие беседы с полуслова. Но иногда мне так трудно это сделать. Прости, Агатти, всё-таки он твой отец, и мне приходится изредка сталкиваться с ним..." 
   
   Отец Агатти?! Мой неизвестный дедушка? Вот это новость! Мне никогда не говорили об этом... Но если Л. носит фамилию Гиадо, то... Дейтерий Святый!.. 
   
   Нэфри бросила недоеденный бутерброд кошке и обеими руками вцепилась в бабушкин дневник. Она снова на пороге какого-то открытия. Пусть маленького, ничтожного, семейного, но важного лично ей -- она помнила это чувство, то самое чувство, которое вело её к Стене в Агизе... 
   
   Ещё! "6 мая 1930 года. Моей Агатти вчера исполнилось 17 лет. Она вот-вот закончит школу. Какая она взрослая! Л. впервые изъявил желание познакомиться с дочерью. Разумеется, ведь её уже не нужно нянчить, оберегать, как прежде, воспитывать. Она сформировалась, как личность. И вот он, к тридцати семи годам не имея ни семьи, ни законных наследников, вспомнил об Агатти. Как это по-мужски! Я позволила встречу, но при условии, что он представится моим старым знакомым и не станет ничего ей рассказывать о родстве. Л. согласился скрепя сердце. Кажется, ему нелегко было выдержать это испытание. Но прошли те времена, когда я жалела его и оправдывала. Агатти, возможно, о чём-то догадалась, но тактично не стала задавать мне вопросов, за что я очень благодарна моей доброй девочке. Ему пришлось срочно уехать, не дождавшись обеда: позвонили его родители. Кажется, у них стряслась какая-то беда. Л. не стал ничего рассказывать, пообещал подъехать попозже и сорвался с места". 
   
   "11 мая 1930 года. Л. не подъехал, но позвонил сегодня во второй половине дня. У них действительно случилось несчастье: их с Нойро младшая сестра, восемнадцатилетняя Агатти-Хризоли в ночь с 5-го на 6-е мая выбросилась с башни их замка. Сейчас она в госпитале, и врачи не знают, будет ли она жить. Л. как-то говорил, что сестра его немного не в себе, но я не думала, что настолько. Она ведь младше их с братом на целых два десятка лет, годится им в дочери, ей исполнился год, когда родилась Агатти. В семье в ней не чаяли души... Мне этого не понять. Избави Дейтерий от такой судьбы! Не хочу даже думать об этом..." 
   
   "12 июля 1930 года. Агатти-Хризоли наконец вышла из комы. Л. сообщил мне об этом, но без большой радости. Она действительно хотела тогда умереть. Даже и не знаю, гуманно ли было возвращать её в этот мир. Кто знает? Мы следуем своим эгоистическим побуждениям, насилуем чью-то волю... Но, быть может, это заставит её ценить жизнь? Буду молиться, надеюсь, это поможет. Она ведь всего на год старше моей дочери, они даже тёзки по первому имени, хотя я назвала так своего ребёнка не намеренно... Пусть у сестры Гиадо всё будет хорошо. Я помолюсь за тебя, Агатти-Хризоли..." 
   
   Нэфри наскоро прочитала весь дневник. Упоминаний Агатти-Хризоли и её таинственного брата Л. не встречалось больше нигде. Бабушка была не очень сентиментальным человеком. На каждый прожитый день она отводила не больше трёх-четырёх строчек, а иногда оставляла пробелы в два-три месяца. 
   
   Девушка вскочила и принялась лихорадочно перебирать остальные тетради, книги, открытки с ангелочками. Знакомый бархат старого-престарого альбома. Глаза забыли, а руки помнят. Маленькой, она любила рассматривать с бабушкой фотографии, а ещё больше -- гладить этот мягкий и пушистый материал, покрывавший обложку. Половина альбома пустует: когда-то мама переклеила все, на её взгляд, удачные снимки к себе, а прежние убрала подальше с глаз. Но ведь была, была одна фотокарточка, про которую покойная госпожа Исет отдельно рассказывала малышке Нэфри. И только когда руки вспомнили бархат альбома, мозг вспомнил тот скучный дождливый вечер в середине зимы. "Это твои дедушки и бабушка, -- надев очки, говорила она. -- Нойро, Лугеро и Агатти-Хризоли Гиадо... Только бабушка Агатти давно умерла". "Почему умерла?" -- расстроилась внучка. "Все люди живут, а потом умирают". Нэфри знала, что ищет. 
   
   В самом конце альбома, прицепленная фигурно вырезанной рамочкой за полуоторванные уголки, нашлась эта фотография. 
   
   Пожелтевшая, очень плотная, с оттиском фотостудии. Двое мужчин среднего возраста стоят по обе стороны и чуть позади красивого резного кресла, в котором грациозно восседает молоденькая девушка в школьной форме по моде тех лет. Самый старший -- солидный, со знакомой щёточкой усов; это наверняка и есть отец профессора математики Нойро Гиадо. Мужчина помоложе, франт, роскошный блондин с пышными волосами -- быть может, это и есть тот Л.? Но девушка... Нэфри в смятении оторвала глаза от изображения и встретилась с собственным взглядом -- на стене висело пыльное зеркало. Серые блики на отражении поглотили все краски. С фотографии на неё смотрело то же лицо, ещё юношески пухлое и открытое... Бабушка Исет уже не застала внучку такой... 
   
   Ноги сами подогнулись. Нэфри присела на сундук и подпёрла пальцами лоб. Это что же выходит? Она -- племянница Нойро Гиадо, с которым виделась на днях и который должен приехать в Киар через несколько часов? Невероятно! Знала ли об этом мама? И ещё эта роковая Агатти-Хризоли... Она тоже почему-то не давала Нэфри покоя. Мысли постоянно возвращались к строчкам в дневнике бабушки: "15 сентября 1953 года. Родилась внучка Нэфри... Вечером узнала, что сегодня умерла сестра Л."... Неужели Нойро был прав?.. 
   
   Девушка ринулась в ванную, смыла с себя всю чуланную пыль, натянула лёгкое платье для тенниса и, схватив у входа ключи, побежала за мотоциклом. 
   
   Трижды на трассе она чудом избежала аварии. Ей везло, пока везло. И вдруг, уже при въезде в город, закружилась голова, всё внутри упало -- и донесся слабый сигнал "призыва": "Явись!" 
   
   -- Только не сейчас! -- прошептала она. -- Только не сейчас! 
   
   "Явись!" -- нарастало в груди. 
   
   -- Только не сейчас! 
   
   Ещё несколько дней назад она возрадовалась бы, услышав это "Явись!". Но здесь, на дороге... 
   
   Мотоцикл влетел во двор. Нэфри швырнула его у подъезда и сломя голову побежала наверх. 
   
   -- Открывай же! Открывай! 
   
   Нойро распахнул дверь, едва она занесла руку, чтобы позвонить. 
   
   -- Быстрее! -- сказал он, втягивая её в квартиру. 
   
   -- Это "призыв"! -- крикнула девушка и вбежала в его комнату. 
   
   -- Быстрее! -- повторил Нойро, а затем бросился на кровать рядом с нею. 
   
   Она не могла "выйти"... 

*** 
   
   Нойро выскочил на "серую пустошь". Нэфри не было. "Явись!" -- ревело везде и повсюду, но её не было. "Призыв" уже не пускал назад. 
   
   -- Нэфри! Иди ко мне, я подожду тебя и помогу тебе! 
   
   Ничего. "Призыв" тянул дальше. Оставлять её там было нельзя. То, чего ждали все посвящённые, случилось... 
   
   -- Я не могу, я не должен этого делать! Я не имею права! 
   
   "Явись!" -- вырвалось у него из середины груди со всей мощью. 
   
   Пламенеющая, насмерть испуганная Нэфри вылетела из светового кокона. Огненная рука судорожно сжимала огненную грудь. 
   
   -- Прости! -- только и успел крикнуть Нойро, разлетаясь волной и преодолевая Барьер. 
   
   Локалы гудели: здесь и нигде, сейчас и никогда шла битва. Возможно, последняя битва для каждого из них... 

*** 
   
   Пересечение мириад миров, столкновение всех сил. Сражение за жизнь других. Сражение за свою жизнь. Всё просто и ясно. Всё сложно и непонятно. Измерений тьма -- и уже ни одного. 
   
   Миры голых скал и миры громадных, как горы, замков соединились, пересеклись, проникли друг в друга. Чёрные бездны и сияющие галактики... Миры жёлтых всадников и золотых воинов. 
   
   Лишь в первые мгновения -- и миллиарды лет -- Незнакомец черпал силы из всех кругов пришедших на зов. Лишь первые мгновения -- и миллиарды лет -- он мог вызволять из плена безвинных и виноватых, сильных и слабых, слепых и посвящённых, продвигаться вперёд в паутине бешено мерцающих молний отчаянной энергии, отправлять освобождённых назад, к Пирамиде... 
   
   Теперь его война -- это его война. Незнакомец и его извечный враг -- Жёлтый Всадник. Незнакомец и Незнакомец. Один на один на каменном плато, бесконечной арене боя... Сверкающий меч вышибает снопы искр, промахиваясь и дробя валуны. Ледяная секира брызжет осколками замёрзшей воды, меняя траекторию безжалостной стали. Так море точит камни... И только громадный рыжий конь не ведает, куда направит его рука хозяина... 
   
   Незнакомец и теперь чувствует всех, кто приходит сюда, -- и друзей, и врагов. Нет только тех двоих, главных, чья сила, соединившись, превосходит все круги, превосходит его самого... 
   
   Он чувствует и видит людей, которые в том мире сейчас умирают, кричат, бьются и стонут во сне, падают посреди улиц, бросают руль автомашин. Нет только тех двоих... Тех, что заменят его... 
   
   Кто-то бьётся за пищу. Кто-то бьётся за право не быть пищей. Это не закончится никогда. Змей Уроборос всегда будет кусать себя за хвост. Вселенная не знает правых и неправых. 
   
   О, наконец-то! 
   
   Меч высекает огонь. Осколки льда тают в искрах, обращаются в воду, шипят, испаряются и снова заливают секиру, восстанавливая оружие без потерь. Всадник дико хохочет, конь надсадно храпит, вселенные истошно воют... 
   
   И две стихии, мощные, вечные, вливаются в какофонию ада. Инь-Ян, закон синергизма, консолидация женского и мужского начал. 
   
   О, наконец-то! 
   
   Скалы дрогнули, выбивая основу из-под ног. Всё меркнет -- во тьме и свете. Белый туман, чёрные тучи. Конь встаёт на дыбы, меч снова с гулом рассекает пространство. 
   
   Сейчас Инь выхватят отсюда... Выхватят и перенаправят... Но сначала огненно-синий клубок очистит горизонт... 
   
   Жёлтый Всадник как всегда промахивается, падает с коня... 
   
   Синее вырывают у огненного... 
   
   Всадник кладёт голову на плаху, вновь и вновь, без устали, предлагая коварную сделку. Убей его -- и станешь им... 
   
   И Незнакомец вновь, как и прежде, как и всегда, опускает секиру рядом с головой Всадника. 

*** 
   
   "Ты неуязвим. Ничто не нанесёт тебе вреда. Я качаю в тебя мою силу, мою волю, мою защищённость. Любое сопротивление для тебя -- не более чем дуновение ветерка, чем подобострастное пресмыкание тёплого пламени. Да обратится оно тебе же во благо. Я отдаю тебе всё, как отдала бы себе. Я плачу тебе сторицей за всё, что ты делал, делаешь и будешь делать впредь. Моя благодарность не знает границ -- пусть так же безгранично будет и моё благословение!" 
   
   Сколько губ сейчас беззвучно шепчут эти слова, делясь друг с другом своей "защитой", своим "благословением" -- ради тех, кого не увидеть за раструбами иных пространств, воющих от урагана боя. Сколькие не выдерживают и скатываются по уступам Пирамиды, чтобы оставить -- каждый в своём мире -- опустевшую холодную оболочку для оплакивания близким... Скольким приходится вести освобождённых назад, в "убежище", возвращаться... 
   
   Столбы света хлещут в воронки. Чёрные щупальца крутят их, сплетаются с ними. 
   
   Нэфри не видела Нойро, он не видел её. Но в какой-то момент они словно срослись. Боль одного была болью другого. Страх одного был страхом другого. Сила одного была силой двоих -- и силой миллионов. Она это знала... 
   
   И вдруг его не стало -- ни боли, ни страха, ни силы. Щупальца ворвались через воронки и сбросили её с Пирамиды. 
   
   Пылающим комком Нэфри покатилась в бездну, а взамен ощутила его присутствие где-то рядом... 

*** 
   
   Нойро почувствовал, что его выдирают из него самого, с адской болью, искрами, воем... Его детский страх перед смертью был смешон пред лицом этой Смерти. 
   
   Опалённый её дыханием, кипящий, испаряющийся, тот, кто когда-то был Нойро, полетел в пропасть меж скалами. А внизу -- лишь беспробудная тьма. Полное растворение, небытие. Тьма чёрных звёзд... 
   
   Это его проклятье. Судьба вне судьбы... 
   
   Чёрную звезду в нём тянет, как магнитом, к чёрной звезде там, внизу, нигде... Она разрывает на части, растирает, размазывает по пустоте, испаряет... Вода обращалась в чёрный металл, перетекала во всепожирающее светило. Всё. 
   
   "Атавар ванта!" -- шипели звёзды. 
   
   "Атавар ванта!" -- прошипела в ответ расплавленная капля чёрного металла. 
   
   Свалка без конца и края. Вверху -- аспидное небо с нависшей в зените чёрной дырой. Лучи-хоботы, лучи-щупальца хлещут каплю, которая ещё находит силы сопротивляться полной ассимиляции со светилом. Это им он задолжал свою судьбу. Это у них он в плену. Теперь счёт предъявлен... 
   
   -- Я здесь! -- диссонансом завибрировало в смердящем воздухе, и щупальца отпрянули от кипящей капли, которую закрыла собою огненная роза, незваная, безумная огненная роза. 
   
   И металл перерождается в воду, окружает островок с розой, отсекает чёрные лучи взбесившейся материи. 
   
   -- Вспомни, вернись! 
   
   Память! 
   
   Память там -- лишь жалкий атрибут бытия, неверный и зыбкий. Память здесь -- непобедимое оружие и щит. Отними память -- отнимешь всё. У него едва не отобрали эту защиту. 
   
   Он ответил огненной розе своим "благословением". Свалка брезгливо подалась в сторону от моря с горящим островом посередине, и лучей-щупалец стало в тысячу раз больше. 
   
   -- Атавар ванта! -- прорычало аспидное небо. 
   
   Мощная, яростная волна взвилась в воздух, чтобы заглушить рёв, уничтожить сам его источник. 
   
   -- Атавар ванта! -- захохотала чёрная звезда, и он понял, что попал в её ловушку. 
   
   Волну сбило ураганным ветром. Вода прибывала, независимо от его желания. Он нёсся на островок. 
   
   Горящая роза в ужасе застыла под водяной горой. Верхушка волны замерла, словно сопротивляясь воле ветра, не выдержала, закрутилась пеной и обрушилась вниз. 
   
   Угасающее пламя извивалось в бешеном потоке. 
   
   -- Атавар ванта! 
   
   Волна в отчаянии смывала грязь, отбросы, нечисть. Но она не могла одного -- спасти жизнь умирающего цветка, ибо огонь и вода не существуют вместе. И огненной розы не стало, лишь прах её упал на омытую землю и тоже стал землёй... 

*** 
   
   Нэфри поняла всё. Она глядела снизу на гигантский водяной вал, вздыбившийся над нею в бесполезной попытке остановиться... 
   
   И затем всё пронзило лезвиями ледяной боли. Смерть, окончательная и полная. Здесь всё строже и жёстче, говорил Учитель. И она помнила его лицо. И она помнила себя, всё дальше и дальше в детство... И она помнила неподвижную стену перед глазами, свои сморщенные костлявые руки, впившиеся в ручки инвалидного кресла. "Отпустите!" -- кричала она тогда во тьму. И она помнила, как шла по карнизу, выбравшись из окна своей запертой комнаты, как бежала по каменным плитам башни, летела вниз... 

Сойдёт к тебе Хранитель Тьмы 

На плиты крыш твоей тюрьмы - 

Замри! 
   
   И она помнила строчки, которые писала чернильной ручкой в школьной тетради: 

...Но вселенским законом 

Мрак сменяется светом -- 

Мир, что льдами окован, 

Просыпается летом... 
   
   И она помнила лицо учительницы, увидевшей её рисунки и прочитавшей её стихи. Именно тогда её начали запирать, отчитывать молитвами, пичкать микстурами... 
   
   И она помнила ещё две жизни -- две страшных женских жизни, две страшных свои жизни, всё в обратном порядке. Всюду она страдала, горела, искала, всюду её гнали, связывали, пленяли. Всюду расплатой была смерть -- ранняя и жуткая. Смерть, притянутая ею самой... 
   
   И она помнила меч над головой, и указующий перст в чёрной бархатной перчатке, и свой зычный крик, и скрип седла, и бешеный галоп лошади под собой. Одним этим криком она поднимала полчища. Но это была не она. Это был мужчина, щедро одарённый Святым Дейтерием силой, волей, духом. Это был мужчина, принесший в этот мир море несчастий, страданий, войн. Это был мужчина, искушённый и принявший на себя больше, нежели мог унести простой смертный. Это была не её -- его -- жизнь... Вся жизнь перед провалом в бездну чёрной дыры. 
   
   И света больше не стало... 

*** 
   
   Он в отчаянии схватил пригоршню земли. Прах просыпался сквозь пальцы. Хохот чёрной звезды стал нестерпимым. 
   
   Нойро в бессилии упал на землю. Оно уже убило его. Оно тысячу раз убило его теперь... 
   
   "Выиграть сможешь, только вернув долг! И не забудь поблагодарить, от всего сердца поблагодарить!" -- вспыхнула Память. 
   
   Нойро смотрел на прах, оставшийся от огненной розы. 
   
   "...только вернув долг!" 
   
   Он тяжело поднялся на ноги. Притяжение планеты удвоилось... 
   
   Щупальце сшибло его в болото. Нойро покорно принял удар и даже не попытался выбраться из засасывающей трясины. Чёрная звезда упивалась своим триумфом. 
   
   Колючая опухоль тянет ко дну. 
   
   "...только вернув долг!" 
   
   Он пробивает грудь рукой, выдёргивает из себя шипящее чёрное сердце. Иглы тотчас превращаются в щупальца, обвивают кисть, ища путь назад. 
   
   -- Спасибо за твой подарок, Улах! -- и с этим криком Нойро запустил своим сердцем-опухолью в угольно-чёрное небо. -- Мне он уже не нужен... 
   
   Оно схватило подачку, будто голодный и алчный зверь. Всосало в себя. Нойро, готовый погрузиться в болотную жижу, успел увидеть, как небо начало давиться, дрожать. Всё как в его сне из той, полузабытой, жизни... 
   
   Взрыв невиданной мощности потряс планету отбросов. Мир раскололся. Болото сомкнулось над ним, и лишь за мгновение до этого в воздухе мелькнули золотые крылья. 

*** 
   
   Голые иссушённые скалы опадали под натиском городов, в иссечённом молниями сером небе метались птицы. 
   
   Незнакомец в своём чёрном плаще, как и прежде, стоял у бойницы гигантского замка. Этой войне не закончиться никогда, но бесплотные и никем не виданные покровители нынешнего боя были на стороне золотой рати. Жёлтый Всадник ненадолго отступил от стен крепости, однако ж, он обязательно вернётся, вернётся ещё не раз. И, возможно, когда-нибудь одержит окончательную победу... 
   
   Траур будет завтра. Многим не открыть своих глаз в мире форм и грубой материи. И та, и другая сторона понесла немалые потери во всех мирозданиях. И маленькая планетка Тийро -- не исключение... 
   
   Золотая птица Незнакомца метнулась к нему, уселась на кованое запястье, протяжно крикнула. Он оглянулся, вытянул в туман свободную руку и скорбно опустил накрытую чёрным капюшоном голову. 
   
   Раструб пространства выпускал наружу, к Пирамиде, столбы света. Воины возвращали струи "благословений" их обладателям в кругах синергизма. Возвращали и покидали город. Они никогда не увидят друг друга вне "тонкого" пространства. 
   
   -- Кристиан... 
   
   По плитам, весь в крови, волочил своё полумёртвое тело этот мальчик из вселенной Хаммона. Таким, в точности таким Незнакомец увидел его впервые в физическом мире. Когда кровь льётся здесь, это знак близкой, неминуемой гибели... 
   
   Не оборачиваясь, Элинор выхватил его из пространства. В коконе света Нойро стало тепло, смерть казалась такой желанной и спокойной, как никогда при жизни... 
   
   -- Помоги мне уйти... Туда, где нет памяти... Где нет ничего... -- попросил он Кристиана. -- Я уничтожил Нэфри... Помоги мне уйти отсюда... 
   
   -- Ответь мне, Нойро... Её смерть равна твоей смерти? 
   
   -- Зачем? -- простонал тот. -- Зачем говорить об этом? Просто раствори меня, если можешь это сделать... 
   
   -- Окончательная смерть прежней Нэфри равна твоей смерти? Если я скажу, что она искупила последствия своих деяний и нашла покой, ты по-прежнему будешь заклинать меня об этом? Зная, что другая Нэфри останется здесь оплакивать тебя? 
   
   -- Другая?.. Какая другая? 
   
   -- Совершенно другая. Новая. Та, которую она безуспешно искала в себе очень долго... 
   
   -- Так не бывает. 
   
   -- Мы не знаем и миллиардной доли того, что бывает. И если ты готов принять её новую, то просто скажи мне, что отказываешься от мыслей, только что произнесённых тобой в этом луче. Ибо если она будет новой, а ты остался прежним, я не хотел бы стать причиной ваших общих мучений. 
   
   -- Я отказываюсь... от мыслей... Я готов принять её любую. Даже просто увидеть... ещё хотя бы раз... Даже просто знать, что она где-то жива... 
   
   Незнакомец извлёк руку из тумана. В его ладони лежала горсть земли. Он повернулся к Нойро. Чёрный плащ, заклубившись тьмой, обволок фигуру целителя, золотая птица взлетела ему на плечо. Световой кокон погас, и молодой человек пошатнулся, но сделал шаг навстречу Элинору. 
   
   Когда плащ опал, Нойро увидел, что тот держит чьё-то неподвижное тело, накрытое пеленой тумана. Внимание из-под капюшона обострилось, проникло в него. Нойро протянул вперёд руки и принял невесомый дар. 
   
   -- Вода примиряет, Нойро... Я ведь говорил тебе, что вы повстречались неспроста. Ты сам сотворил свою судьбу, так что отныне только ты в ответе за свою жизнь, как и она -- за свою... Цените это, прошу вас. Вам нужен отдых... Мы увидимся, и очень скоро. Отправляйся туда, без оглядки отправляйся... 

*** 
   
   Нойро с трудом раскрыл свинцовые веки. Темнота, неподвижность, замогильный холод... Он лежал и долго не мог понять, где находится. Наконец кожа ощутила мягкость покрывала, глаза различили в темноте контуры предметов, повернулись в сторону окна. Звёзды, серп Юто... Дом... 
   
   Что было сном, что явью? 
   
   Мозг пронзило страшным осознанием -- что, если после смерти Нэфри всё остальное было сновидением, насмешкой судьбы, бредом? Не бывает повторения той же жизни, нет, не бывает. И не властна над этим природа и, тем более, Элинор. 
   
   Он долго не мог заставить себя двинуться. Что-то изменилось в душе, но сейчас всё сковывал ужас, не давая понять изменений. 
   
   Наконец Нойро смог дотянуться до выключателя ночника и тут же, после вспышки света, оттолкнуться и перевернуться на другой бок. Сердце дрожало и надсадно ныло. 
   
   Она была рядом. Но... холодная, безжизненная. Маленькая рука, сейчас словно выточенная из слоновой кости, с остановившейся кровью в венах, сжимала грудь. 
   
   Силы на осуществление порыва броситься к ней не осталось. Нойро лишь зацепил её плечо непослушными пальцами и прошептал: 
   
   -- Вернись! Я умоляю тебя, вернись! Какой бы ты ни была, какой бы ни стала теперь, я люблю тебя... Пожалуйста, пусть это не было сном... явись... 
   
   Показалось или её ресницы правда дрогнули в неверном свете маленького светильника? Молодой человек рванулся вперёд. Тело скололо ледяными иглами -- ведь ещё никогда ему не приходилось проводить в "третьем" состоянии столько времени. 
   
   Стиснувшая грудь рука Нэфри слегка разжалась, с её губ сорвался слабый стон, затем девушка медленно открыла глаза. Нойро уронил голову возле её плеча и расплакался. Слёзы жгли глаза и лились, лились, кипящие, вымывали всё изнутри. Это было и больно, и радостно. И такого с ним не происходило ещё никогда. 
   
   -- Ты... что? -- медленно спросила она, не в силах повернуть к нему лицо и скашивая в сторону Нойро лишь глаза. 
   
   Он только положил свою ладонь на её кисть и сжал пальцами. 
   
   -- Согрей... меня... Холодно... Там была волна, и я... кажется, я... умерла?.. 
   
   Нойро подскочил, поднял её, обнял и прижал к себе, надеясь, что сможет отдать ей своё тепло, заставить забыть о кошмаре, о волне, о чёрном хохочущем небе... 
   
   Нэфри закрыла глаза. Только что она брела по тёмному коридору, потеряв выход. Память вернулась к ней в этом беспробудном тоннеле, но куда нужно идти, девушка не знала. Едва вернулась память, вернулось и ощущение, вначале робкое, потом всё более привычное. Его она испытала в последний миг сознания, угасая на гребне чудовищной волны -- я больше не узница! Несмотря на тьму, несмотря на страх не отыскать выход, Нэфри продолжала проникаться этим сладким чувством осознания себя свободной, осознания себя Женщиной с её вечной силой, властью, любовью. Всё это было в ней и раньше -- и сила, и власть, и любовь, она не приобрела ни капли нового. Но то, как это воспринималось её душой ныне, было доселе не испытанным переживанием. 
   
   А затем послышался голос -- самый необыкновенный голос на земле, и только он мог вывести её из темноты. И Нэфри послушно, не раздумывая и ни секунды не сомневаясь, полетела навстречу этому голосу. Но лишь когда Нойро прижал её к себе, пытаясь согреть, она до конца осознала всё, и жизнь вернулась в окоченевшее тело. 
   
   Они оба молчали, глядя друг другу в глаза. 
   
   Нойро, едва сдерживая счастливый трепет внутри себя, поражался, как много она стала говорить теперь -- каждой чёрточкой лица, каждым взмахом ресниц, каждым движением. Он тоже хотел было что-то сказать, даже приоткрыл рот и вдохнул, но вместо этого их губы неожиданно повлекло друг к другу. Мгновение назад, после всего пережитого, поцелуи казались чем-то невозможным, слишком земным, слишком неуместным. Мгновение назад оба были слабы и беспомощны. И вот энергия, взявшись ниоткуда, хлынула в них, соединилась огненным кольцом. Нойро наслаждался тем, что нет мыслей ни о чём, что существуют лишь эти мгновения и они -- здесь, вдвоём, вместе... Никто не стоит за спиной, ничто не стискивает грудь, не грызёт израненную руку. 
   
   Нэфри вся без оглядки отдавалась новым ощущениям -- вкусу, запаху, звукам, чувствам от прикосновений... Откуда-то снизу гибкая, горячая волна поднималась к сердцу, заставляя его сладко замирать, томительно разливалась в животе, пульсировала. 
   
   И он откликнулся на призыв, ибо что происходило с нею, происходило и с ним. И Нойро тоже ощущал всё по-новому, всё, что в прошлой жизни воспринимал как данность, как обыденность, как набор привычных рефлексов. Всё было по-другому, до удивления по-другому... Словно в первый момент выхода на "серую пустошь", когда эта истома ещё не превратилась в охранную пытку для новичков. И всё расцветилось яркими красками... 
   
   -- Ты такой красивый сейчас! -- прошептала Нэфри. -- Скажи мне слова, которыми звал меня сюда... 
   
   Он приник к её уху и тихо-тихо, на грани слышимости, исполнил просьбу. Девушка застонала, прогнулась ему навстречу: 
   
   -- Я тоже... Я тоже... -- выдохнула она, впустила его в себя и, слившись с ритмом сладких конвульсий, сжала руками покрывало. -- Я то...же... 
   
   Но Нойро уже не слышал её... 
   
   Они шептались -- потом, перед восходом солнца, -- и снова забывали обо всём на свете, сплетаясь вместе, смеясь, вскрикивая. Шутливая возня переходила в новые ласки, поцелуи, стоны, шелест простыней... 

Эпилог 
   
   Пустыня Агиз оживала. К неприступной цитадели "ЦЕЮ" съезжались киарцы. Столько живых людей эти места не помнили со времён похода северного императора. Не все имели сегодня право входить внутрь, но многим было достаточно и чувства причастности, дерзновенности -- они посмели приблизиться к Стене, приблизиться, не ощущая благоговейного ужаса, впитавшегося в самую суть с молоком матери. Словно стена Тайного Киара рухнула, словно древний город преклонил колено перед горсткой смельчаков... 
   
   Пресса, телевидение, учёные, правительственные чиновники, президентский кортеж, бронефургоны охраны главы государства... 
   
   Клив Мартиус оглянулся на подъезжавшее такси, водитель которого явно из любопытства согласился везти пассажиров в такую даль. Солнце жарило вовсю. 
   
   Археолог не ошибся -- это были последние из их группы, Нэфри и Нойро. Усталые, сонные, но -- за полста шагов улавливалось -- безумно счастливые. Мартиус улыбнулся и порадовался за них в душе: расцвет чувств между двоими тешит глаз и сердце даже посторонних, а уж к Нэфри молодой археолог относился как к сестрёнке. 
   
   -- Мы, как всегда, опоздали! -- сообщила Нэфри и указала на Нойро. -- Это всё он! 
   
   Нойро пожал всем руки и обнял её за талию, мягко придвинул к себе. Невольные свидетели, как ни в чём не бывало, но с просветлённой улыбкой, тактично отвернулись. Только госпожа Исет-старшая чуть насмешливо посмотрела на дочь и журналиста. 
   
   -- День вчера выдался тяжёлый... -- сказал Гиадо. -- Всё давило. Никто не обратил внимания? 
   
   И все оживлённо подхватили эту тему, высказывая свои предположения. Отмалчивались, переглянувшись между собой, только Нойро, Нэфри и изрядно помятый Гэгэус. 
   
   Президент со свитой первыми вошли в двери главного корпуса ЦЕЮ. 
   
   -- Что-то нет Учителя... -- приподнявшись на цыпочках к уху Нойро, шепнула Нэфри. 
   
   -- Не сомневайся, он будет в нужную минуту, -- спокойно ответил он, устало щуря глаза. -- Смотри! 
   
   И через несколько мгновений из толпы появились Элинор и старый Хаммон. Люди расступались, перешёптываясь. До Нэфри долетело: "Мэр! Форгос! Гатаро Форгос!" Она огляделась, но нигде не увидела главу администрации Киара. 
   
   -- Ты видишь Форгоса? -- спросила она, выглядывая из-за спин и не наблюдая из-за небольшого роста даже Учителя и его спутника. 
   
   -- Ты никогда не обращала внимания, что Кристиан внешне очень похожи с мэром? 
   
   -- Нет! -- слегка возмутилась она такому кощунственному замечанию, а в следующий момент поймала себя на мысли, что они действительно похожи -- похожи, как братья-близнецы. 
   
   -- И я нет. Но многие смотрят на обложку. Это Учитель... 
   
   Нойро подхватил её и повёл к Элинору. Незнакомец улыбнулся им -- одними глазами. Но этот взгляд, адресованный лишь им двоим, сказал больше, чем слова всех языков мира. Элинор обнял их обоих, как и при первой встрече после процесса, а по толпе прошёл удивлённый ропот. 
   
   -- Нам пора, Хаммон, -- сказал врач. 
   
   -- Туда ещё не пускают никого, там президент... -- возразила Нэфри; в её сердце, как и в сердце Нойро сидела тупая игла предчувствия расставания. И ей хотелось оттянуть близость момента, когда Учителя не станет с ними. 
   
   Элинор прекрасно понял их, сочувствующе улыбнулся: 
   
   -- Мне тоже не хочется расставаться с вами... Но нам пора. 
   
   И они пошли вперёд, а народ перед ними беспрекословно расступался и освобождал дорогу. Человек из иной вселенной, ставший для Нойро и Нэфри лучшим другом в этом мире, тихо заговорил -- лишь для них двоих: 
   
   -- Я благодарен вам, что вы были со мной, я счастлив, что вы нашли себя и друг друга. Я благодарю и ваш мир, и всё, что со мною случилось здесь... Только тут я понял, что у меня есть дом, что я люблю его так же, как вы любите свои дома... Двадцать лет назад я не мог помыслить, что найду свою родину, будучи на чужбине, и буду искать с нею встречи. Вы тоже по достоинству оценили этой ночью то, что для вас казалось обыденным, верно? А теперь я скажу тебе одну вещь, Нойро. Пусть это будет несвоевременно, быть может, чуть раньше, чем ты сам понял бы это. Возможно, мне не представится больше случая сказать это для тебя... Запомни мои слова. Ваш мэр, Форгос -- это я, который однажды просто согласился на маленькое и безобидное предложение "бескорыстной" помощи. Будь чуток к этому. Между тобой и твоим отражением -- всего лишь шаг. Его нетрудно сделать, а вернуться невозможно. Никогда... 
   
   Нойро кивнул, и Элинор похлопал его по спине, уверенный, что его поняли. 
   
   -- Счастливы ваши звёзды. Всё в вас... 
   
   Коридоры, коридоры... Лестницы, уводившие их всё ниже в глубь земли. Стены, сложенные из гигантских, выщербленных временем, гранитных плит. 
   
   Склад, которым владельцы "ЦЕЮ" прикрывали существование трансдематериализатора, теперь был расчищен, и громадная комната обрела свой истинный, задышавший Тайной, вид. 
   
   Вдалеке -- что-то вроде алтаря, окружённого желобами с серебристым диском в центре. "Алтарь" был оцеплен музейными ограждениями. Президент и его свита удивлённо оглянулись на вошедших учёных. Эрхо Ноам приподнял брови, готовый спросить, что здесь делает господин Гатаро Форгос, но вовремя понял, что это вовсе не мэр. Глава государства тоже оценивал не по "обложке"... 
   
   До диска оставалось ещё шагов двадцать. "Как эшафот", -- мелькнуло в отчаянных мыслях Нойро, и он стиснул кулаки от противоречивого желания и остановить Элинора, и помочь ему обрести потерянную родину... 
   
   -- Нет, -- Элинор отпустил их плечи и взял из рук Хаммона каменную шкатулку. -- Я предпочёл бы считать это финишной прямой. "Благословите" меня, Нойро, Нэфри... 
   
   -- Конечно, Учитель... -- беззвучно прошептала девушка дрожащими губами и расплакалась. 
   
   Элинор не стал утешать её -- разве это имело смысл? 
   
   -- Мы в любом случае встретимся с вами, -- он встал на одно колено, опустил шкатулку на пол, раскрыл и вытащил оттуда пять шаров. -- Вы знаете и место, и время. 
   
   -- Когда? -- дуэтом воскликнули молодые люди. 
   
   -- День весеннего равноденствия, Радуга... 
   
   Мужчина выпрямился и посмотрел на своих друзей. И все, по очереди -- Мартиус, Лад, Сокар, Гиадо, Агатти-Нэфри Исет, Гэгэус и Нойро с Нэфри -- явственно ощутили горячее и крепкое рукопожатие. Все, кроме Нойро и Нэфри, стали переглядываться и удивлённо замечать, что соседи так же растеряны. А Элинор тем временем молча повернулся и пошёл к установке, сопровождаемый Хаммоном. И даже президент со спутниками отступили с дороги этого странного человека. 
   
   Нойро и Нэфри, и только они, слышали, как колотится сердце Незнакомца. В унисон колотились и их сердца. 
   
   Элинор поднялся на небольшое возвышение. В пяти местах вокруг диска в полу виднелись круглые, уходящие куда-то вниз, отверстия. Возле каждого, очищенный от песка и отмытый от грязи уборщиками корпорации, виднелся выбитый в камне знак -- две волнистые линии, диск с точкой в середине, ладья с надутым парусом, дерево и, наконец, человек с похожим на борону устройством в руках... 
   
   Шар голубоватого оттенка он опустил в лунку с волнистыми линиями. Грохоча, шар покатился куда-то вниз, под "алтарь". Бронзовый -- в отверстие с окружностью. Серебристый -- к ладье с парусом. Зеленоватый -- к дереву. И чёрный -- к человеку с бороной. Элинор, казалось, чувствовал их на ощупь -- он ни разу не взглянул на цвет, ни на мгновение не заколебался... 
   
   Хаммон стоял в ожидании, опустив плечи и голову. Все буквально затаили дыхание. 
   
   Установка издала глухой гул, словно ветер дул в раструб огромной воронки. И тут по залу прокатился выдох: диск внезапно осветился и отбросил отсвет на тёмный гранитный потолок, создавая колонну снизу доверху. Отражённый диск на потолке выделил три звезды, как их схематически изображали древние кемлины -- и, возможно, не только кемлины, но и те люди, что принесли в этот мир первые знания о его устройстве... 
   
   Не оглядываясь, Элинор и Хаммон вошли в этот луч, который тут же погас. На диске не осталось никого. 
   
   Ноги Нэфри подкосились, и она привалилась к боку Нойро. Журналист и сам недалёк был от того же, каждая мышца дрожала от напряжения. Убийственная тишина поглотила зал. 
   
   И в какой-то миг молодой человек понял, что больше ничего не будет. Никакого чуда не произойдёт, из устройства не выйдет никто. Догадка пронзила его как ледяной штырь, с головы до пят, в мыслях стало ясно и ровно. Им никогда не узнать судьбы Элинора. Никогда. И поэтому нужно считать, что он нашёл то, что искал. 
   
   Нэфри повернула голову, и Нойро с изумлением обнаружил улыбку на её лице. 
   
   -- Пойдём, -- сказала девушка. -- Не "никогда", а до первого дня весеннего равноденствия. До него не так уж много и осталось... Кажется, теперь я буду любить Новый год. Но встречать его мы не будем уже никогда... 
   
   И он благодарно поцеловал свою любимую. Да, до дня весеннего равноденствия чуть больше полугода... Они пролетят, и тогда... 
   
   Вокруг переговаривались люди... Высилась громада ЦЕЮ... Исходило жаром выцветшее небо... Палило солнце... Вертелась Галактика -- одна, вторая, миллиардная... И всё это тоже принадлежало чьему-то безграничному миру. 
   
   Самое ничтожное звено в замкнутой цепи станет превеликим. И так -- до бесконечности. Змей Уроборос из мифов маленького мира отшельника Кристиана Элинора всегда будет кусать себя за хвост...    
   
_________________________________________ 

ПРИМЕЧАНИЯ 
   
   Кромлех -- (от бретонского "crom" -- "круг" и "lech" -- "камень"), один из видов мегалитических построек времен неолита и главным образом бронзового века. Обычно состоит из огромных (до 6-7 м высотой), отдельно стоящих камней, образующих одну или несколько концентрических окружностей. Они опоясывают площадку, в середине которой иногда находится дольмен или менгир. Назначение кромлеха спорно. Согласно одной из теорий, кромлехи связаны с солнечным культом и являлись храмами солнца. 

   Deus ex machinа (лат. -- "Бог из машины"). Фразеологизм, пришедший к нам из Древних Греции и Рима. Когда коллизии греко-римских спектаклей заходили в тупик и распутать их обычным, логическим способом, не представлялось возможным, древние постановщики вводили в сюжет некое божество, которое появлялось на специальной, весьма странного вида машине и произносило вердикт, всё расставляя по местам. Ныне -- это синоним сверхъестественного, божественного вмешательства в человеческие дела, счастливого случая, неожиданного и чудесного разрешения очень запутанной проблемы. 

   Уроборос (егип. -- Ороборо, круг вселенной) -- змей, кусающий себя за хвост. Греки называли его также "Всё в одном". Уроборос -- эмблема цикла утраты и восстановления целостности, силы, которая вечно сама себя тратит и возобновляет, вечной цикличности, цикличности времени, бесконечности в пространстве, истины и познания в одном лице, соединения двух прародителей, андрогина, первобытных вод, тьмы, предшествовавшей творению, замкнутости вселенной в хаосе вод до прихода света, потенциала до его актуализации. 
   
КОНЕЦ.

Апрель -- август 2004 г.